Цена непослушания

      Седьмой день начался с того, что Антон проснулся от легкого шума за дверью. Он лежал неподвижно несколько минут, прислушиваясь к собственному телу. Горло по-прежнему саднило и болело при глотании, за ночь оно не прошло, а жаль. Голова была тяжелой, но уже не раскалывалась от пульсирующей боли. Самое главное — не было того всепоглощающего, огненного жара, который превращал вчерашний день в кошмар. Он с облегчением потянулся под одеялом, чувствуя, как ноют мышцы, но это была уже знакомая, почти привычная ломота во время болезни, а не изматывающая лихорадка.       Вчерашний день, к его счастью, прошел более-менее хорошо. После того жуткого утра и тяжелого разговора он проспал почти до вечера, прерываясь только на то, чтобы поесть и выпить горячий чай с лимоном и мёдом, который приносил Арсений, и принять таблетки от простуды. Температура, к огромному облегчению Антона, больше не поднималась до критических отметок, оставаясь на уровне 37.5. Арсений заходил проверять его каждые несколько часов, молча прикладывая ладонь ко лбу или ставя градусник, но больше никаких пугающих процедур не устраивал. Вечером он накормил Антона легким куриным бульоном и снова уложил спать.       Теперь же, на седьмой день, Антон с некоторой опаской, но уже без прежнего животного ужаса, откинул одеяло и сел на кровати. Голова слегка закружилась, но не сильно. Он медленно оделся в чистую, мягкую домашнюю одежду, которую Арсений аккуратно положил на стул вечером, и побрел на кухню.       Мужчина уже был там. Он стоял у плиты, помешивая что-то в кастрюльке. На столе стояли две тарелки с овсяной кашей, кусочками банана и ягодами, и две кружки: одна с чаем, другая — с кофе. Увидев Антона, он кивнул в сторону стола.       — Садись, завтрак готов. Как самочувствие?       — Нормально, — хрипло ответил Антон, садясь на свой стул. — Горло всё ещё болит. Тело ломит…       — Это нормально, за один день простуда не проходит, причём такая запущенная, — Арсений разлил кашу по тарелкам и сел напротив. Его взгляд был спокойным, деловым даже, можно сказать. — Сегодня тебе главное — продолжать отдыхать. Постельный режим обязателен.       Антон молча кивнул, принимаясь за кашу, даже не возникая. Она была теплой, мягкой и не раздражала больное горло. Они ели в тишине, прерываемой лишь тиканьем часов на стене. Антон украдкой наблюдал за братом. Тот выглядел сосредоточенным, но не напряженным. Вчерашняя вспышка болезни, казалось, осталась позади, и теперь Арсений вернулся к своей роли строгого, но заботливого «опекуна».       Закончив с кашей, Антон допил чай и автоматически потянулся за своей тарелкой и ложкой, чтобы отнести к раковине и помыть.       — Куда? — раздался спокойный голос Арсения. Антон замер с тарелкой в руках.       — Помыть за собой. Сам же всегда говоришь, чтобы я мыл за собой посуду…       — Поставь на место, — Арсений не повышая голоса, указал взглядом на стол. — Я сам помою. Твоя задача — идти в комнату и ложиться отдыхать. Постельный режим я отменять не собирался.       Антон нахмурился. Ему не хотелось чувствовать себя совершенно беспомощным истом, который даже за собой помыть и убрать не может.       — Да я быстро, — он попытался возразить, но голос звучал слабо и сипло. — Я же не из сахара сделан.       — Антон, — Арсений отложил свою салфетку и посмотрел на него прямо. В его глазах не было гнева, но была та самая непоколебимая твердость, которую Антон уже научился узнавать. — Поставь тарелку и иди в комнату. Это не обсуждается. Или мне нужно напомнить тебе, что бывает с мальчиками, которые не слушаются врачебных предписаний и пытаются геройствовать?       Угроза прозвучала, но странным образом — не жестко, а почти по-отцовски, с легким, едва уловимым оттенком усталой ласки, будто он говорил с капризным ребенком, а не с подростком. В ней не было злости, лишь констатация факта: правила установлены для твоего же блага, и нарушать их не стоит.       Антон задержал взгляд на серьезном лице брата, ища хоть какую-то слабину. Не найдя её, он с легким вздохом послушно поставил тарелку обратно на стол.       — Ладно, — буркнул он, чувствуя себя одновременно и обиженным, и почему-то немного согретым этой навязчивой заботой.       — Умница, — коротко кивнул Арсений, и в его голосе снова появились обычные, нейтральные нотки. — Иди, ложись. Потом занесу тебе чай с мёдом и лекарство.       Антон кивнул и, развернувшись, побрел в свою комнату. Он чувствовал себя уставшим, разбитым, но уже не таким несчастным и запуганным, как вчера. Или это потому, что Арсений пока не включил режим доктора или надзирателя?       Стены комнаты, которая всего неделю назад казалась ему тюрьмой, теперь ощущались как небольшое, но надежное убежище. Он добрался до кровати, скинул тапочки и улегся под одеяло, уставившись в потолок.       За окном светило солнце, и доносились звуки просыпающегося города. Где-то там была его обычная жизнь, друзья, улица. А здесь был он, прикованный к постели простудой и строгим распорядком старшего брата. Но почему-то сейчас это не вызывало в нем прежнего бунтарского протеста. Было тихо, спокойно и… безопасно. Он закрыл глаза, прислушиваясь к доносящимся с кухни звукам мытья посуды — ровным, размеренным, уверенным. Такие же, как и сам Арсений. Строгий, требовательный, иногда пугающе решительный, но сейчас он казался очень добрым, мягким, заботливым и ласковым. Очень непривычно…

***

      Прошло около двух часов. Антон дремал, погруженный в тяжелый, болезненный полусон, где реальность смешивалась с обрывками мыслей и воспоминаний о вчерашнем дне. Внезапно скрипнула дверь. Он мгновенно открыл глаза, сердце на мгновение замерло в привычной тревоге.       На пороге стоял Арсений. В одной руке он держал кружку, от которой поднимался душистый пар, а в другой — знакомый до ужаса градусник. Но это было не самое страшное. В кармане его темных домашних штанов угадывался четкий, прямоугольный контур чего-то… Антон приподнялся на локте, пытаясь разглядеть, что это, но тщетно. Его воображение, разбуженное вчерашним кошмаром, немедленно нарисовало упаковку с таблетками, упаковку ампул или, что хуже всего, упаковку с новым шприцом.       Арсений молча подошел к кровати и протянул градусник.       — Померим температуру.       Антон нехотя взял холодный предмет. Мысль снова ощутить этот неприятный холод под мышкой и услышать пугающие цифры заставила его внутренне съежиться.       — Может, не надо? — слабо попытался он возразить. — Я и так чувствую, что лучше. Голова почти не болит.       Взгляд Арсения стал чуть тяжелее, в уголках губ появилась знакомая твердая складка.       — Антон, давай ты не будешь опять мне перечить и пререкаться? Поставь градусник. Лучше это тебе сделать самому или я возьму ректальный.       Угроза, пусть и произнесенная ровным, даже усталым тоном, сработала безотказно. Антон, сжавшись, сунул градусник под мышку и прижал руку к телу, уставившись в одеяло. Он сидел, напряженно ожидая, чувствуя, как холодный наконечник постепенно согревается.       И тут Арсений потянулся к тому самому карману. Зная его, там может быть всё что угодно. Неужто опять что-то медицинское? Опять будет больно?       Сердце Антона ёкнуло и забилось с бешеной силой. Он невольно отпрянул к изголовью кровати, глаза расширились от ужаса. Нет, только не это снова. Он не выдержит. Он готов был заплакать, умолять, обещать что угодно…       Но вместо шприца или пузырька с лекарством из кармана появился… его телефон. Тот самый, который Арсений забрал в качестве наказания и который Антон уже и не надеялся увидеть в ближайшие дни недели.       Арсений держал аппарат в руке, глядя на растерянное, испуганное лицо брата.       — Успокойся, ничего я с тобой пока делать не буду, — он усмехнулся. — Вижу, напугал тебя вчера конкретно.       Антон молчал, не в силах вымолвить ни слова, все еще не веря своим глазам. Он переводил взгляд с телефона на лицо брата и обратно.       Арсений вздохнул и положил телефон на одеяло рядом с Антоном.       — Держи. Нехорошо человеку во время болезни еще и скучать, расстраиваться. Надеюсь, что больше ты не будешь плохо себя вести и мне не придется снова забирать у тебя телефон. Правила остаются те же: три часа в день. Помни, что тебе нужен отдых, а не нагрузка на глаза и голову.       Антон медленно, почти неверующими пальцами потянулся к телефону. Он был выключен. Он ощущал его холодный, знакомый корпус. Это был кусочек его прежней жизни, его свободы, его связь с миром за пределами этой комнаты и этой болезни.       — Спасибо… — прошептал он хрипло, все еще не поднимая глаз на брата. В его душе боролись недоверие, остаточный страх и какая-то новая, непонятная теплота.       В этот момент градусник под мышкой противно запищал. Антон вздрогнул, вынырнув из оцепенения. Арсений протянул руку, и младший брат молча, уже без возражений, отдал ему прибор.       Арсений поднес его к свету, внимательно изучил ртутный столбик и кивнул, казалось, удовлетворенно.       —Тридцать семь и три. Уже лучше, — он положил градусник на тумбочку и указал на кружку. — Пей, пока горячее. Чай с лимоном и медом. Потом еще одну таблетку выпьешь.       И с этими словами он развернулся и вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой.       Антон сидел, сжимая в одной руке свой телефон, а другой потянувшись за теплой кружкой. Он прижал смартфон к груди, словно дорогой трофей или талисман. В голове было всё спутано. Строгий, почти деспотичный брат, который всего вчера не гнушался самыми жесткими методами, сегодня вернул ему телефон просто потому, что «нехорошо скучать во время болезни».       Он сделал глоток чая. Теплая, сладковатая жидкость мягко обволакивала больное горло, принося облегчение. Он включил телефон. Экран загорелся, показывая низкий заряд батареи и несколько пропущенных сообщений от друзей. Обычная жизнь. Она была прямо здесь, в его руках.       Он не стал сразу открывать соцсети или игры. Он просто сидел, держа телефон, и пил чай, слушая доносящиеся с кухни звуки. И впервые за все семь дней мысль о том, что он «живёт с Арсением», не вызывала тошнотворной грусти или злости. Было все так же странно, непонятно и порой страшновато, но теперь в этой картине появился новый, очень неожиданный штрих.       До обеда Антон провел в своей комнате. Он не стал играть на телефоне, просто листал ленту социальных сетей, отвечал на сообщения друзей, которые интересовались, куда он пропал. Отвечал уклончиво: «заболел, ничего серьезного». Мысли путались. Он чувствовал себя немного виноватым перед Арсением за свой утренний испуг и недоверие. Эта непрошенная, навязчивая забота всё ещё вызывала внутренний протест, но уже не такой яростный. Он поймал себя на том, что прислушивается к шагам за дверью, и это чувство — ожидание и одновременно легкая тревога — было совершенно новым и странным.       Вскоре в комнату со стуком вошел Арсений. Он стоял на пороге, его взгляд был спокоен и деловит.       — Обед готов. Пойдём кушать. Хорошо себя чувствуешь? Или тебе сюда принести?       — Я… я сам — поспешно сказал Антон, откладывая телефон. Лежать и ждать, когда тебя обслужат, как маленького, казалось ему сейчас проявлением слабости.       — Тогда пойдём, пока макароны не остыли, — бросил Арсений и вышел, оставив дверь открытой.       На обед действительно были макароны. С отварной куриной грудкой и лёгким соусом на основе сливок — ничего раздражающего или слишком тяжелого для больного желудка. Ели молча. Арсений спросил ещё раз о самочувствии, на что Антон снова буркнул «нормально». Казалось, брат искал какие-то слова, но в итоге так ничего и не сказал, погрузившись в собственные мысли.       Поев, Антон снова, уже почти рефлекторно, потянулся за своей тарелкой.       — Я помою.       — Поставь в раковину. Я сам, — Арсений уже вставал из-за стола, собирая свою посуду. Его тон не допускал возражений. — Иди, отдыхай. Не заставляй меня повторять дважды.       Антон послушно поставил тарелку в раковину и замер на месте, глядя, как брат включает воду. Он мялся с ноги на ногу, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Желание, которое зрело в нем всё утро, теперь требовало выхода.       — Арсений… — его голос прозвучал тихо и неуверенно.       Мужчина выключил воду и обернулся, вопросительно подняв бровь.       — Что-то не так?       Антон потупил взгляд, сжимая и разжимая пальцы. Сказать было страшно. А вдруг он рассердится? Сочтет это за слабость или, того хуже, за непослушание?       — Я… э-э…       — Антош, — Арсений вытер руки полотенцем и скрестил руки на груди. Его взгляд стал внимательнее, но строгость не приобрёл, — Говори как есть.       Этой фразы, произнесенной твёрдо, но без злости, оказалось достаточно.       — Позвони им… пожалуйста… — выдохнул Антон, и голос его дрогнул. — Позвони маме… папе… Я очень хочу с ними поговорить… Ну пожалуйста…       Он умолял, глядя на брата полными отчаянной надежды глазами. Может быть, они услышат, как он скучает? Может, они скажут Арсению, что всё, хватит, вези его обратно? Может, мама скажет ему ласковое слово, которого ему так не хватало?       Арсений смотрел на него несколько секунд, его лицо было непроницаемым. Казалось, он взвешивает все «за» и «против». Наконец он кивнул.       —Успокойся. Зачем так разволновался? Мы можем позвонить. Идём в гостиную.       Облегчение, сладкое и всепоглощающее, волной накатило на Антона. Он едва сдержался, чтобы не броситься обнимать брата, ограничившись лишь кивком и поспешно последовав за ним.       Арсений взял свой телефон, нашел в контактах «Майя» и нажал кнопку вызова, включив громкую связь. Раздались длинные гудки. Антон замер, вцепившись в край дивана, сердце колотилось где-то в горле.       — Алло, Арсений? — послышался знакомый, беспокойный голос матери.       —Мама, привет, — спокойно ответил Арсений. — Как у вас дела? Как папа?       — Да всё хорошо, сынок, работаем. А что такое? С Антоном всё в порядке? — её голос сразу же стал напряженным.       Антон невольно сглотнул. Они сразу о нём.       — Всё в порядке. Он здесь, он хочет с тобой поговорить, — Арсений посмотрел на брата и жестом показал, чтобы тот брал трубку. Вернее, просто сказал: «Говори, мама тебя слышит».       Антон наклонился к телефону, лежавшему на столе.       —Мам? — его голос прозвучал сипло и неуверенно.       — Антон! Как ты? Как самочувствие? Арсений сказал, ты заболел? Температура есть? Горло болит? — посыпался поток вопросов, и в её голосе действительно слышались искренние тревога и забота.       Это обнадёжило.       — Да я… уже лучше… — начал он, но потом его прорвало. — Мам, я так хочу домой! Забери меня, пожалуйста! Арсений сказал, что как выздоровею, так сразу, но я уже почти здоров! Правда! Забери меня сегодня, ну пожалуйста! Я буду хорошим, я обещаю… — он говорил быстро, захлебываясь, умоляя, надеясь на поддержку, на то, что мама вступится за него.       На той стороне линии наступила короткая пауза. Затем послышался голос матери, мягкий, но твёрдый.       —Антош, милый, нет. Ты же заболел, тебе нужно лечиться. Арсений о тебе хорошо позаботится, он всё умеет. Выздоровеешь — он тебя и привезёт. Мы же договорились.       Сердце Антона будто упало и разбилось где-то в районе желудка. Он не ожидал такого прямого отказа.       — Но мама… — его голос задрожал от обиды и непонимания. — Я же тут один… Мне тут… не очень… Он меня… — он бросил взгляд на Арсения, который внимательно слушал, с каменным лицом, и не посмел договорить «он меня наказывает. Он строгий. Мне страшно». — Я просто хочу домой! Почему вы не хотите меня забрать? Вы что, совсем не скучаете?!       — Антон, не говори ерунды, конечно, скучаем! — в разговор вмешался голос отца, который, видимо, взял трубку. — Но мы взрослые люди и понимаем, что тебе сейчас нужен покой и лечение. Домой ты вернешься здоровым. Это лучше для тебя.       — Это не для меня лучше! Это вам лучше! Вам так спокойнее, что я с глаз долой! — вырвалось у Антона, обида и злость застила глаза. Предательство! Они его предали! — Вам лишь бы скинуть меня на него! Я вам не нужен больной, да? Может, не нужен вам вообще?!       — Антон! — раздался резкий, властный голос Арсения. Его низкий голос заставил младшего брата вздрогнуть и замолчать. — Немедленно извинись перед родителями. Снизь тон. Ты не имеешь права с ними так разговаривать.       Антон замер, стиснув зубы. Пару слезинок злости и бессилия выступили на глазах. Он видел суровое, непреклонное лицо брата и слышал гробовое молчание в трубке.       — Извинись, — повторил Арсений, и в его голосе не осталось и капли снисхождения. — Сейчас же.       Давить на родителей и умолять их, чтобы они его забрали, было бесполезно. Да и Арсений навряд ли отвезёт раньше указанного времени. Антон понял это по тону брата. Он сглотнул комок в горле и прошипел в телефон, почти неразборчиво:       — Извините…       — Громче и внятнее, — немедленно потребовал Арсений. — Чтобы было слышно.       — Извините! — почти выкрикнул Антон, ненавидя в этот момент всех: и родителей, и брата, и самого себя. Но получил легкий подзатыльник.       — Хорошо, — коротко сказал Арсений, его взгляд смягчился. Он взял телефон. — Мама, папа, извините его. Он ещё не совсем понял, как нужно общаться, но ничего, мы это исправим, — посмотрел на испуганного Антона. — Не переживайте, у нас всё под контролем. Перезвоним позже.       Он быстро попрощался и положил трубку. В гостиной воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Антон сидел, сгорбившись, уставившись в пол. Его надежды рухнули в одно мгновение. Он получил чёткий и ясный ответ: его здесь оставят, пока Арсений не сочтёт нужным. Родители были полностью на стороне старшего брата.       Он чувствовал себя абсолютно одиноким, преданным и покинутым. И самым ужасным было то, что сбежать ему было некуда.       — Ну и что это было? — наконец заговорил Попов.       — Ничего, — буркнул мальчик и отвернулся, смахивая предательские слёзы обиды с щек.       — А если честно?       — Я хочу домой. Они предатели, сбагрили меня к тебе и всё! Ты сейчас скажешь: «В чём проблема просто остаться тут и лечиться?». Так вот я сразу скажу, я боюсь! Мне страшно тут находиться! Я хочу домой… — голос стал жалобнее. — Дома я хотя бы в безопасности и могу не переживать, что в любой момент ко мне зайдут в комнату с чем-то ненавистным, причинявшим боль, — Антон смотрел на брата, уже даже не пытаясь остановить предательские слёзы.       — Ну и чего ты плачешь? Температуру нагонишь и что делать-то будем? Вытирай давай слёзки, — не дождавшись действий со стороны мальчика, Арсений сам вытер большим пальцем влагу с его щек. — Я понимаю, что тебе страшно и ты боишься, но а по-другому никак. Ну вот смотри, если я тебя всё же и отвезу домой, то ты закроешься в комнате и никому не будешь даваться. Будешь молчать родителям о своём самочувствии, тем самым заболевая ещё больше, так как лечиться ты не будешь сто процентов. Пойдут ухудшения, — объясняет Арсений парню. — И такая простуда перейдёт во что-то похуже. Тебе будет становиться всё хуже и хуже. Хуже настолько, что тебя увезут на скорой в больницу. И если сейчас ты лечишься таблетками и иногда маленькими укольчиками, которые нужны, чтобы сбить высокую температуру, то в больнице тебе будут ставить уколы два-три раза в день на протяжении всей недели. И ещё шанс очень велик на то, что тебе могут ставить уколы с витаминами для укрепления здоровья. Тебе оно надо? Не лучше сейчас совсем чуть-чуть потерпеть, зато через несколько дней быть здоровым и вернуться домой? Или лучше итог с больницей?       Антон слушал, и с каждым словом Арсения его надежда таяла, а груз реальности становился всё тяжелее. Картина, нарисованная братом, была ужасной и… абсолютно правдивой. Он знал себя. Он именно так бы и поступил: закрылся бы в комнате, терпел, скрывал, пока не станет совсем плохо. Мысль о больнице, об уколах по несколько раз в день, заставила его внутренне содрогнуться. Его собственное упрямство оборачивалось против него, и выхода не было.       — Нет… это не надо… — выдохнул он, и голос его снова предательски задрожал, пробиваясь сквозь слезы. — Я не хочу в больницу… Но я и тут не хочу! Я не знаю, что делать! — Он закрыл лицо руками, плечи его тряслись от беззвучных рыданий. Он чувствовал себя в ловушке, загнанным зверьком, и от этого было невыносимо горько и страшно.       Арсений смотрел на него несколько секунд, его строгое выражение лица наконец смягчилось, уступив место пониманию и даже жалости. Он не стал ничего больше говорить. Вместо этого он просто подошёл, обнял младшего брата за плечи и притянул к себе. Антон сначала напрягся, но потом его тело обмякло, и он уткнулся лицом в плечо брата, тихо плача от обиды, бессилия и страха.       — Всё, успокойся, всё, — тихо и ласково говорил Арсений, легонько похлопывая его по спине. — Никто тебя в больницу не отправит, если ты будешь слушаться и лечиться здесь. Всё будет хорошо. Просто нужно потерпеть совсем немного. Не плачь, солнце, температура поднимется.       Он держал его так, пока рыдания не стали тише, а потом и вовсе не стихли, сменившись прерывистым, но уже более ровным дыханием. Антон просто сидел, истощённый эмоционально, чувствуя странное успокоение от этого крепкого, уверенного объятия.       — Ладно, хватит на сегодня, — наконец сказал Арсений, аккуратно отпуская его. — Иди в комнату, полежи, отдохни.       Антон молча кивнул, не поднимая глаз, и, пошатываясь, побрёл в свою комнату. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. Он рухнул на кровать, накрылся одеялом с головой и почти сразу провалился в тяжёлый, беспокойный сон, где смешались образы шприцев, строгих лиц родителей и тёплого, успокаивающего объятия.

***

      Прошло несколько часов. Вечерние сумерки закрашивали небо за окном в сиреневые тона. В квартире стало тихо. Арсений, закончив свои дела, посмотрел на время и решил, что пора будить брата для ужина и вечерних лекарств.       Он тихо вошёл в комнату. Антон спал, повернувшись к стене, одеяло сползло на пол. Его дыхание казалось ровным, но слишком громким и немного хриплым. Арсений нахмурился. Он подошёл к кровати, чтобы поправить одеяло, и лёгко, почти невесомо, положил руку на плечо брата, чтобы его разбудить.       Кожа под тонкой тканью майки была обжигающе горячей.       Тревожная искра мгновенно пронзила Арсения. Он быстро приложил ладонь ко лбу спящего. Жар был сильным и сухим. Антон застонал что-то невнятное от прикосновения, но не проснулся.       — Антон, — твёрдо позвал Арсений, уже сильнее потряхивая его за плечо. — Просыпайся. Ты плохо себя чувствуешь?       Мальчик с трудом открыл глаза. Они были мутными, лихорадочно блестящими в полумраке комнаты. Он попытался сфокусироваться на брате.       — Голова… раскалывается… — просипел он. — И холодно… очень холодно…       Арсений сдержал поток ругательств на всю эту ситуацию. Всё было ясно без слов. Температура снова подскочила, и сильно.       — Наплакал ты себе температуру…Лежи, не двигайся, — приказал он коротко и вышел из комнаты, чтобы вернуться через минуту с аптечкой и уже знакомым Антону электронным градусником. — Держи, поставь, — он вручил прибор младшему, который взял его дрожащими, непослушными пальцами.       Пока Антон, покорный и полубессознательный, выполнял указание, Арсений отошёл к письменному столу, куда поставил аптечку. Он встал к брату спиной, полностью закрывая собой обзор. Температура, он уверен на все сто, не маленькая, поэтому действовать надо быстро.       Антон, тупо глядя в его спину, слышал знакомые, леденящие душу звуки. Шуршание вскрываемой бумажной упаковки. Лёгкий щелчок открывания металлической крышечки ампулы. Тихое, но отчётливое шипение – это игла шприца протыкала резиновую пробочку на бутылочке с лекарством жаропонижающего. Затем лёгкий скрежет – он вскрыл ещё одну ампулу. Звук перемешивания жидкости. Тихие щелчки поршня шприца, когда Арсений набирал в него готовое лекарство, выпуская пузырьки воздуха.       Каждый звук был для Антона ударом молотка по наковальне его страха. Он сидел, вцепившись в одеяло, чувствуя, как по спине бегут мурашки, а желудок сжимается в холодный комок. Он пытался заглянуть, приподняться, увидеть хоть что-то, но широкая спина брата мешала хоть что-то увидеть. Его воображение уже рисовало самые страшные картины. Нет, только не это… опять… Я же всё делал, как он сказал… Почему опять? Он же обещал, что будет лучше… Он обманул… Или это я виноват? Я плакал, нервничал… Наверное, поэтому температура поднялась… Это я сам во всём виноват, и теперь меня снова будут…       Мысли путались, сливаясь в один сплошной ком паники. Он ненавидел эти звуки. Ненавидел свою слабость. Ненавидел болезнь. Больше всего на свете он сейчас ненавидел тот шприц, который, он знал, уже наполнен и готов к применению. Который даже не надо было видеть, чтобы понять, что это то, о чём он думает.       В этот момент градусник под мышкой противно запищал.       Арсений обернулся. Его лицо было сосредоточенным и непроницаемым. Он подошёл, взял градусник и поднёс к свету. Его брови резко пошли вниз, губы сжались в тонкую твёрдую линию. Он молча показал дисплей Антону.       Яркие красные цифры были безжалостны: 39.4.       — Вот видишь, до чего себя довёл, — тихо, но с нескрываемым укором сказал Арсений. — Весь день геройствовал, нервничал, плакал. Температура так не уходит, Антош. Она возвращается. Вот зачем надо было так нервничать, а? Ну Антош…       Он положил градусник на тумбочку и повернулся обратно к столу, к тому, что лежало там, прикрытое салфеткой. К тому, что ждало своего часа.       Антон не мог отвести от него глаз. Его дыхание участилось.       Арсений вздохнул, глубоко и устало. Он взял со стола приготовленный шприц и проспиртованную ватку, но вместо того, чтобы сразу подойти, аккуратно положил их в карман своих домашних штанов. Пусть брат не видит, лишний раз не пугается. Он подошел к кровати и сел на край.       — Антон, — его голос был спокойным, но твердым, без тени сомнений. — Температура критическая. Нужно сбивать, и быстро. Таблетки сейчас не подействуют, придется колоть укол. Переворачивайся на живот.       Фраза прозвучала как приговор. Антон замер, а потом резко, испуганно, замотал головой, прижимаясь спиной к стене.       — Нет! — его голос сорвался на визгливый, испуганный фальцет. — Нет, только не это! Я не буду! Не надо укол! Я выпью таблетки, две, три, сколько скажешь! Только не укол, пожалуйста!       — Антон, так надо, — Арсений говорил терпеливо, но в его тоне уже появились стальные нотки. — Ты же сам только что видел цифры. 39.4 градусов. Таблетки сейчас просто не усвоятся, ты всё вырвешь или они не успеют подействовать. Это единственный быстрый способ помочь тебе. Переворачивайся.       — Нет! Я не хочу! Я боюсь! Это больно! — Антон затопал ногами под одеялом, отпихиваясь от брата, его дыхание стало частым и прерывистым, паника нарастала, сжимая горло. — Уйди! Оставь меня в покое! Не трогай меня… пожалуйста…       — Антон, последнее предупреждение, — голос Арсения понизился, стал опасным и мерным. — Перевернись сам. Я не хочу применять силу. Ты и так себя плохо чувствуешь.       Но мальчик не слушал. Истерика и страх полностью захватили его. Он продолжал бить ногами по матрасу, отворачивался, прижимаясь к стене, словно пытаясь провалиться сквозь неё.       Терпение Арсения лопнуло. Он не мог больше ждать, глядя, как болезнь берет верх.       — Хорошо. Значит, так.       Он двинулся быстро и решительно. Одной рукой он твердо, но без жестокости, взял Антона за плечо, а другой – за бедро и перевернул его на живот, несильно прижимая к матрасу. Антон взвыл от протеста и беспомощности, пытаясь вырваться, забрыкался, но силы были неравны, а слабость от болезни делала его сопротивление жалким и неэффективным.       — Ну не трогай меня… пожалуйста. Прошу…       — Лежи смирно, Антош! — раздался резкий, властный голос прямо над ухом. — Сейчас же успокойся. Или хочешь, чтобы стало ещё хуже? Хочешь, чтобы всё дошло до вызова скорой? Чтобы ещё кто-то тебя держал и колол?       Угроза подействовала. Мысль о том, что здесь может появиться кто-то чужой и увидеть его в таком унизительном и беспомощном положении, тем-более ещё какие-то врачи, заставила Антона затихнуть. Он перестал брыкаться, но всё его тело напряглось до дрожи. Он судорожно всхлипывал, уткнувшись лицом в подушку, в которой тонули его крики и рыдания. Он ненавидел это. Ненавидел свою слабость, ненавидел болезнь, ненавидел брата в эту секунду. Да не трогай меня-я…       Он чувствовал, как рука Арсения твёрдо легла ему на поясницу, прижимая и успокаивая одновременно. Затем пальцы зацепили резинку его мягких спортивных штанов и трусов и одним уверенным движением приспустили их чуть ниже, обнажая верхнюю часть ягодицы. Воздух коснулся кожи холодным прикосновением, заставив его снова вздрогнуть.       — Сейчас будет холодно и немного щиплет, — прозвучал ровный, почти отстранённый голос Арсения, голос доктора, а не брата.       Послышалось лёгкое шуршание, в следующий момент ледяной, резкий запах спирта ударил в нос, а вслед за ним – холодное, мокрое прикосновение ватки к коже. Антон зажмурился ещё сильнее, вжимаясь в подушку, его пальцы вцепились в простыню. Всё его тело напряглось в ожидании боли.       Он услышал лёгкий щелчок, который Арсений сделал пальцем по корпусу шприца, чтобы вытеснить остатки воздуха. Сердце Антона бешено заколотилось, готовое выпрыгнуть из груди.       — Расслабься, — тихо скомандовал Арсений. — Не напрягай мышцу.       Но расслабиться было невозможно. Всё его тело было одним сплошным комком напряжения и страха.       Он почувствовал лёгкий укол, резкий и точный. Боль была острой, но короткой, гораздо менее страшной, чем он себе сейчас представлял в своих кошмарах. Гораздо хуже было то, что последовало дальше – медленное, давящее, распирающее ощущение, когда прохладное лекарство постепенно входило в мышцу. Это было странно, неприятно, больно и пугающе.       — Тише, тише, всё хорошо, — голос Арсения снова звучал рядом, тихо и успокаивающе. Его свободная рука нежно гладила Антона по спине, по волосам. — Молодец, всё почти закончилось. Потерпи ещё чуть-чуть.       Антон тихо плакал в подушку, слыша собственные подавленные всхлипы. Боль уже почти утихла, сменившись просто неприятным давлением. Наконец, он почувствовал, что игла вышла, и сразу же на место укола легла та же прохладная, спиртовая ватка, которую Арсений прижал пальцем.       — Всё, готово, — объявил Арсений, и в его голосе явственно послышалось облегчение. — Всё кончено. Держи ватку, прижимай немного.       Он вложил пальцы Антона в ватку, чтобы тот сам прижимал её к месту укола, а сам тем временем ловко и быстро подтянул ему обратно одежду, прикрыв замёрзшую и вздрагивающую кожу.       Только тогда Арсений перевернул брата обратно на спину. Лицо Антона было мокрым от слёз, красным и заплаканным, глаза полными обиды и страдания. Он не смотрел на брата, уставившись в потолок и прерывисто дыша.       Арсений не стал ничего говорить. Он просто сел рядом, взял его на руки, прижал к себе, позволяя тому уткнуться мокрым лицом в свою грудь. Антон сначала напрягся, но потом его тело обмякло, и он разрыдался уже по-настоящему – не от боли, а от перенесённого страха, унижения и беспомощности.       — Тихо, тихо, всё уже позади, — Арсений гладил его по спине, по голове, качал немного, как маленького. — Молодец, что потерпел. Всё хорошо. Скоро лекарство подействует, и тебе станет легче. Всё уже закончилось.       Он повторял это снова и снова, тихим, успокаивающим голосом, пока рыдания не стали тише, а потом и вовсе не стихли, сменившись глубокими, прерывистыми вздохами. Антон просто лежал в его объятиях, безвольно и покорно, ища защиты и тепла у того, кто только что причинил ему боль.       Прошло минут десять. Арсений не отпускал его, продолжая мягко покачивать и гладить. Он чувствовал, как дрожь в теле брата постепенно утихает, а дыхание становится более ровным и глубоким. Напряжение и страх медленно отступали, уступая место истощению и накрывающей волне усталости от лекарства и эмоциональной встряски.       — Спи, солнышко, — прошептал Арсений, чувствуя, как тело Антона становится тяжелее и расслабленнее. — Спи, мой хороший. Всё будет хорошо.       Антон не ответил. Его ресницы, ещё мокрые от слёз, слиплись. Дыхание окончательно выровнялось и стало глубоким. Он уснул – крепким, исцеляющим сном, в безопасности братских объятий, пока Арсений всё ещё сидел рядом, не отпуская его, охраняя его покой.