Цена непослушания

      Шестой день. Антон живёт с Арсением уже шестой день… От этого осознания становится грустно и тошно.       Антон сейчас лежит на кровати и молится на хорошее самочувствие. Горло продолжает болеть, голова тоже. К этому всему ещё прибавилась сильная ломота в теле, усталость и, возможно, температура, так как Антону жарко. Но он, конечно, очень надеется, что это всего лишь лето решило так над ним поиздеваться и повысить свои градусы до невозможной жары. Почему, почему оно не проходи-ит?       К слову о вчерашнем наказании, задница болит, не сильно, но болит. Хоть мазь и немного помогла, но до конца, конечно же, не сняла боль.       Антон встал. С каждой секундой, проведенной в вертикальном положении, ему становилось только хуже. Голова раскалывалась от пульсирующей боли, горло саднило так, будто его натерли наждачной бумагой, а все тело ныло и ломило, словно после сильнейшей тренировки. Он глубоко вздохнул, пытаясь подавить подступающую тошноту, и медленно, опираясь на стены, побрел в ванную.       Процедуры умывания и чистки зубов дались ему с огромным трудом. Вода, обычно бодрящая, сегодня казалась ледяной и обжигающей одновременно. Он посмотрел на свое отражение в зеркале — бледное, с лихорадочным румянцем на щеках и потухшим взглядом. «Просто жара» — упрямо твердил он себе мысленно. — «Просто лето. Пройдет».       Собрав последние остатки сил, он направился на кухню. В голове стучала одна-единственная мольба: лишь бы его там не было. Лишь бы можно было налить себе воды и бесследно исчезнуть обратно в комнату, под одеяло, в благословенную темноту и тишину.       Но судьба, казалось, решила провести этот день под девизом «издевайся над Антоном». Дверь на кухню была распахнута, и оттуда доносился тихий стук кружки о столешницу. Антон замер на пороге, его сердце болезненно сжалось. Арсений сидел за столом с книгой и чашкой кофе.       Услышав шаги, старший брат поднял голову. Его взгляд был спокоен и деловит.       — Доброе утро, — его голос прозвучал привычно сдержанно, но без какой-либо напряженности. — Как самочувствие?       Вопрос, которого Антон боялся больше всего. Он сделал шаг внутрь, стараясь двигаться как можно естественнее, и пожал плечами, глядя куда-то в пол.       — Всё нормально… Сзади, ну… болит ещё. Но ничего.       Он потянулся к шкафу за стаканом, чувствуя, как под взглядом Арсения его спина немеет. В воздухе повисла пауза, слишком долгая и тягучая.       — Антон, — голос брата изменился, в нем появились нотки пристального внимания. — Ты что-то бледный сегодня. Всё хорошо?       — Жарко просто, — тут же отмахнулся младший, наливая воду дрожащей рукой. — Лето же. Душно.       Внезапно со скрипом отодвинулся стул. Резкий, неконтролируемый испуг заставил Антона вздрогнуть и инстинктивно отпрянуть назад, прижимаясь спиной к столешнице. Он зажмурился, ожидая вспышки гнева за вчерашнее, ожидая, что его резкое движение сочтут за вызов.       Но шаги Арсения были не быстрыми и не громкими. Они прозвучали мерно и тяжело, приближаясь. Антон почувствовал, как по его бледной коже пробежали мурашки. Он не решался открыть глаза.       Перед ним остановились. Затем сильные пальцы мягко, но неумолимо взяли его за подбородок, заставляя поднять голову. Антон повиновался, медленно открывая глаза.       Арсений внимательно вглядывался в его лицо, и его собственное выражение из нейтрального становилось все более хмурым и настороженным. Он видел все: и неестественную бледность, и влажный блеск слишком ярких глаз, и легкую дрожь в губах, которую Шастун тщетно пытался подавить.       — Ты выглядишь неважно, — тихо, но весомо констатировал Арсений.       Прежде чем Антон успел что-то промямлить в свое оправдание, брат отпустил его подбородок и уверенным движением приложил свою широкую ладонь ко лбу младшего. Прикосновение было прохладным и таким твердым, таким реальным на фоне всеобщего разгоряченного ненастья, царящего в теле Антона.       Ладонь показалась ледяной. И на её фоне собственная температура Антона проявилась с ужасающей, обжигающей очевидностью. Арсений продержал руку несколько секунд, и его лицо окончательно омрачилось. Кожа под его пальцами была сухой и огненно-горячей.       — Ты горишь, — его голос низкий и властный, не оставлял места для возражений. В нем уже не было вопроса, только констатация сурового факта. — Ну-ка присядь на стул, — Антон тяжело вздохнул, но повиновался, шипя от боли в заднице.       Брюнет подошел к шкафу и достал оттуда аптечку. Поставил аптечку на стол, ловя испуганный взгляд мальчика. Нарыл в этой аптечке градусник и протянул Антону.       — Померь температуру.       — Может не надо? Как говорится: Надежда умирает последней.       — Давай-давай, ничего же в этом страшного нет.       Антон забрал протянутый градусник и поставил подмышку.              Арсений стоял перед ним, скрестив руки на груди. Его взгляд был тяжёлым и не терпящим возражений.       — Где и что болит? — спросил он прямо, без предисловий.       Антон, чувствуя, как под этим взглядом хочется сжаться в комок, неуверенно мотнул головой.       — Да ничего особенного… Всё нормально, правда. Просто перегрелся, наверное.       Тишина, последовавшая за его словами, была густой и звенящей. Арсений не двигался, лишь его взгляд стал ещё суше и холоднее.       — Антон, — он произнёс имя тихо, но так, что по спине младшего пробежали мурашки. — Давай не будем ругаться, пожалуйста. Я же вижу, что тебе и так нехорошо. А если разозлишь меня, то станет ещё хуже. А этого ни мне, ни, я так понимаю, тебе, не хочется       Угроза висела в воздухе плотной, осязаемой пеленой. Антон понял, что лгать бесполезно и даже опасно. Он сглотнул, пытаясь протолкнуть ком в воспалённом горле, и опустил глаза.       — Горло… — прошептал он едва слышно. — Горло болит. Голова раскалывается. Всё тело ломит, как будто меня переехали. И сил нет вообще.       Он выдохнул это залпом, словно сбрасывая с себя тяжёлый груз, и тут же съёжился, ожидая реакции.       Арсений выслушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось непроницаемым. Затем он развернулся, подошёл к столешнице, взял со стола чистую ложку и направился к раковине. Он ополоснул металл под струёй холодной воды, вытер насухо и вернулся к Антону, который сидел, глядя на него с немым вопросом.       Затем Арсений взял со стола свой телефон, быстрыми движениями пальцев включил фонарик и направил луч света на брата.       — Открой рот, я горло осмотрю.       Антон замер. Мысль о том, что сейчас будут смотреть его горло, вызывала паническое сопротивление. Он инстинктивно сжал губы.       — Антон, — голос Арсения приобрёл предостерегающие нотки. — Ты же знаешь, что это не больно, в чём проблема?       Антон понял, что у него нет выбора. Если он не подчинится, его заставят, и будет ещё унизительнее, да и больнее. Он сжался внутренне и медленно, нехотя приоткрыл рот.       — Открой шире, пожалуйста, и скажи «а-а».       Луч света ударил в глаза, заставив зажмуриться. Антон попытался издать нужный звук, но получился лишь хриплый, сдавленный выдох. Холодная металлическая ложка коснулась его языка, и он непроизвольно дёрнулся, пытаясь отстраниться.       — Не дёргайся. Спокойно, — Арсений придержал его одной рукой за плечо, не давая отодвинуться. Его прикосновение было уверенным, но не грубым. — Потерпи немного.       Ложка легла на основание языка, надавив. Мгновенная, сильная рвотная волна накатила на Антона. Он закашлялся, глаза наполнились слезами, тело напряглось в спазме. Он пытался вырваться, но рука Арсения крепко удерживала его.       — Тихо, успокойся, — голос брата прозвучал неожиданно ровно, даже умиротворяюще, как будто он успокаивал испуганного зверька. — Глубоко дыши и вообще не обращай внимания на ложку.       Арсений слегка наклонил его голову, чтобы лучше видеть, вглядываясь в красноту и воспаление. Его собственное лицо стало хмурым и сосредоточенным. Через несколько вечностей, длившихся секунды, он наконец убрал ложку. Антон тут же захлопнул рот, давясь кашлем и сглатывая противную слюну. На глазах выступили капельки слёз.       Арсений отнёс ложку к раковине, вернулся, выключил фонарик на телефоне и отложил его в сторону. Он снова посмотрел на Антона, который сидел, сгорбившись и пытаясь отдышаться.       — Горло красное, воспалённое. Сильно, — констатировал он. — Когда всё это началось? Когда ты почувствовал себя плохо?       Антон молчал, уставившись в стол. Признаться означало признать, что он скрывал это несколько дней. Признаться — значит подписать себе приговор.       — Антон, — Арсений не повышал голос, но в его интонации не было и намёка на то, что он отступит. — Не волнуйся, я не буду ругать тебя за правду. Но если ты будешь молчать или лгать, то последствия будут серьёзными.       Фраза «не буду ругать» прозвучала как сомнительная отсрочка, но иного выхода не было. Антон глубоко вздохнул, чувствуя, как при каждом вдохе саднит горло.       — Уже… уже как дня два, наверное… — он начал неуверенно, голос дрожал. — Может, даже три… Сначала просто першило, а потом… всё хуже. Но сегодня… сегодня просто невыносимо.       Он закончил и замер, ожидая бури. Он солгал сначала, скрывал своё состояние, а теперь ещё и признался в этом. Готовность к гневу, к новому наказанию, была написана на всём его исстрадавшемся, горящем теле. Он ждал. Но Арсений лишь молча слушал, его лицо оставалось строгим, но задумчивым.       — Почему ты молчал? Почему не сказал сразу, что начинаешь заболевать?       — Да не болею я. Про горло болит и всё. Пройдёт.       — Антош, это не дело. Давай кушай, а потом я осмотрю тебя.       — Не надо меня осматривать.       — Антон, я же ничего плохого тебе не делаю.       Наконец раздался тихий звуковой сигнал. Антон вздрогнул. Арсений молча протянул руку. Младший брат, не глядя в его глаза, дрожащими пальцами извлёк градусник и сунул ему в ладонь, словно заведомо проигравший партию.       Арсений поднёс прибор к глазам. Его брови, и без того сведённые к переносице лёгкой складкой, резко поползли вниз. Губы сжались в тонкую, жёсткую линию. Воздух на кухне стал густым и невыносимо тяжёлым.       — Тридцать восемь и семь, — он произнёс цифры отчётливо, холодно, без эмоций, и от этого они прозвучали как приговор. Он положил градусник на стол и посмотрел на Антона. — Ну почему ты молчал, Антон? Зачем придумывал всякие глупости и пакости, даже несмотря на наказания и своё плохое самочувствие? Это уже не «просто лето, жара», Антон. Это температура. Причём высокая.       Антон опустил голову, уставившись в складки своей футболки. Стыд, страх и отчаяние сдавили горло ещё сильнее физической боли. Он чувствовал себя пойманным с поличным, маленьким и глупым мальчишкой. Ну а что мне блять оставалось делать? Если бы сказал, то сразу же нарвался бы на медицинские процедуры всякие.       Арсений развернулся, подошёл к плите, где стояла ещё тёплая тарелка, и быстрыми, точными движениями положил на тарелку два румяных блинчика, сверху положил ложку с горкой малинового варенья. Рядом поставил большую кружку с только что заваренным чаем, из которой поднимался душистый пар. Всё это он без лишних слов поставил перед Антоном.       — Ешь, — распорядился он тоном, не терпящим возражений. — И пей. Горячее сейчас необходимо.       Антон молча, послушно взял вилку. Руки его всё ещё дрожали. Есть совсем не хотелось, горло саднило при каждом глотке, но ослушаться он не смел. Он медленно, механически отламывал маленькие кусочки блина, пропитывал их сладким вареньем и запивал горячим чаем. Сладковатый вкус смягчал резь в горле, а тёплая жидкость согревала изнутри, ненадолго отгоняя озноб. Арсений в это время убрал со стола, помыл сковороду, его действия были чёткими и экономичными, без суеты.       Когда тарелка опустела, а в кружке осталось лишь чайное дно, Арсений взял со стола аптечку.       — Пойдём ко мне, — сказал он коротко и вышел с кухни, даже не обернувшись, будучи уверенным, что его послушаются.       Антон, подавленный и сломленный, тяжело поднялся и поплёлся за ним, чувствуя, как с каждой секундой его голова становится всё тяжелее, а тело ноет сильнее.       Брат поставил аптечку на свой рабочий стол и открыл её. Антон замер у порога, как вкопанный, предчувствуя недоброе.       И его предчувствия оправдались. Из глубины аптечки Арсений извлёк чёрный стетоскоп. Откуда блять?!       — Нет, — тут же вырвалось у Антона, голос сдавленный и испуганный. — Не надо. Не надо меня осматривать. Пожалуйста.       Арсений обернулся к нему, держа в руках холодный блестящий прибор.       — Антон, я же ничего плохого тебе не делаю. Я должен послушать тебя, чтобы понять, что с твоим здоровьем.       — Но я не хочу! — голос младшего брата дрогнул, в нём зазвучали отчаянные, панические нотки.       — Ты, уже в четырнадцать лет, должен понимать необходимость медицинских осмотров, особенно когда ты болеешь, — голос Арсения был спокоен, но непреклонен, как скала. Он методично надевал наушники стетоскопа. — Это же не больно, Антон.       — Понимаю, но… но после этого всегда… всегда следует что-то ужасное, — Антон попятился к двери, глаза его были полы страха. — Уколы, лекарства, больницы…       — Температура у тебя не маленькая, но пока паниковать рано, — Арсений приблизился к нему, нагревая мембрану в руке. — Сначала мы попробуем сбить её таблеткой. А сейчас я просто послушаю твоё дыхание. Это необходимо.       Он мягко, но настойчиво взял Антона за плечо и притянул к себе. Антон замер, затаив дыхание, весь сжавшись в ожидании ледяного прикосновения.       — Я нагрел её, — тихо сказал Арсений, и его голос неожиданно потерял металлическую твёрдость, в нём послышались нотки чего-то похожего на заботу. — Не будет сильно холодно.       Прежде чем Антон успел что-то сказать или отпрянуть, брат ловким движением приподнял край его футболки, обнажив кожу груди. Прикосновение мембраны действительно было не ледяным, а почти тёплым, но от этого не менее пугающим. Антон вздрогнул всем телом.       — Спокойно, ты чего? — Арсений приложил палец к своим губам, показывая жестом «молчать». — Дыши глубоко.       Антон попытался сделать вдох, но он вышел сдавленным и прерывистым. Сердце колотилось где-то в горле, мешая слушать.       — Ты чего так переживаешь? Дыши глубоко. Поспокойней. А то сердце бьётся, как у кролика, — скомандовал Арсений, внимательно вслушиваясь в звуки внутри грудной клетки брата. Его лицо было сосредоточным, глаза прищурены. Он передвинул мембрану. — Ещё. Теперь задержи дыхание.       Антон послушно замер, чувствуя, как лёгкие горят от напряжения. Через несколько секунд последовала новая команда:       —Теперь покашляй.       Кашель вышел болезненным, раздирающим, заставившим Антона поморщиться. Арсений снова приложил стетоскоп, уже со спины, приподняв футболку сзади. Процедура повторилась: глубокие вдохи, задержки дыхания, короткий, мучительный кашель.       Наконец, казалось, прошла вечность. Арсений выпрямился, снял наушники и аккуратно поправил на Антоне футболку, опустив её край.       — Всё, — он отложил стетоскоп в сторону. — Хрипов нет, дышишь чисто. Пока что обошлось без бронхита, и это хорошо.       Облегчение, слабое и трепетное, волной накатило на Антона. Он едва не пошатнулся от того, как напряглось всё его тело.       Арсений снова порылся в аптечке и достал блистер с одной таблеткой.       — Это жаропонижающее, — он протянул её Антону. — Сейчас принесу воды.       Он вышел из комнаты, и Антон остался один, сжимая в потной ладони маленькую белую таблетку, похожую на единственную соломинку спасения. Через минуту Арсений вернулся со стаканом прохладной воды.       — Выпей.       Антон послушно положил таблетку на язык и сделал несколько жадных глотков, смывая горьковатый привкус и пытаясь одновременно утолить жажду, которую только сейчас почувствовал. Вода теперь показалась ему самой вкусной на свете.       — Честно, я бы дал тебе направление на сдачу анализа крови…       — Нет, не надо!       — Не перебивай меня, пожалуйста. Я бы дал тебе направление, но не хочу тебе ещё больше стресса наводить. Я и так могу сказать, что у тебя усложнённая простуда, но за недельку, думаю, вылечим тебя.       — Да ну не надо-о…       — Не спорь. Так, ладно, теперь иди, ложись в постель, — распорядился Арсений, забирая пустой стакан. — И попытайся поспать. Твоё тело нуждается в отдыхе.       Антон, не находя в себе сил даже на малейшее сопротивление, лишь кивнул. Его покорность была вызвана не столько послушанием, сколько полной усталостью. Казалось, все кости наполнились свинцом, а веки стали невыносимо тяжелыми. Он молча развернулся и побрел в свою комнату, едва переставляя ноги.       Со спины донёсся тихий, задумчивый голос Арсения.       — Даже не верится, что ты такой послушный. Мне надо будет включать в себе врача, когда ты не слушаться начнешь.       Но Антон уже не слышал этих слов или пропустил их мимо ушей, захлёстываемый волной накатывающего жара и слабости. Он добрался до кровати и рухнул на неё, не раздеваясь, лишь натянув одеяло до подбородка. Прохлада простыней на секунду принесла облегчение, но оно тут же сменилось новым приступом жара, заставившего его ёжком съёжиться под одеялом.       Таблетка, похоже, начала своё дело. Раскалённая докрасна пульсирующая боль в висках понемногу отступала, превращаясь в глухой, терпимый фон. Это маленькое улучшение стало единственным лучом в царящем вокруг физическом аду. Сознание начало медленно тонуть в тяжёлом, болезненном забытьи, не совсем сне, но и не в бодрствовании. Он проваливался куда-то вглубь себя, где было только жарко, больно и бесконечно одиноко.       Ему показалось, что прошла всего пара минут, когда дверь в комнату скрипнула. Шаги, тяжёлые и уверенные, приблизились к кровати. Антон не открывал глаз, надеясь, что его оставят в покое.       — Антон, — голос Арсения прозвучал прямо над ним. — Ты горишь. Просыпайся.       Холодная, широкая ладонь вновь легла на его лоб, и на контрасте с пылающей кожей она показалась ледяной. Антон бессильно застонал, пытаясь отвернуться. Прикосновение было неприятным, кажущееся назойливым.       — Вставай, померим температуру, — потребовал Арсений, и в его голосе уже не было той мягкости, что была час назад. Слышалась тревога и привычная командирская прямолинейность.       — Отстань… — выдохнул Антон, голос его был хриплым и слабым, едва слышным. — Спать хочу…       Но Арсений не отставал. Он уверенно приподнял его, усадил на кровати. Мир поплыл перед глазами, закружилась голова. Антон едва сидел, пошатываясь, всем телом чувствуя навалившуюся вялость и ломоту. Каждый сустав, каждая мышца ныли и протестовали против любого движения.       — Руку приподними, — скомандовал Арсений, уже держа в руках градусник.       Антон безучастно, как марионетка, выполнил приказ. Он чувствовал себя разбитым и беспомощным. Холодный наконечник градусника упёрся в кожу подмышки, и Арсений сам прижал ему руку к телу, чтобы тот её не опустил.       — Сиди так. Не двигайся.       Арсений сел на край кровати, его внимательный, тяжёлый взгляд не отрывался от Антона. Тот сидел, сгорбившись, уставившись в одну точку на одеяле, и пытался глубоко дышать, чтобы справиться с подступающей тошнотой. Уже озноб, исходивший изнутри, становился всё нестерпимее, казалось, вот-вот закипит кровь. Позже он сменился настоящей лихорадкой, парня бросало то в жар, то в холод, по коже бегали мурашки.       Минуты тянулись мучительно долго. Тишину в комнате разрывало лишь тяжёлое, хриплое дыхание Антона. Он уже почти не соображал, где находится, его сознание плавало в густом тумане болезни.       Наконец градусник издал резкий, пронзительный писк, заставивший Антона вздрогнуть. Арсений немедленно вытащил его. Шастун тут же опустил руку, чувствуя, как она немеет и тяжелеет.       Арсений поднёс градусник к свету, и его лицо мгновенно стало волнующимся, напряжённым. Брови сдвинулись, губы плотно сжались. Он несколько секунд молча смотрел на ртутный столбик, как бы не веря своим глазам.       — Сорок, — он произнёс эти слова тихо, но с такой чёткостью, что они вонзились в сознание Антона, как ледяные иглы. — Сорок, Антон.       В воздухе повисла звенящая, ужасающая тишина. Даже сквозь жар и бред Антон понял весь ужас этих цифр. Его охватила паника, холодная и трезвая, пробивающаяся сквозь лихорадочный туман. Я же таблетку выпил… почему она поднялась ещё больше?       — Таблетка тебе не надолго помогла. Температуру надо сбивать, и сбивать сейчас.       — Дай мне ещё одну таблетку и всё.       — Антон, как видишь таблетка тебе почти не помогла. Через три часа у тебя температура до сорока поднялась. А ещё даже не вечер или ночь. У тебя может она потом ещё раз подняться и ещё. Ты пока не засыпай, а я сейчас приду. Куда это он?       Арсений вышел из комнаты, оставив дверь приоткрытой. Антон, оглушённый жаром и страхом, прислушивался к удаляющимся шагам. Они затихли где-то в глубине квартиры. Прошла минута, другая. Каждая секунда ожидания была пыткой. Что он пошёл делать? За таблеткой? За водой? Но он сказал, что таблетки уже не помогут…       Шаги вернулись. Они прозвучали так же мерно и тяжело, как и до этого. Антон с трудом приподнял голову, смотря на дверь. В проёме показалась фигура Арсения. В его руках… не было ничего.       Антон нахмурился, пытаясь сообразить сквозь мутную пелену болезни. Пустые руки? Зачем он тогда уходил?       Тревога, острая и холодная, кольнула, на мгновение пересилив даже жар.       Арсений без лишних слов подошёл к кровати и сел на край. Он наклонился, и его тёмный, проницательный взгляд встретился с лихорадочно блестящими глазами Антона.       — Ложись на живот, — сказал он мягко, но так, что в этой мягкости не было и намёка на вопрос или неуверенность.       Сердце Антона ёкнуло и забилось чаще с новой, бешеной силой. Он отшатнулся, прижимаясь спиной к стене у изголовья кровати.       — Зачем? — голос его сорвался на испуганный шёпот. — Для чего? Ты же сказал… сбивать температуру…       — Так и есть. Её нужно сбить. И быстро, — Арсений не отводил взгляда от мальчика.       — Чем? — Антон окинул его пустые руки паническим взглядом. — Я не вижу… таблеток, ничего… Чем ты собрался её сбивать?       Арсений глубоко вздохнул, как бы готовясь сказать что-то неприятное, но необходимое.       — Нужно сделать укол, Антош. Маленький укольчик. Это подействует быстро и эффективно.       — Нет! — он тут же закричал, вернее, попытался закричать, но получился хриплый, сдавленный вопль. — Нет, не надо! Я не хочу! Я выпью ещё таблетку, любую, только не укол!       — Антон, послушай меня, — голос Арсения оставался на удивление ровным и ласковым, что контрастировало с ужасом, исходящим от младшего брата. — Таблетка сейчас не поможет. Ты же видишь, что таблетка надолго не помогла? Сорок градусов. Это не шутки. Укол — это быстро и не так страшно, как тебе кажется.       — Где он? — всхлипнул Антон, в отчаянии озираясь по комнате, а потом и по всему Арсению. — Где шприц? Я его не вижу! Ты ничего не принёс!       — Так даже лучше. Тебе не нужно на него смотреть и нервничать ещё больше. Поверь мне. Давай уже, ложись на живот. Всё будет хорошо.       Но Антон лишь сильнее вжался в стену, затравленно покачивая головой. Он был готов бороться, несмотря на полное бессилие и огненный шар, которым стало его тело.       — Нет, пожалуйста, Арсений, не надо… Я буду слушаться, я всё буду делать, что скажешь, только не укол… Не надо…       Видя, что уговоры не работают, Арсений сменил тактику. Его движения оставались плавными, чем очень удивили Антона. Он мягко, но сильно взял Шастуна за плечи и перевернул его на живот, как маленького котёнка. Парень взвизгнул и попытался вывернуться, оттолкнуться, но его силы были на исходе. Ладонь Арсения легла ему на спину между лопаток, твёрдо прижимая его к матрасу, не давая подняться или перевернуться.       — Тихо-тихо, успокойся, — Арсений продолжал говорить, и его голос звучал прямо над ним, обманчиво умиротворяюще. — Потерпишь всего несколько секундочек, и всё закончится.       Антон понял, что сопротивление бесполезно. Отчаяние накрыло его с головой. Он обмяк под рукой брата, и тихие, прерывистые всхлипывания понеслись в подушку. Он плакал от бессилия, от страха, от унизительной беспомощности и от ненавистной болезни.       —Пожалуйста… не делай… Умоляю, Арсений… — шептал он, уже чуть ли не захлёбываясь слезами.       Арсений одной рукой продолжал мягко, но не отпуская, держать его, а другой начал гладить его по спине, по немного взмокшей от пота футболке.       — Я понимаю, что боишься. Но это необходимо. Ты же умный мальчик, ты должен это понимать. Всё будет хорошо, я обещаю.       Но Антон уже не слышал этих утешений. Он утонул в собственном страхе и отчаянии. Он лишь чувствовал, как пальцы Арсения находят пояс его спортивных штанов и мягко, но настойчиво начинают стягивать их вниз, вместе с трусами, обнажая верхнюю часть ягодиц. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, и Антон снова дёрнулся, пытаясь вырваться из последних сил.       — Нет-нет-нет, прекрати! Не надо! — его голос был полон слёз и настоящей, животной паники.       — Солнце, успокойся, — его не послушали. — Антон, успокойся, пожалуйста, — голос Арсения прозвучал чуть твёрже, но без злости.       Силы окончательно покинули Антона. Он затих, безвольно раскинувшись, и лишь предательская дрожь время от времени пробегала по его спине. Он тихо всхлипывал в подушку, смирившись с неизбежным. Он чувствовал, как Арсений одной рукой крепко держит его за бедро, фиксируя положение, а другой протирает кожу спиртовой ваткой.       Арсений одной рукой продолжал мягко, но неотпускающе держать его за спину, а другой полез в карман своих штанов. Сердце Антона бешено заколотилось, когда он услышал тихий и устрашающий звук — брат достал шприц. Он приготовил его заранее, пока уходил, и теперь Антон понял, почему его руки были пусты.       Слезы хлынули с новой силой. Он услышал, как снимается защитный колпачок с иглы. Потом тихий, отвратительный щелчок — Арсений постучал пальцем по шприцу, выпуская пузырьки воздуха, и нажал на поршень, пока на кончике иглы не выступила крохотная прозрачная капля.       — Нет, нет, нет… — зашептал Антон, вжимаясь в матрас, словно пытаясь сквозь него провалиться. — Пожалуйста, не надо…       — Тихо, солнышко, — Арсений похлопал ладонью по оголённой попе, пытаясь расслабить напряженные мышцы. Но похлопал не сильно, чтобы, если что, не тревожить кожу, которая, возможно, ещё побаливала от вчерашнего наказания, хоть и никакого покраснения или отметин не было. — Расслабься. Чем сильнее ты будешь напрягаться, тем больнее будет. Дыши глубже.       Но Антон не мог расслабиться. Его тело было одним сплошным зажатым нервом и сам вид, сама мысль об уколе ввергали его в панику.       — Арсений, умоляю тебя! — его голос сорвался на высокий, детский испуганный визг. — Я буду хорошим! Я всё сделаю! Только не делай этого, мне страшно, я не хочу!       Арсений убрал руку. Вместо этого его широкая ладонь легла на поясницу Антона и начала медленно, успокаивающе гладить его по спине круговыми движениями.       — Я знаю, что страшно. Я знаю, мой хороший. Но ты же у меня смелый, правда? Храбрый. Антош, солнышко, всё будет хорошо. Совсем чуть-чуть потерпишь, зато потом лучше будет.       Его голос был тихим, глубоким и таким спокойным, что он, казалось, заглушал собой жар и панику. Ласковые слова, которые Антон слышал так редко, смешивались с горькими слезами. Он пытался глубоко дышать, как говорил брат, но дыхание срывалось на рыданиях.       И в этот миг, когда тело Антона на секунду дрогнуло и чуть расслабилось под ласковыми поглаживаниями, Арсений быстро протер кожу спиртовой ваткой ещё раз — и тут же, без лишнего раздумья, уверенным движением ввел иглу.       Резкое, колющее ощущение. Антон всхлипнул от неожиданности и боли.       — Тош, потерпи, — не убирая руки, сказал Арсений, своим мягким и успокаивающим голосом пытаясь заглушить его плач. Он начал медленно нажимать на поршень.       Но тут в место укола ударила жгучая, невыносимая боль. Лекарство было холодным и обжигающим. Антон взвыл.       — Ай! Больно! Прекрати! Вытащи, пожалуйста! Очень больно! — он забился под рукой мужчины, слезы ручьем текли по лицу, пачкая подушку. — Умоляю, остановись! Не надо больше!       — Терпи, Антош, терпи, мой хороший, — Арсений не останавливался, но его голос звучал сочувственно. Он крепче прижимал брата, не давая ему дернуться и навредить себе. — Сейчас закончится. Молодец, ты такой молодец. Сначала порка, теперь это!       Пятнадцать секунд показались вечностью. Антон рыдал, бессильно барабаня кулаками по простыне, умоляя и проклиная всё на свете. И вот, наконец, игла так же резко и быстро вышла, и сразу же на место укола легла прохладная спиртовая ватка, которую Арсений крепко прижал двумя пальцами.       — Всё, всё, родной, уже всё, — он зашептал, быстро и успокаивающе. — Всё кончилось. Ты молодец, всё уже позади.       Антон весь трясся от рыданий, его тело обмякло, не в силах больше сопротивляться и протестовать. Он чувствовал, как Арсений аккуратно натягивает ему обратно штаны и трусы, оставляя ватку на коже, и поправляет одежду, а потом сильные руки переворачивают его на спину.       Свет от лампы ударил в глаза, но Антон уже не мог ничего понять. Он был разбит, уничтожен болезнью, страхом и болью. И тогда Арсений неожиданно наклонился и обнял его. Обнял крепко, но аккуратно и трепетно, прижимая к своей груди. Одной рукой он спрятал шприц, чтобы не пугать ещё больше мальчика, а другой гладил Антона по немного взмокшим от пота волосам, по спине, покачивая его, как маленького.       — Ты молодец, умничка, справился, — он повторял это снова и снова, и его голос, такой твёрдый и властный обычно, сейчас был тихим и уставшим. — Всё хорошо, Антош. Сколько же ты наплакал, бедный мой. Ничего, сейчас полегчает. Прости, что пришлось больно сделать, но иначе нельзя было. Понимаешь?       Антон не отвечал. Он просто плакал, уткнувшись лицом в плечо брата, всхлипывая и пытаясь успокоиться. Его тело горело, место укола ныло и пылало, но крепкие объятия и ровное дыхание Арсения над головой понемногу начинали действовать. Это было безопасно. Это было прочно. И даже через весь ужас и боль он чувствовал, что его не отпустят и не бросят на произвол судьбы.       Через несколько минут тяжелые, надрывные рыдания Антона понемногу стали стихать, превратившись в прерывистые всхлипывания и тихие, глубокие вздохи. Он всё ещё прижимался горячим, мокрым от слёз лицом к плечу брата, и всё его тело время от времени вздрагивало. Жар, казалось, на секунду отступил, уступив место полной, опустошающей слабости после истерики.       И тут, в этой тишине, прозвучал его голос, тихий, хриплый и до краёв наполненный отчаянием.       — Отвези меня домой… — прошептал он, почти неразборчиво. — Пожалуйста, Арсений… Я не хочу больше так… Я не буду… Я буду послушным, я обещаю… Не буду маму с папой доставать… Просто отвези меня домой…       Он говорил это, словно заклинание, умоляя о спасении, о возвращении в знакомое, безопасное место, где не будет ни строгого брата, ни уколов, ни этого всего ужасного.       Арсений не оттолкнул его. Его рука продолжала медленно и ритмично гладить Антона по спине.       — Тихо, котёнок, тихо, — его голос был низким и успокаивающим. — Сейчас тебе нельзя никуда ехать, ты совсем больной. Ты останешься здесь, со мной, пока не поправишься. Я буду за тобой ухаживать и лечить.       — Но я не хочу… — снова запищал Антон, и в его голосе снова задрожали слёзы. — Я хочу домой…       — Антош, послушай меня, — Арсений мягко, но настойчиво приподнял его голову, чтобы посмотреть в глаза. Его взгляд был серьёзным, но не строгим. — Я обещаю тебе, что как только ты выздоровеешь, я сразу же, в тот же день, отвезу тебя домой. Честно. Но сначала нам нужно тебя вылечить. Ты же понимаешь, что в таком состоянии тебя нельзя везти к родителям? Они испугаются, а ты только хуже себя почувствуешь в дороге. Так ещё если ты мне, с горем пополам, даёшься. То я очень не уверен, что ты и с родителями также будешь. Закроешься в комнате и всё. А болезнь будет прогрессировать всё больше и больше. Выздоровеешь – отвезу тебя домой.       Антон смотрел на него полными слёз глазами, ища в его словах подвох, обман. Но видел лишь твёрдую уверенность.       — Обещаешь? — выдохнул он, словно последнюю надежду.       — Обещаю, — твёрдо сказал Арсений. — Сначала здоровье. Потом домой. Договорились?       Парень медленно, нехотя кивнул. Да и сил спорить у него уже не оставалось. Он снова беспомощно уткнулся лбом в ключицу брата, словно это было единственное надёжное место во всей вселенной. Арсений снова обнял его, дав немного времени просто посидеть так в тишине.       Через несколько минут он тихо спросил: —Ну как? Место укола ещё сильно болит?       Антон мотнул головой, не отрываясь от его ключицы.       —Болит… — прохрипел он. — И я больше не хочу уколов…       — Постараемся обойтись без них, — Арсений вздохнул. — Но ты же сам видел, Антон. Таблетка почти не помогла. Температура поднялась ещё выше. Иногда бывают ситуации, когда без укола никак. Это не потому, что я такой злой. Это потому, что нужно было действовать быстро. Понимаешь?       Антон промолчал, но кивок его головы, прижатой к брату, был едва заметен. Он понимал. Даже сквозь страх и обиду он отдавал себе отчёт, что таблетка не сработала. Но от этого не становилось менее страшно.       — Антош, расскажи всё-таки, зачем ты выводил меня полнедели и мстил мне? — тихо спросил Арсений.       — Прости…       — Мне бы очень хотелось услышать именно ответ, а не извинения. Ты уже извинялся и я тебя простил. А вот внятного разъяснения я так и не услышал.       — Мне не понравилось, что ты вдруг объявился в моей жизни и решил забрать к себе на «перевоспитание», — неуверенно всё же сказал мальчик. — Так ещё и бил… Вот я и решил тебе мстить. И только потом понял, что это была очень плохая идея, но отступать было поздно как-то. После розог я уже забил на это и всё. Это бесполезно.       — Не вовремя ты себя остановил, конечно. Мог бы и после порки рукой задуматься и остановиться выводить меня на нервы и проверять терпение.       — Мог бы, но я конченый, — Антон отстранился от Попова, смотря на постель, на шторы, на пол, но только не на брата.       — Ты чего, не нужно себя так обзывать…       — Я столько всего тебе наговорил. Я заставил тебя переживать, платить за меня штраф, тратить своё время на наказания, — перебил его Антон. — Так ещё и болезнь эта, — мальчик заметно погрустнел.       — Антон, если бы я не хотел тратить на тебя свое время, то я бы и не тратил. Да, ты мне много чего нехорошего наговорил и я очень надеюсь, что ты осознал свои ошибки и больше не будешь себя так вести, — Арсений аккуратно взял младшего за подбородок и поднял его голову так, чтобы Антон посмотрел на него. — Если не секрет, то почему ты себя так с родителями ведешь? Посылаешь, не уважаешь, материшь их? Не может же быть это просто так, — задал, мучающий уже который день, вопрос Арсений.       — Они постоянно то на работе, то ещё где-то… — спустя секунд тридцать и мучение на счёт «говорить или не говорить» Антон все же сказал и раскрывая, получается, все карты. — А когда они дома, то начинают докапываться со своими вопросами, или начинают мне указывать. Перед тобой они ведут себя не так… — Арсений слушал, не перебивая. — Они постоянно жалуются тебе, а мне это не нравится. Они перед тобой невинные и ты им веришь. Они любят тебя, а меня нет… Я думал… — голос дрогнул, а на глаза навернулись слёзы. — Я думал, что если буду плохо себя вести, то они хотя бы немного поймут, что я хочу их внимания. Да, они уделяют мне внимание… Но я только что рассказал какое. А я хочу любви. Хочу чтобы обо мне тоже только хорошее говорили. Хочу, чтобы они тоже ласково со мной обращались, как и ты. Да ты только недавно начал ко мне доброту проявлять, но я это понимаю. Понимаю, что я обидел тебя, не слушался и тому подобное, а ты ещё и после этого всего лечишь меня, утешаешь, успокаиваешь, и… — Антон перевел дыхание и смахнул прокатившиеся по щекам слёзы. — Ты хоть и строгий, да и наказываешь больно, но заботишься обо мне. А они… Они хоть и добрые, мне всё позволяют и почти ни разу меня не ругали… Они как-то равнодушны ко мне что ли… Зато постоянно тебя в пример ставят… Я хочу, чтобы они любили меня так же как и тебя.       — Антон, ну ты чего? Давай-ка успокаивайся, — Арсений погладил мальчика по его кудряшкам, пытаясь успокоить. — Не нужно плакать, температура не опустится. А насчёт того, что ты мне рассказал, я немного удивлен. Хотя даже не «немного». Родители тебя тоже любят, даже очень.       — Ты не понимаешь. Они не такие, какими тебе могут показаться. Почему… почему они любят тебя больше? Я с ними все свои четырнадцать лет, а ты всего лишь десять… почему они тебя любят больше…       Арсений слушал, не перебивая, и его лицо постепенно смягчалось, сменяясь глубокой, искренней печалью. Он аккуратно провёл рукой по влажным от слёз и пота щекам Антона.       — Антош, мне кажется, ты очень сильно заблуждаешься. Родители тебя любят. Безумно сильно. Просто их любовь… она выражается не так, как ты хочешь, и, возможно, не так, как ты её видишь со стороны. Они не ставят тебя ниже меня. Они… они просто не знали, как с тобой справиться, когда ты стал взрослеть и бунтовать. Они боялись тебя сломать, быть слишком строгими, вот и пустили всё на самотёк, а когда поняли, что это только хуже… они обратились ко мне. Не потому, что я лучше, а потому что я — старший брат, у меня другой опыт, другой характер. Они знают, что я тебя люблю и ни за что на свете не причиню тебе настоящего зла. Они доверили мне самое ценное, что у них есть — тебя. Именно потому, что они тебя так сильно любят и переживают.       Антон молча смотрел в сторону, его плечи были напряжены. Он не выглядел убеждённым.       — Ты не видел, как мама плакала на кухне, когда ты собирал у себя в комнате вещи и материл всё и вся, — тихо продолжил Арсений. — Ты не слышал, как папа умолял меня «не быть с ним слишком суровым, он же ещё ребёнок». Они звонят мне каждый день и первым делом спрашивают не о работе, не о моих делах, а о тебе. «Как Антоша? Как он себя чувствует? Он уже привык? Он не сильно скучает? Ты не слишком строг с ним?» Они любят тебя, Антон. Просто они растерялись. А ты… ты своим поведением только отталкивал их, вместо того чтобы поговорить. Они видели только агрессию и обиду, а не тот крик о помощи, который ты сейчас мне только что рассказал.       Арсений вздохнул и мягко снова приподнял подбородок брата, заставляя того посмотреть на себя.       — И я тебя люблю. Да, я строгий. Да, я требовательный. И да, я буду наказывать тебя, если ты будешь делать глупости, которые могут навредить тебе или другим. Но я тоже переживаю за тебя. Я волнуюсь. И я буду лечить тебя, когда ты болеешь, потому что я хочу, чтобы ты был здоров. Потому что ты тоже мне очень сильно дорог.       Антон ничего не ответил. Он просто сидел, поглощённый своими мыслями, и тихие слёзы катились по его разгорячённым щекам. Казалось, он услышал брата, но принять эти слова было сложно — слишком много обид и непонимания накопилось за, хоть и не очень, но долгое время.       Арсений понял, что на сегодня с эмоциями перебор. Нужно было сменить тему, дать мальчику передохнуть. Он аккуратно вытер слёзы Антона большим пальцем.       — Ладно, хватит об этом. Поговорим ещё, когда ты поправишься. Сейчас у меня к тебе другой вопрос, — его голос снова приобрёл лёгкие, но заметные нотки строгости. — Почему ты молчал о том, что тебе плохо? Ты мстил, зная, что за это последует наказание, ты терпел порку… но даже не заикнулся о том, что у тебя болит горло и поднимается температура. Объясни мне эту логику. Я правда не понимаю.       Антон потупился, играя краем одеяла. Его ответ был тихим и сдавленным:       — Я… я не хотел, чтобы ты включал режим доктора. Это… это хуже любого наказания. А это… — он с ненавистью махнул рукой в сторону, где лежал шприц. — Уколы, осмотры, лекарства, вот это вот всё… Мне это ненавистно. Я готов был терпеть что угодно, лишь бы не это.       Арсений покачал головой, и в его взгляде читались и укор, и сожаление, и даже капля неподдельного изумления.       — Антон, Антон… Это же чистой воды глупость. Детская, необдуманная глупость. Ты готов был рисковать своим здоровьем, лишь бы избежать неприятных, но необходимых процедур? Ты понимаешь, что из-за такого упрямства банальная простуда могла превратиться во что-то серьёзное? В пневмонию, в отит? Температура под сорок — это не шутка. Ты видел, к чему это привело? Всё равно закончилось именно тем, чего ты так боялся, только в сто раз хуже, потому что ситуация стала запущенной. Тайное всегда становится явным. Особенно когда это болезнь. Её не скроешь. Рано или поздно она заявит о себе, и уже с последствиями.       Он говорил немного строго, но без крика, с какой-то усталой обречённостью. Антон не ответил. Что он мог сказать? Брат был прав на все сто, и он сам это теперь понимал. Его «хитрая» тактика привела прямиком к ночному термометру, сорока градусам и тому самому уколу, которого он панически боялся.       Арсений внимательно посмотрел на него, оценивая его состояние. Лихорадочный блеск в глазах немного потух, сменившись усталой апатией. Дыхание стало чуть ровнее.       — Ну как? Отпускает потихоньку? Температура, чувствуешь, спадает? — спросил он уже более мягко.       Антон молча кивнул, уткнувшись подбородком в грудь. Да, жар отступал, его постепенно начинало бросать в озноб, но это было уже другое, более знакомое и терпимое ощущение. Слабость накатывала волнами, приглашая забыться тяжёлым, исцеляющим сном.       — Хорошо, — Арсений удовлетворённо вздохнул. — Значит, лекарство начало действовать. Теперь главное — поспать. Давай-ка ложись как следует.       Он помог Антону лечь, поправил подушку, накрыл его одеялом, убедившись, что тот укрыт по пояс. Всё же сильно накрываться не стоит. А то вдруг температура снова поднимется.       — Спи. Я буду на кухне готовить обед. Если что, сразу же зови, понял? Я разбужу тебя, когда надо будет идти обедать.       Антон снова кивнул, его веки уже сами слипались. Страхи, обиды и тяжёлый разговор потонули в нарастающей волне истощения. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в глубокий, болезненный сон, — это лёгкое, почти невесомое прикосновение ладони Арсения к его лбу, проверяющее температуру, и тихий, одобрительный вздох: «Уже лучше». И впервые за эти шесть дней это прикосновение не заставило его внутренне сжаться, а показалось… безопасным.