Цена непослушания

      Время в камере текло теперь с мучительной, издевательской медлительностью. Каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, глухим стуком, отсчитывая секунды до неминуемой расплаты. Антон сидел, вжавшись в холодную стену, и пытался представить, что его вообще нет, что это дурной сон. Но резкий запах дезинфекции, леденящий холод скамьи и гулкий гомон из-за двери возвращали его в суровую реальность.       Он зажмурился, услышав за дверью чёткие, быстрые шаги, которые не принадлежали дежурным. Они звучали твёрдо, властно и… знакомо. Сердце Антона замерло, а затем забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Шаги смолкли прямо перед дверью его камеры. Последовала тишина, и от этой тишины по спине у Антона побежали ледяные мурашки. Он слышал собственное дыхание и низкий, сдержанный голос за дверью, который что-то говорил Зорину. Узнать этот голос было невозможно – он был слишком тихим и ровным, почти безэмоциональным, но Антон знал. Это был он.       Ключ с лязгом повернулся в замке. Скрипнула тяжелая дверь, и в проёме, заливая светом из коридора мрачную камеру, возникла высокая, подтянутая фигура. Арсений.       Он стоял в проёме, всё в той же безупречной белой рубашке и чёрных брюках, в галстуке, но он был ослаблен, а на безупречно выбритом лице застыла маска ледяного, сдержанного гнева. Его глаза, скользнув по Антону, были холодны и непроницаемы, как сталь. Он дышал ровно, но Антон, знавший каждую его эмоцию, видел, как напряжена его шея, как сжаты кулаки у пояса. Он пытался – и пока успешно – держать себя в руках.       Сзади, чуть поодаль, стоял Зорин, наблюдая за сценой с профессиональным безразличием.       — Ну, Шастун, выходи, — бросил полицейский, кивнув головой. — Твой час пробил.       Антон, словно во сне, медленно поднялся с скамьи. Ноги были ватными и не слушались. Он сделал шаг, потом другой, выходя из камеры на свет. Он даже не мог поднять глаза выше галстука брата.       И тут же почувствовал резкую, огненную боль в ухе. Пальцы Арсения, сильные и цепкие, сжали мочку уха с такой силой, что у Антона выступили на глазах слёзы от боли. Брат дёрнул его вперёд, наклонившись так, что его губы оказались в сантиметре от уха Антона.       — Что, братик, не рад меня видеть? — прошипел Арсений с ледяной, язвительной сладостью в голосе. — А я вот так соскучился. Целый день искал, беспокоился. Представляешь? Всех знакомых обзвонил, друзей, родителям позвонил, одной только полиции полдня звонил, весь мой район, и ближайшие районы в округе, обошёл и объездил. А ты оказывается вот где находишься.       Антон, зажмурившись от боли, попытался вырваться, но хватка лишь усилилась.       — А-ай! Отпусти! – вырвалось у него сдавленное, жалкое восклицание.       Арсений на мгновение задержал хватку, демонстративно давая ему прочувствовать всю свою власть, а затем разжал пальцы. Но прежде чем Антон успел вздохнуть с облегчением, тяжёлая, тёплая ладонь легла ему на спину, между лопаток. Жест выглядел почти безобидным, но в нём не было ни капли нежности – только железный контроль и обещание немедленных последствий при малейшем сопротивлении.       — Идём, — коротко бросил Арсений, направляя его вдоль коридора туда, куда шёл полицейский.       Их провели в небольшой, заставленный шкафами и заваленный бумагами кабинет. Зорин сел за компьютер, Арсений встал рядом, не убирая руки со спины Антона, словно пристёгивая его к месту. Антон стоял, опустив голову, и чувствовал на себе тяжёлый, обжигающий взгляд брата. Казалось, воздух вокруг Арсения трещал от сдерживаемой ярости.       Кирилл несколько минут что-то искал в базе, печатая и пролистывая.       — Ну что ж, Арсений Сергеевич, — наконец произнёс он, поворачиваясь к ним. — Согласно статье 5.35 КоАП, за нахождение несовершеннолетнего в ночное время без сопровождения взрослых… на вас налагается административный штраф.       Антон почувствовал, как ладонь брата на его спине на мгновение впилась в него с такой силой, что больно стало даже через ткань футболки. Но голос Арсения прозвучал ровно и вежливо:       — Понимаю. Какая сумма?       — Пять тысяч рублей, — ответил Зорин. Он посмотрел на Антона, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде насмешки. — Вообще, я мог бы выписать ещё один штраф. За неподобающее поведение с сотрудниками правоохранительных органов. Грубость, неповиновение… — он сделал паузу, глядя, как Антон бледнеет. — Но, учитывая обстоятельства и ваше… особенное положение, ограничимся строгим предупреждением. Первый и последний раз, молодой человек. Понятно?       Антон молча кивнул, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Ему было максимально неуютно, страшно и мерзко от всего этого.       Арсений молча достал из внутреннего кармана пиджака кошелёк. Он щёлкнул застёжкой, вынул оттуда кредитную карту и протянул её полицейскому. Тот пробил платёж через терминал. Тишину в кабинете нарушал только мерный стрекот клавиатуры и шипение терминала, печатающего чек. Каждый звук отзывался в Антоне унизительным звоном. Он видел, как напряжена рука брата, как безупречно отглаженная рубашка натянулась на его спине.       Зорин отдал карту и протянул квитанцию.       — Всё, формальности улажены. Можете быть свободны. И… удачи вам, — он многозначительно посмотрел на Арсения, и в его взгляде читалось полное понимание того, что ждёт Антона дома.       Арсений взял квитанцию, аккуратно сложил её и сунул в тот же карман.       — Благодарю вас за помощь, Кирилл Олегович, — его голос был вежливым, но абсолютно безжизненным, будто выточенным изо льда. — Пойдём, Антон.       Его рука снова легла на спину Антона, на этот раз твёрже и жёстче. И без того унизительный уход из участка под тяжёлый взгляд брата и сочувствующий взгляд полицейского, теперь казался настоящей прогулкой позора. Они молча прошли по коридору, мимо дежурного, бросившего на них любопытный взор, и вышли на прохладный ночной воздух.       У подъезда участка стояла машина Арсения. Чёрная, чистая, она блестела под уличными фонарями, как хищник, поджидающий добычу. Они сели в машину. Антон — на заднее сиденье, а сел Арсений — на водительское, тяжело вздыхая, пытаясь держать весь гнев внутри, уронив голову на сложенные руки, находящиеся на руле. Вдруг Антон всё же решил подать голос.       — Арсен… — не успел договорить, его перебили.       — Зактнись, — коротко, ясно, понятно.       Арсений замер на несколько секунд, его спина, прямая и напряжённая, была обращена к Антону. Казалось, он собирает в кулак всю свою волю, все остатки самообладания. Потом он медленно выпрямился, откинулся на спинку кресла и с тихим щелчком вставил ключ в зажигание. Двигатель завёлся с низким, ровным урчанием, и машина плавно тронулась с места.       Первые минуты ехали в абсолютной, давящей тишине. Антон, забившись в угол заднего сиденья, смотрел в тёмное стекло, на котором отражалось освещённое уличными фонарями неподвижное, каменное лицо брата. Он чувствовал, как напряжение в салоне растёт с каждой секундой, с каждым поворотом колёс, приближающим их к дому. Оно висело в воздухе, густое и тяжёлое, как перед грозой.       — Ну что… — тихо, почти шёпотом, начал Арсений, и его голос прозвучал неестественно спокойно, обманчиво мягко. — Понравилась прогулка? Получил то, что хотел? Свободу почувствовал?       Антон молчал, сжимаясь в комок.       — Я тебя спрашиваю, — голос Арсения стал чуть громче, в нём появились стальные нотки. — Ты целый день гулял. Получил удовольствие?       — Арсений, давай не сейчас… — прошептал Антон, чувствуя, как предательская дрожь пробирается в его голос.       — Не сейчас? — Арсений коротко, без всякого веселья, усмехнулся, резко повернув руль. — А когда? Через три дня? В конце недели? Когда ты уже на что-нибудь новое решишься? Может, вообще из города сбежишь? Квартиру мне сожжёшь? Ещё чего похуже сделаешь?       Его слова посыпались быстрее, голос начал набирать силу, сбрасывая с себя оковы холодного контроля.       — Я целый день… целый день, Антон! — он ударил ладонью по рулю, и машина дёрнулась. — По всему городу носился! Я всем звонил! Твоим друзьям, их родителям, в больницы обзванивал! Менты уже по голосу меня узнавали! Я думал, ты под машину попал! Или в драке, в каком-то переулке, зарезали! Или ещё что! Я с ума сходил!       — Я же… я просто погулять хотел… — жалко попытался оправдаться Антон, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. Что-то месть по пизде пошла…       — Погулять? — взрывной, гневный вопль оглушил его. Арсений не кричал, но его низкий, раскатистый голос, полный ярости и боли, заполнил собой всё пространство машины. — Погулять?! Это ты называешь прогулкой? Исчезнуть на полдня? До часу ночи?!       — Успокойся, пожалуйста… — взмолился Антон, и его голос сорвался на визгливую, плаксивую ноту. — Я всё понимаю…       — Лучше молчи! — рявкнул Арсений так, что у Антона перехватило дыхание. — Ты ничего не понимаешь! Ни-че-го! Ты думаешь, это игра? Я тебя содержу, кормлю, пытаюсь перевоспитать тебя! Я за тебя отвечаю! А ты? Ты что делаешь? Подставляешь меня! Подставляешь себя! Тебя могли в протокол за грубость вписать! В изолятор на пятнадцать суток посадить! Ты понимаешь это? Или у тебя в башке одни опилки?! Да даже хуй с этим! Я вчера тебе поверил. Думал, что ты наконец-то понимаешь, что творишь и больше так делать не будешь. Но нет! Ты нагло обманул меня и воспользовался моей добротой! Как у тебя вообще совести хватило так делать?! Врать мне в лицо, так ещё и роняя слёзы, чуть ли не в истерику впадая! Так ещё и так легко одет! Холодно на улице может быть ночью, ты об этом подумал?! Мне не хватало, чтобы ты заболел ещё!       Он говорил без остановки, обрушивая на Антона весь накопившийся за день страх, злость и бессилие. Его слова били, как плети, обжигая и унижая. Антон уже не мог сдерживаться. Громкие, надрывные всхлипы вырывались из его груди. Он уткнулся лицом в колени, плечи его предательски тряслись.       — Хватит… прошу…       Арсений, увидев в зеркало заднего вида его содрогающегося подростка, резко замолчал. Он с силой выдохнул, сжав руль так, что костяшки его пальцев побелели. Гнев ещё кипел в нём, но вид совершенно раздавленного, рыдающего ребёнка на заднем сиденье подействовал как ледяной душ.       Он тяжело, прерывисто вздохнул ещё раз и стиснул зубы. Машина продолжила путь в оглушительной тишине, нарушаемой теперь только сдавленными, неутихающими рыданиями Антона.       Ярость постепенно отступала, сменяясь леденящей, молчаливой ясностью. Всё, что нужно было сказать, он сказал. Теперь оставалось самое трудное — добраться до дома и решить, что делать дальше. Следующие несколько минут дороги показались вечностью, наполненной лишь рёвом мотора и тихими, горькими всхлипами.       Минуты до дома прошли в гнетущем, звенящем молчании, нарушаемом лишь прерывистыми всхлипами Антона, которые он уже почти сдерживал, и рёвом мотора. Арсений сидел за рулем неподвижно, как изваяние, его профиль на фоне мелькающих за окном огней казался высеченным из камня. Напряжение в салоне было таким густым, что им можно было резать ножом.       Они подъехали к дому, Арсений заглушил двигатель, и наступила тишина, ещё более оглушительная, чем шум дороги. Щёлкнули замки.       — Выходи, — коротко бросил Арсений, уже вылезая из машины. Его голос был низким и усталым, но в нём не осталось и намёка на недавнюю ярость. Но это было куда страшнее.       Они молча поднялись в квартиру. Арсений вставил ключ в замок, повернул его с тихим, но таким громким в тишине щелчком и отворил дверь. В прихожей пахло тем же, чем и утром — чистотой и кофе, но теперь этот запах казался Антону удушающим и враждебным.       — Раздевайся, — скомандовал Арсений, снимая свои туфли и аккуратно ставя их на полку. Он снял пиджак, повесил его на вешалку, ослабил галстук, но не снял его полностью. Его движения были точными, выверенными, лишёнными каких-либо лишних эмоций. Он даже не смотрел на Антона.       Шастун, чувствуя себя будто на автопилоте, скинул кроссовки и поставил их криво у порога. Он стоял посреди прихожей, не зная, что делать дальше, куда идти, ожидая, что вот сейчас всё начнётся.       Арсений, пройдя в свою спальню, через пару минут вернулся уже в простых домашних штанах и футболке, которая подчёркивала его мощный торс. Он выглядел менее недосягаемо, но от этого не менее опасно. Его взгляд наконец упал на Антона.       — Иди умойся. Приведи себя в порядок, — сказал он безразлично и прошёл на кухню.       Антон послушно побрёл в ванную. Он умылся ледяной водой, стараясь смыть следы слёз и прийти в себя. Отражение в зеркале было жалким: заплаканные красные глаза, растрёпанные волосы. Он глубоко вздохнул, пытаясь собрать остатки решимости. «Ничего, ничего… перетерплю. Завтра будет новый день», — твердил он себе мысленно, но сердце предательски ныло от страха.       С кухни донёсся ровный, негромкий голос:       — Антон. Иди сюда.       Медленно, словно на эшафот, Антон побрёл на кухню. Он остановился в дверном проёме, не решаясь войти полностью.       Арсений стоял у стола. Он не смотрел на брата, его взгляд был устремлён в окно, в ночную тьму.       — Ты хоть что-то сегодня ел? — спросил он, поворачиваясь к нему. Его глаза были тёмными и непроницаемыми.       Антон молча покачал головой, опустив взгляд на пол. Голод он и правда не чувствовал, его заглушали адреналин и страх.       Лицо Арсения исказила быстрая, словно вспышка, гримаса злости. Он резко развернулся к плите, где уже стояла кастрюля с подогретыми макаронами и сосисками — видимо, на скорую руку приготовленный ужин. Мгновенными, резкими движениями он наложил почти полную тарелку и с таким же движением поставил её на стол перед Антоном так, что посуда звякнула о стол.       — Ешь.       Приказ не обсуждался. Антон молча подошёл к столу, сел и начал медленно, без аппетита, ковырять вилкой в тарелке. Арсений хорошо готовил, тут не поспоришь, но сейчас, из-за переживаний и напряжения, она казалась безвкусной, как опилки. Он ел, чувствуя на себе тяжёлый, изучающий взгляд брата, стоявшего напротив и наблюдающего за каждым его движением.       Когда тарелка была почти пуста, Арсений заговорил. Его голос был тихим, но каждое слово будто падало, как камень.       — Я вчера тебе поверил. Видел твои слёзы, твоё… раскаяние. Думал, может, и вправду до тебя дошло, — он сделал паузу, и в тишине кухни было слышно, как тикают часы. — А ты… ты просто меня обманул. Глядя прямо в глаза. Как теперь мне тебе верить, Антон? Скажи мне. Как?       Антон ничего не ответил. Что он мог сказать? Оправдания только больше разозлят. Ложь была бессмысленна. Он просто сидел, уставившись в остатки макарон на тарелке, чувствуя, как жгучий стыд и страх сковывают его горло.       — Ответа нет, — констатировал Арсений. В его голосе прозвучала ледяная, окончательная уверенность. — Значит, и разговора нет. Хорошо. Ты получил свой день свободы. Теперь наступает расплата. И за этот побег, и за вчерашний обман. И знай, Антон, — его голос стал тише, но от этого лишь страшнее. — После всего этого я тебя жалеть не буду. Ни капли. Я тебя вчера пожалел, день назад пожалел, но ты в край ахуел.       Сердце Антона ёкнуло. Эти слова звучали как приговор, куда более страшный, чем любой крик. Да и просто слышать от брата маты было как-то не привычно. Сегодня, кажется, он впервые матерился перед Антоном, дак ещё и так много.       — Доедай. Помой за собой посуду. Поменяй одежду на домашнюю, — Арсений говорил ровно, методично, выверяя каждую фразу. — И затем приходи ко мне в комнату.       С этими словами он развернулся и вышел с кухни. Его шаги затихли в коридоре.       Антон сидел ещё несколько минут, не в силах пошевелиться. Мысли путались. Часть его умоляла просто запереться в своей комнате, не выходить, сделать вид, что он не слышал. Но он уже давно понял — у Арсения есть ключи от всех комнат. Бегство было невозможно. Да и отступать от мести теперь было уже поздно — цена была заплачена слишком высокая, чтобы сдаваться. «Перетерплю,» — снова затвердил он про себя, сжимая кулаки под столом. — «Сегодня перетерплю, а завтра… завтра я буду умнее. Осторожнее».       Он доел уже остывшие макароны, залпом допил стакан воды, который стоял рядом, помыл тарелку и вилку, поставил всё на сушку. Каждое движение было механическим. Затем он побрёл в свою комнату, переоделся в старые мягкие штаны и футболку. Он тянул время, делая всё максимально медленно, но предела этому не было — ему всё равно пришлось бы выйти.       Наконец, больше не в силах оттягивать неизбежное, он сделал глубокий вдох и вышел в коридор. Дверь в комнату Арсения была приоткрыта, из-за неё лился мягкий свет. Антон подошёл к ней и замер на пороге.       Арсений сидел на краю своей кровати. Он был уже без очков, и его лицо казалось усталым, но собранным. В его руках, свисавших между колен, он держал тот самый кожаный чёрный ремень с массивной пряжкой. Тот самый, которым Арсений угрожал ему вчера. Попов не смотрел на ремень, он смотрел на свои руки. Затем он отточенным движением сложил ремень пополам, чтобы удобнее было держать, и с силой шлёпнул им по своей собственной ладони, проверяя мощность удара. Громкий, сочный хлопок прозвучал в тишине комнаты, как выстрел. Арсений проверил захват, убедился, что пряжка надёжно зафиксирована в руке и не соскользнёт, не поранит кожу. Хоть он и зол на брата, но причинять вред его здоровью он ни в коем случае не собирается.       Увидев это, Антон почувствовал, как по его спине пробежал ледяной холод. Все его псевдосмелые планы, вся решимость мгновенно испарились, оставив лишь снова всепоглощающий ужас. Он застыл в дверном проёме, не в силах сделать ни шаг вперёд, ни шаг назад.       Арсений медленно поднял на него взгляд. Его глаза, обычно ярко-голубые, сейчас казались тёмно-синими и абсолютно пустыми, бездонными.       — Заходи, Антон, — тихо, но чётко произнёс он. — Что, как не родной, в дверях стоишь?       Антон сделал шаг, потом ещё один. Он вошёл в комнату и замер в двух шагах от кровати, не в силах поднять глаза выше рук брата. Воздух в комнате был густым и сладковатым от дорогого парфюма Арсения, но для Антона он пахнет только страхом. Причём собственным же страхом. Только этого мне не хватало… Рукой больно было, а сейчас как будет?       Арсений же отложил ремень на покрывало рядом с собой и внимательно, изучающе посмотрел на младшего.       — Ну что, Антон? — его голос был усталым, но не мягким. — Как с тобой, по-твоему, надо быть? Ты мне подскажи. Я, видимо, сам уже не понимаю. Говори.       Антон сглотнул ком в горле, заставляя себя выдохнуть:       — Нужно… нужно понять и простить… — прошептал он, и даже сам понял, насколько слабо и неубедительно это прозвучало.       Арсений коротко, беззвучно усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья.       — Понять? — он переспросил, и в его голосе зазвенела сталь. — Я пытаюсь понять тебя уже который день, Антон. Я уже ломаю голову, что у тебя там в этой бестолковой башке творится. Ладно, нет, не «бестолковой», я не правильно выразился. «Бессовестной» лучше подойдёт, — поправил себя Попов. — А простить? Я вчера тебя простил. Доверился. Поверил твоим слезам, твоим клятвам. И что в ответ? Ты снова обманул, так ещё и сбежал. Устроил такой цирк, что меня чуть не хватил удар, а тебя нашли где-то не пойми в каком районе. Ты меня поставил в идиотское положение перед полицией! Мне пришлось за тебя штраф заплатить, Антон! А если бы штрафом ты не отделался бы? Ты понимаешь, что это не шутки? Ты хоть пытаешься меня понять? Поставить себя на моё место? Представить, каково это — не знать, где твой брат, жив ли он, цел ли? Целый день метаться по городу, звонить на все номера, в надежде, что ты где-то у знакомых или друзей? А ты в это время «свободой» наслаждался.       Он замолчал, давая словам врезаться в сознание мальчика. Антон молчал, уставившись на ковёр. Внутри всё сжималось от стыда и злости — и даже в какой-то части на себя, и на брата, на его правильные, неопровержимые слова.       — Я устал повторяться. Но повторюсь: я тебе не отец и не мать— продолжил Арсений, и его голос на мгновение дрогнул. — Но они тебя доверили мне! И я за тебя в ответе. Я пытаюсь хоть как-то тебя в жизнь ввести, чтобы ты не скатился в полное говно. А ты всё ломаешь. Продолжаешь обманывать. В глаза обманывать. Это самое подлое, что вообще существует. Как теперь мне тебе верить? Скажи.       Арсений ждал ответа. Секунду, другую. Но Антон лишь стиснул зубы и упрямо молчал. Все слова, все оправдания казались ему сейчас мелкими и ненужными. Да и не хотел он оправдываться. Хотел, чтобы это всё поскорее закончилось.       — Ничего не хочешь сказать? — наконец спросил Арсений, и в его тоне появилась опасная, ровная усталость. — Ничего не хочешь объяснить?       Молчание. Упрямое, вызывающее, отчаянное.       — Ладно, задам следующий вопрос. Вот ты сбежал, да? — слабый кивот в ответ. — Сбежал. А соответственно нашёл запасные ключи, верно? — сердце парня ёкнуло. Он робко кивнул. Блять. Сейчас ещё и про ключи узнает… Нельзя было после наказания спросить?!       — Верни их, пожалуйста, мне. Пойди сейчас, принеси их мне и поставь на тумбочку, — мужчина указал взглядом на прикроватную тумбочку. Антон не сдвинулся с места, лишь глубоко, но надрывно, выдохнул. — Антон? Ты вопроса не услышал? — недоуменно спросил брюнет и, взяв мальчика за подбородок, поднял его голову, чтобы взглянуть на лицо, а точнее в глаза. Антон не ответил. — Где ключи, Антон?       — Не знаю… — тихо произнёс Антон, вот именно за это ему было реально стыдно. Он чувствовал вину за то, что потерял ключи. Наверное, впервые чувствовал такую сильную вину за эти дни, что находился у Арсения. Похуй вообще на другие шалости, пусть Арсений хоть заругается с этим, Антон всё равно продолжит мстить, но вот за ключи реально было стыдно. — Потерял… прости.       — Потерял? — Антон кивнул. — Да ты, мой хороший, прям рекорды сегодня бьёшь. Молодец, что могу сказать, — Антон снова опустил голову, виновато закусив губу. — Ещё что-то хочешь мне рассказать? Вдруг, ещё что-то сделал? — Шастун промолчал. — Хорошо, — тихо сказал Арсений. — Тогда разговор окончен. Спускай штаны и трусы. И ложись на кровать.       Сердце Антона провалилось куда-то в пятки. Он резко отпрянул назад, наткнувшись спиной на косяк двери.       — Нет… — вырвалось у него сдавленно. — Не буду я этого делать!       Старший медленно поднялся с кровати. Он был намного выше и несравнимо шире в плечах. Его тень накрыла Антона целиком.       — Солнце, не заставляй меня делать это силой. Самому же будет хуже.       — Отстань! — взвизгнул Антон, пытаясь вжать себя в дверной проём. — Я не буду! Ты не имеешь права!       — Поверь, эту неделю я имею полное право на всё, что связано с тобой, — голос Арсения стал чуть громче и твёрже. — Да и потому что другой язык ты не понимаешь. Я обещал тебя выпороть за, ещё хоть одно, непослушание? Обещал. И я сдержу своё обещание. Последний раз говорю вежливо — иди сюда и сделай, что сказано.       — Нет!       Вздох Арсения был полон обречённости. Он сделал один стремительный шаг вперёд. Антон попытался увернуться, оттолкнуть его, но его руки просто отскочили от твёрдых мышц предплечья брата. Сильная рука обхватила его за плечо, вторая — за пояс.       — Отпусти! — закричал Антон, извиваясь и пытаясь вырваться, но его сил не хватало даже, чтобы по-настоящему сопротивляться. Арсений, не обращая внимания на его отчаянные попытки, легко притянул его к кровати.       — Успокойся, Антон, я тебя прошу. Не буянь. Сам себе хуже этим делаешь, — его голос, несмотря на силу, с которой он удерживал брата, звучал почти ласково, но в этой ласковости была непререкаемая власть.       Одним движением он спустил с него спортивные штаны и трусы до колен, обнажив бледную кожу. Антон что-то промычал от унижения и ярости, пытаясь прикрыться руками, но Арсений мягко, но неумолимо уложил его животом на край кровати. Антон упёрся руками в матрас, пытаясь встать, но брат легко прижал его спину своей ладонью.       — Лежи смирно.       Затем Арсений взял с изголовья большую подушку и аккуратно подсунул её под бёдра Антона, приподняв его таз так, чтобы его задница была приподнята.       Антон замер, затаив дыхание. Его щёки пылали огнём. Он чувствовал прохладу воздуха на обнажённой коже и тяжёлый, властный взгляд брата на себе. Всё его тело напряглось в ожидании первого удара, а в ушах стоял оглушительный звон от собственного стыда и бессилия.       Звякнула пряжка ремня — Арсений взял ремень в руки и сложил его вдвое. Антон весь сжался, утыкаясь носом в собственный сгиб локтя, ожидая боли. Но удара не последовало. Вместо этого Антон почувствовал, как тёплая рука старшего опустилась на его спину, поглаживая.       — Дам совет, чем больше напряжено твоё тело, тем больнее тебе будет при ударе. Расслабься, — Антон не поверил такому тону. Какой-то мягкий. Какой-то… заботливый что ли? Арсений же должен злиться на него, разве нет? Почему тогда сейчас советы раздаёт и успокаивает?       — Тебе-то какая разница как мне будет? Ты же злишься и хочешь наказать. Тогда какой смысл успокаивать? — парень обернулся через плечо, смотря на Арсения.       — Да, Антон, я злюсь. Но я не хочу, чтобы эта порка принесла вред тебе и твоему здоровью.       — Всё равно же на мне живого места не останется. Это уже мне во вред.       — Ты не правильно понимаешь. Я не настолько «мудак», как ты меня называл, чтобы тебя калечить. Вред от порки — это когда на твоих ягодицах или бёдрах, смотря куда бить, появляются кровавые рубцы и рассечены. А так же ещё синяки и настолько сильная боль, от которой ты можешь сознание потерять. До такого состояния я тебя никогда в жизни пороть не буду.       — Зачем ты мне всё это объясняешь? Почему ты моментально добрым стал?       — Я переживаю за тебя, дурашка. И ещё совет, следи за дыханием, не забывай про него.       — Ты мне тут советы даёшь, мягко общаешься, я вообще в шоке с этого, кстати. Что это за наказание такое получается? Ты же советуешь, чтобы мне же легче было. Смысл тогда?       — Ох, Антон, знал бы ты как сейчас не прав. Поверь, ты почувствуешь достаточно боли, чтобы забрать свои слова обратно. Так, ладно, — поудобнее поправил ремень в руке. Антон отвернулся и снова уткнулся в сгиб локтя. — Будешь считать вслух каждый удар. Собьёшься — начнём заново. Ясно?       Арсений вздохнул, и его голос снова приобрёл ту самую стальную, не терпящую возражений твердость, которая заставляла Антона сжиматься внутри.       — Ясно? — повторил он, требуя ответа.       — Да… — прошептал Антон, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он изо всех сил вжался в матрас, ожидая.       — Отлично.       Ремень со свистом рассек воздух и громким хлопком обрушился на середину оголённых ягодиц парня. Антон дёрнулся всем телом, как от удара током, и глухо, сдавленно промычал от неожиданной, жгучей боли. Она была острой и глубокой, заставляя мышцы непроизвольно напрячься.       — Один… — выдохнул он, закусывая губу. Верно Арсений сказал, Антон забрал свои слова обратно. Боль и правда очень сильная, советы тут нихуя не почти не помогают.       Второй удар лёг чуть ниже, почти параллельно первому. Боль наложилась на предыдущую, создавая некое ощущение пульсации.       — Д-ва… — получилось произнести с надрывом, но Арсений не акцентировал на этом внимания.       Третий. Четвёртый. Удары сыпались методично, без спешки, но и без промедления. Арсений не старался бить изо всех сил — он бил точно, со средней силой, достаточной, чтобы боль была жгучей, но без причинения реального физического ущерба. Каждый хлопок отзывался в тишине комнаты унизительным эхом. К пятому удару на глазах Антона выступили предательские слёзы, застилая зрение. Он всхлипнул, пытаясь сдержаться.       — П-пять…       Боль нарастала, сливаясь в одно сплошное жгучее пятно. Кожа горела огнём, кажется, будто к каждому сантиметру приложили раскалённый утюг. Антон извивался под твёрдой рукой, прижимавшей его иногда к кровати, но сбежать не было никакой возможности.       — Шесть… Семь… Восемь…       Девятый удар пришёлся по самому чувствительному месту — по низу ягодиц, переходящие на бёдра, заставив его вскрикнуть.       —Десять! — вырвалось у него сквозь слёзы.       Удары прекратились. Давящая тишина повисла на секунду, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Антона.       — Что ты сказал? — раздался спокойный, холодный голос Арсения.       Антон, не понимая, промолчал, пытаясь перевести дыхание. Что я сделал уже?..       — Я спросил, что ты сказал? Какой по счёту удар был?       Мозг Антона, затуманенный болью и паникой, лихорадочно пытался перемотать события назад. Что не так?!       — Не понимаешь? — Антон помотал головой. — Как ты с восьми сразу на десятый удар перешёл? Вместо девяти, сказал десять, — пояснил Попов. — А это что значит? Бля-я-ять. Ну как так-то!?       — Я… я сбился… — сдавленно прошептал он.       — Значит, начинаем сначала, — сказал Арсений. — С первого.       — Нет! — закричал Антон в отчаянии, пытаясь подняться. — Нет, прости, я просто…       Но рука на его спине мягко, но неуклонно прижала его обратно.       — Лежи. Первый.       Новая серия ударов обрушилась на его, уже пылающую, кожу. Теперь боль была в разы острее. Каждое прикосновение сложенного вдвое ремня отзывалось пронзительной, жгучей, острой болью. Антон вскрикивал, сжимая кулаки в простыне, почти сбиваясь на счёте, но снова и снова заставляя себя называть правильные цифры сквозь рыдания.       — Один… Два… Три… Четыре… Ай! Пять!..       К пятнадцатому удару его тело сотрясали судорожные рыдания. Сейчас вся бравада, всё упрямство были выжжены болью и унижением. Но это пока.       — Пятнадцать… Хватит, пожалуйста… Арсений, прошу… Больно же! Очень больно! — он умолял, его голос срывался на визгливые, детские нотки.       Рука с ремнём на мгновение замера в воздухе.       — Мне тоже больно, Антон, — тихо, но чётко произнёс Арсений. В его голосе впервые за весь вечер прорвалась неподдельная, живая боль. Он обошёл кровать, вставая перед парнем, а потом опустился на корточки, чтобы заглянуть в заплаканное лицо мальчика и убедиться, что на него тоже смотрят. — Мне больно, когда ты со мной так по-хамски, уже который день, поступаешь. Когда хамишь мне, грубишь, врёшь мне в глаза. Когда заставляешь сходить с ума от страха за тебя. Когда я вынужден делать вот так, потому что иначе ты не понимаешь. Это больно. Тебе — здесь и сейчас. А мне все эти дни — здесь, — он ткнул пальцем себе в грудь. — Мне тоже больно, понимаешь?       Антон ничего не ответил, он уже просто рыдал, уткнувшись лицом в подушку, его спина вздрагивала. Боль была невыносимой, но эти слова, наверное, жгли сильнее любого ремня.       — Продолжаем, — безжалостно вернул его к реальности Арсений, поднялся на ноги и пошёл обратно. — Шестнадцать. — напомнил он.       Ещё четыре удара. Антон, стиснув зубы, сквозь рыдания выдавливал из себя числа. Казалось, это длится вечность. Его мир сузился до жгучей боли внизу спины и до ровного, строгого голоса брата, отсчитывающего его проступки.       — Двадцать… — прохрипел Шастун. Говорить громко или кричать не получалось из-за сорванного, от прошлых криков, голоса       В комнате воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым, глубоким дыханием Арсения и неутихающими рыданиями Антона.       Арсений отступил на шаг. Он молча положил ремень на стол.       Антон лежал, не в силах пошевелиться. Вся его задняя часть пылала сплошным, равномерным огнём. Арсений бросил взгляд на задницу парня, она была ярко-красной, но, как он и обещал, на ней не было ни кровоподтёков, ни ссадин, ни синяков — лишь идеально проведённая «работа», которая причиняла адскую боль, но не калечила.       Арсений тяжёло вздохнул, глядя на трясущиеся плечи брата. Злость уже давно отступила, уступая место леденящей усталости и горькому осознанию необходимости всего этого. Он молча подошёл к прикроватной тумбочке, открыл ящик и достал оттуда тюбик с охлаждающей и заживляющей мазью. Его движения были уверенными, почти механическими.       Антон, услышав шуршание и мягкий стук чего-то о дерево тумбочки, когда Арсений поставил тюбик, насторожился. Что теперь будет? Ещё будут бить? Боль была всё ещё слишком свежа и остра, чтобы трезво соображать. Сквозь рыдания он тихо, но вполне отчётливо, выдохнул в подушку, терять уже всё равно нечего, да и реакцию Попова хотелось услышать:       — Как же ты меня уже заебал со своими правилами и наказаниями…       Воздух в комнате будто застыл. Последовало мгновение тишины, а затем — резкий, хлёсткий шлепок ладонью по уже пылающей правой ягодице. Боль, вспыхнувшая поверх общей жгучей, была острой и точечной, заставив Антона дёрнуться и громко, по-детски вскрикнуть, не смотря даже на сорванный голос.       — Ай! Больно же!       — Опять ты материшься, — голос Арсения прозвучал как удар хлыста, тихо, но с невероятной силой. В нём не осталось и намёка на ту кратковременную мягкость, что была минуту назад. — Ты вообще понимаешь, в каком положении находишься? Или тебе мало?       Арсений взял тюбик с мазью, посмотрел на него, затем медленно, демонстративно, убрал обратно в ящик тумбочки и захлопнул его с глухим стуком.       — Раз ты ещё полон сил для дерзостей, значит, боль не такая уж и сильная. Значит, мои старания были недостаточны. Могу добавить, — Арсений подошел к столу и снова взял ремень в руки. Антон услышал звон бляшки и сразу же повернулся на бок, тем самым прикрывая задницу от брата.       — Не надо!       — Как же это «не надо»? Материться значит надо, а как за это заслужено получить, так сразу «не надо»? — Антон ничего не ответил. — Встань, оденься и иди к себе в комнату, пока я не решил тебе добавить ещё десятку ударов. Да и уже два часа ночи, тебе давно пора спать, — потом заметил настолько страдальческое лицо мальчика, что захотелось понизить строгость. — Завтра уже не так болеть будет, не строй из себя страдальца. Я не настолько сильно тебя порол, чтобы ты не смог сидеть. До завтра почти всё пройдёт. Считай, ювелирная работа получилась. Ха, ха, ха, шутник блять.       Антон, всхлипывая, с огромным трудом поднялся с кровати. Каждое движение отзывалось резкой, пульсирующей болью обожжённой кожи. Он, шипя от боли, натянул на себя трусы и штаны, стараясь делать это как можно аккуратнее, но даже лёгкое прикосновение ткани причиняло невероятный дискомфорт. Слёзы бежали по его щекам уже беззвучно. Не глядя на брата, он, сгорбившись, побрёл к двери, чувствуя на себе тяжёлый, усталый взгляд Арсения. Тот не сказал больше ни слова, просто наблюдал, как его младший брат волочит ноги в свою комнату.       Антон зашёл в свою спальню, захлопнул дверь и, на время, запер её изнутри. Прозвучал слабый щелчок замка. Мальчик прислонился к прохладной поверхности двери, пытаясь унять дрожь и утирая слёзы тыльной стороной ладони.       Потом его взгляд упал на зеркало в полный рост, висевшее на стене. Медленно, преодолевая боль, он подошёл к нему. Ему страшно хотелось увидеть, что же там, оценить «масштабы увечий». Дрожащими пальцами он поддел резинку штанов и медленно, замирая от каждого прикосновения, спустил их вместе с трусами до середины бёдер.       В зеркале отразилась идеально ровная, равномерно окрашенная в ярко-алый цвет кожа. Ни кровоподтёков, ни синяков, ни, тем более, ссадин. Только ровный, густой румянец, горящий огнём и пульсирующий болью при каждом движении. Антон хмыкнул. Арсений сдержал слово — он не покалечил, не нанёс реального физического ущерба. Не оставил синяков. Не оставил рубцов. Он сделал только больно. Невыносимо, унизительно, адски больно.       Антон потянул одежду обратно, его лицо исказила гримаса досады и злости. Он подошёл к двери и провернул ключ. Дверь теперь была просто прикрыта. Затем он осторожно, лёг на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Прохлада простыни немного смягчила жгучую боль, принеся мимолётное облегчение.       И тут его накрыло. Всё, что произошло за этот день, вечер, обрушилось на него лавиной: побег, унижение в участке, леденящий страх в машине, яростная речь Арсения, боль от ремня, его слова о собственной боли, всё смешалось в кучу.       Мысли о мести, ещё несколько часов назад такие сладкие и чёткие, теперь казались тусклыми и нелепыми. «Он же… действительно с ума сходил. Он везде звонил… в больницы… Везде ходил и искал меня…» — пронеслось в голове. Он представил Арсения, своего всегда идеально собранного, невозмутимого брата, который носится по городу, обзванивает всех, и у него сжалось сердце от чего-то, что было очень похоже на стыд.       С одной стороны, мысль о том, чтобы снова пережить нечто подобное, вызывала животный ужас. Его тело буквально взвывало от протеста. Он больше не хочет испытывать что-то подобное. Не хочет, чтобы опять страдала задница.       А с другой стороны… а с другой стороны, он что, зря всё это затеял? Зря терпел унижения, зря врал, зря бежал, зря сейчас вот так лежит и не может повернуться на спину? Арсений же уже не тот железный робот, каким был в первый день. Он кричал в машине, он говорил о своей боли, он… он почти сорвался. Он был на грани. Значит, месть работает? Значит, ещё немного, ещё один уверенный, сильный удар по его терпению — и он сломается? Скажет: «Всё, хватит, убирайся к чёрту из моего дома»?       Но теперь эта цель уже не казалась такой желанной. Её заслоняла фигура брата, опустившегося перед ним на корточки, с болью в глазах, и спросившего: «Мне тоже больно, понимаешь?» И его же голос, холодный и усталый, сказавший: «Иди к себе».       Антон повертелся, пытаясь найти удобное положение. Боль потихоньку начала стихать, переходя из острой и режущей в глухую, ноющую, разлитую по всей нижней части тела. Он закрыл глаза, но перед ним всё стояло лицо Арсения — то яростное в машине, то холодное в участке, то мягкое перед наказанием, то уставшее и пустое здесь, в комнате, после того как всё закончилось.       Он не знал, что ему делать. Сомнения разъедали его решимость, как ржавчина. Продолжать ли мстить, рискуя получить ещё более жёсткий отпор и переживая такие же муки? Или… или сдаться? Но сдаться — это значит признать его правоту. Значит, согласиться с тем, что он, Антон, неправ, что он — бессовестный брат, которым нужно управлять с помощью ремня. «Нет», — упрямо подумал он, сжимая кулаки. — «Нет, я не сдамся. Он просто пытается меня сломать. Это всё — часть игры. Он хочет, чтобы я чувствовал себя виноватым. Пусть знает, что меня не так легко перевоспитать. Надо завтра что-то пожёстче придумать, хотя перегибать тоже не буду. Жопа и так болит.»       Но несмотря на эти мысли, впервые за все дни сомнения поселились в его душе прочно и надолго. И самое ужасное, что он не мог понять — чего он боится больше: очередной порки или того, что в следующий раз увидит в глазах брата не гнев, а что-то худшее — полное разочарование и безразличие. Блять, как же ты меня уже заебал, Попов! Я совершенно тебя не понимаю!       Или понимает, но не хочет этого признавать?