[☆] - Ты мой любимый вид боли.

Пн, 6:34. Конец всему приходит в зрительных образах, в звуках, в деталях, от которых немеет кожа. Лейла входит в здание загса не через парадную дверь — та кажется ей слишком торжественной, слишком лживой для сегодняшнего дня. Она заходит с бокового входа. Ее шаги по казенным кафельным плиткам отдаются в висках глухим гулом, будто она движется под водой. Да так оно и есть. С того дня она живет в толще тяжелой, безвоздушной воды. В приемной пахнет пылью, дешевым кофе и чужими надеждами. Она садится на пластиковый стул у стены, отстраняясь от других пар. Те пары — они цельные, они что-то создают, их голоса сплетены в тихий, общий гул. У них в руках документы о начале. У нее в сумочке, прижатой к груди как щит, — документы о конце. О конце брака. О конце материнства. О конце той, как все считали «семьи» и «любви» Она не ищет его глазами, Луку. Но все ее существо, каждая клетка, натянута как струна, улавливая его присутствие. И вот он приходит. Сквозь легкий шум в ушах она слышит его шаги — те самые, что когда-то она слышала впервые, незнакомые и непредсказуемые, а сердце любило совсем другого. Теперь оно лишь болезненно сжалось, словно пытаясь спрятаться. Она поднимает взгляд. Он стоит в десяти шагах. С синяком на глазу, помятой рубашке, его обычно самоуверенные глаза теперь пусты и устремлены куда-то мимо нее, в трещину на стене. В этой пустоте — больше правды, чем во всех его прошлых клятвах. Здесь, между ними, висит не просто тишина. Здесь висит крик. Ее безмолвный крик в больничной палате. Гулкое молчание на узи, где не стало слышно второго сердца. Звенящая тишина в их квартире после той ссоры... после того толчка. — Лейла Моисеевна? Пройдёмте, — говорит секретарша безразличным голосом, будто вызывает ее на приём к врачу. Она заходит в кабинет. Чистый стол, печати, закон. Место, где расторгают юридические узы. Никто здесь не знает, что сегодня будут разрывать на части шрам на душе и хоронить последнюю, хрупкую надежду. Она садится, кладет сумочку с документами на колени. Ждет. Теперь она здесь не беременная жена. Она — женщина, пережившая бурю и приплывшая к пустому берегу. И этот берег, эта холодная, казенная комната — и есть начало ее нового, одинокого пути. Ее брак с Лукой умер раньше, чем ее ребенок. Сегодня она просто пришла поставить официальную точку. Черную, как запекшаяся кровь. И твердую, как холодный мрамор памятника, который она теперь навсегда несет в себе. Тишина в кабинете нотариуса густела, превращаясь в нечто осязаемое и вязкое. Лейла сидела напротив чиновника, чувствуя, как холод пластикового стула просачивается сквозь тонкую ткань платья. Сумочка с документами лежала на коленях — тяжелый, бессмысленный груз. Все внутри нее кричало, рвалось наружу, цеплялось за призрачные обрывки прошлого. Нет. Она не может этого сделать. Не может первой протянуть эти бумаги. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Лукой. Он сидел напротив, его поза была скованной, а пальцы нервно перебирали край паспорта. В его взгляде не было прежней самоуверенности — только усталая пустота и какая-то затаенная, тяжелая тревога. Тревога за себя, за последствия. И в этой тишине, под равнодушным взглядом нотариуса, ждущего начала процедуры, Лейлу осенило. Она не произнесет первой «я хочу развода». Пусть он это сделает. Пусть он возьмет на себя тяжесть этого слова, этого поступка. Пусть его голос сломается, когда он будет произносить его вслух перед чужим человеком. Пусть его язык отяжелеет от этой формальности, которая должна разрушить все, что они когда-то называли семьей. Ведь это он своей вспышкой гнева, своим отстранением, своей бездной непонимания после потери привел их к этому пластиковому стулу. Это он не нашел в себе сил быть опорой, когда мир рухнул. Он должен был бороться за них, а он просто сдался. Он должен был нести ее на руках через этот ад, а он лишь испуганно смотрел со стороны, боясь обжечься о ее боль. Ее молчание стало не пассивностью, а вызовом. Оружием. Она положила сумочку с документами на стол рядом с собой, не открывая ее. Сложила руки на коленях. И продолжила смотреть на него. Не обвиняюще, не умоляюще. Просто — ждуще. Словно говоря: «Мы оба знаем, зачем мы здесь. Но моя совесть чиста. Мои руки пусты. Начни. Скажи это. Если осмелишься». Нотариус кашлянул, нетерпеливо поглядывая на часы. «Граждане, у вас все документы готовы? Кто будет подавать заявление?» Лейла не шелохнулась. Она видела, как напряглись плечи Луки, как он проглотил комок в горле. Он посмотрел на нее — и в его глазах мелькнуло нечто, помимо тревоги. Растерянность? Слабая искра того осознания, что происходит что-то необратимое, что последнее слово теперь за ним, и оно навеки останется в протоколе их общей истории? «Лейла...» — хрипло начал он, и его голос, такой знакомый, прозвучал чужим и неуверенным в этой казенной комнате. Она слегка наклонила голову, будто прислушиваясь. Да. Она здесь. Она ждет. Ждет, как он будет выговаривать эту просьбу, которая на самом деле — приговор. Ее сердце колотилось где-то в горле, а в ушах снова стоял тот самый, леденящий звон из больницы. Но внешне она была спокойна. Неподвижна. Как скала, о которую должны разбиться его слова. Он откашлялся, потупил взгляд в паспорт, потом снова поднял его на нее. Глубоко, со свистом вдохнул. «Я... Мы...» — он запнулся. Лейла лишь молча ждала, давая ему всю тяжесть этой паузы, всю невыносимую громкость тишины, которую он должен был заполнить. Она не брала на себя груз инициативы. Она возлагала на него груз последнего, решающего шага. Того шага, который навсегда сделает его в ее истории — и в его собственной — тем, кто сказал «давайте разведемся» у стола, за которым когда-то подписывали согласие на совместную жизнь. Воздух в казенной приемной вдруг перестал быть безжизненным. Он заколебался, задрожал, словно от звука, который слышала только она. Ака. Не Лука. Ака. Имя ударило в виски горячей, сладкой волной, смывая на миг серую паутину боли и опустошения. Вместо помятой рубашки и пустых глаз Луки перед внутренним взором возникло другое лицо. Смеющиеся, чуть прищуренные глаза цвета зеленого чая. Шрам над бровью, оставшийся от давней глупой драки за ее честь. Твердые, уверенные руки, которые не толкали, а ловили. Которые держали ее так, будто она была хрустальной, и в то же время знали, как быть опорой. Ака. Это его она оттолкнула в своем горе, замкнувшись в скорлупу вины и ненависти к Луке, к себе, ко всему миру. Ака приносил еду, которую она не ела, книги, которые не открывала, свое молчаливое присутствие, которое она отвергала. А потом... потом она велела ему уйти. Сказала, что хочет все разрушить сама. И он ушел. Без спора. Уважая ее боль, даже если это убивало его. И теперь она сидела здесь, в этом храме официальных концов, с чужим мужчиной, с которым ее связывал только пепел несбывшегося будущего и одна роковая ошибка. Она собиралась юридически закрепить свою погибель. Но имя — просто имя, прошедшее сквозь толщу памяти, — все перевернуло. Взгляд Лейлы, который был устремлен в холодный линолеум пола, медленно поднялся. Она посмотрела на Луку — не как на мужа, а как на случайного попутчика в аду, с которым пора расстаться. В ее глазах не было ни ненависти, ни ожидания. Было лишь... освобождение. Он вздохнул. — У вас есть заявление от... от Лейлы Моисеевой? — спросил он нотариуса, и его собственный голос показался ему чужим. — Да. Только от меня предварительное. Я не подавал ничего. Лука медленно кивнул. Потом достал из внутреннего кармана пиджака папку. Ту самую, которую приготовил утром, с ощущением, что идет на неприятную, но необходимую формальность. Теперь эта формальность обрела жуткий, окончательный вес. — Я... Я подаю на расторжение брака. Единолично. По взаимному... — он запнулся. Какое там взаимное согласие. По ее молчаливому презрению. — По согласию. Тишина в кабинете после ее ухода была громче любого скандала. Лука сидел, застыв, глядя на пустое место, где только что была Лейла. Ее слова: «Разводись, если хочешь. Подавай заявление один», — висели в воздухе, как дым после выстрела. Нотариус смотрел на него с плохо скрываемым раздражением и деловым безразличием. Дверь на веранду скрипнула едва слышно. Илья, сидевший в глубоком кресле-качалке с потрёпанным документом в руках, даже не обернулся. Только по легкому изменению воздушного потока, по знакомой тяжести шага узнал, кто вошел. Шахид молча опустился в противоположное кресло. Достал свою пачку, выбил две сигареты, протянул одну Илье. Тот взял, наклонился к зажигалке, которую Шахид уже щелкнул в тишине. — Она там, — наконец произнес Илья, не глядя на брата, уставившись куда-то в зелень сада. Его голос был низким, натянутым, как струна. — В загсе. Прямо сейчас. — Боюсь, этот ублюдок не согласится просто так, — Илья с силой притушил полувыкуренную сигарету в переполненной пепельнице. Шахид молча слушал, его темные глаза, обычно насмешливые, сейчас были серьезны и непроницаемы, как омут. — Адвокаты уже предупреждены, — тихо, добавил Шахид, после тушит свою сигарету. *через несколько мгновений, Илья начинает. — Вчера встретил Вику, — сказал он коротко, без предисловий. — Говорит, Алия тебе изменяет. С Сашей, ее коллегой. *У того глаза сразу после услышанного "по пять копеек", Снова уточняет, потом говорит. — Илья, Но Вике нельзя просто так верить, если лично не убедиться, конечно.. поехать с тобой сегодня в больницу? *Тот немного помедлив, будто обдумывая. — Можно, можно.. Что же там за Саша. В аэропорту «Sarajevo» вышла женщина, на которую оборачивались, но задерживать взгляд боялись. Не из-за красоты — хотя она была с резкими чертами и сединой, вплетённой в тёмные волосы как драгоценная нить. Причина была в ауре. Ауре абсолютной, ледяной компетентности, которая, казалось, отталкивала суету и шум на метр от её строгого пальто прямого кроя. Аница Нинославовна. Сестра матери Ильи и Лейлы. Для семьи — просто Аня, Тетя Аннушка. Для всего остального мира — успешный арт-дилер с галереями в Лондоне и Берлине, женщина, чье мнение о современном искусстве могло обрушить или вознести рынок. Её словарный запас был смесью точных терминов из истории искусства, цитат из Бродского (которого она обожала) и отточенного, подчас убийственного московского сленга, который она использовала с изысканной иронией. Она не стала ждать такси. Её заранее отправленный водитель уже ждал у выхода, держа табличку с лаконичным «А.Н.». Аница села в подогретый салон черного Mercedes, кивнула, и через сорок пять минут машина мягко остановилась у старинного особняка в одном из тихих переулков Арбата — дома её сестры, матери Ильи. Она вошла без звонка, сказала отворить тяжелые ворота охранникам. — Есть кто живой? — её голос, низкий, с хрипотцой и безупречными интонациями, прокатился по прихожей. Из глубины дома послышались быстрые шаги, и навстречу вышла её сестра, с лицом, на котором усталость мгновенно сменилась облегченной улыбкой. — Аня, Ты же писала, что завтра! — Планы, моя дорогая, как авангардная инсталляция — хрупки и подвержены перманентной деконструкции, — легко парировала Аница, снимая пальто и вешая его на вешалку с видом знатока. — А тут, как я поняла из скупых месседжей моего драматичного племянника, в семейном нарративе наступил период «черного квадрата». Решила, что мой экспертный взгляд на хаос не будет лишним. И коньяк у тебя, надеюсь, есть приличный? Не тот суррогат, что пахнет тоской и распадом СССР. Дверь в кабинет терапевтического отделения тихо щёлкнула, впуская Алию в её личное пространство. Утро началось как всегда: стерильный запах больницы, смешанный с ароматом свежего кофе из автомата в коридоре, и холодный свет люминесцентных ламп, ложащийся на стандартную металлическую мебель. Она повесила белый халат на крючок, но сама в него не спешила. Сначала — рутина. Тихая передышка перед потоком пациентов, бумаг и звонков. Илья, отложив в сторону отчет по поставкам, взял телефон. Его пальцы на секунду зависли над экраном, прежде чем выбить короткое, не терпящее возражений сообщение: Илья: Алия, Нам нужно встретиться. Поговорить. Сегодня. Ответ пришел не сразу. Минуту. Две. На экране то и дело появлялись три точки, обозначавшие, что она печатает, затем пропадали. Наконец: Алия: Хорошо. Алия: Я в кафе в главном корпусе. Буду ждать. Последнее сообщение было сухим, без эмодзи, без даже намека на вопросительные знаки. «Хорошо» и «буду ждать». Словно она подписывалась под необходимостью процедуры. Илья почувствовал знакомое напряжение в челюсти. Он ненавидел эту холодную эффективность, которую она включала как щит. Он подошёл к её столику и, не здороваясь, отодвинул стул. Металл ножек противно скрипнул по кафелю. Он сел напротив, положил сцепленные кисти рук на стол. Его поза была не агрессивной, но плотной, непробиваемой, как броня. Алия сидела, держа в руках уже холодный бумажный стакан. Её лицо было бесстрастным, лишь в уголках глаз заметно дрожал мелкий мышечный спазм. Илья не стал тянуть. Он начал говорить сразу, тихо, чтобы не слышали за соседним столиком, но так, что каждое слово падало, как камень в колодец. — Вчера вечером я видел Вику, — выдохнул он, не отрывая от неё взгляда. — я с ней особо стараюсь не контактировать, но она, как оказалось, следит за жизнью моей семьи с трогательным вниманием. — В его голосе зазвучала ядовитая, ледяная ирония. — И она, из лучших, разумеется, побуждений, решила поделиться со мной сплетней. Грязной, отвратительной сплетней, которая, как она считает, порочит мою честь. Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в воздухе. Алия не шелохнулась, только пальцы её чуть сильнее сжали стакан. — Она сказала, что ты изменяешь мне. Что у тебя роман с коллегой. С Сашей. — Он произнёс это имя с особой, чёткой артикуляцией, будто выплёвывая что-то горькое. — Так ли это, Алия? Мне нужен твой ответ. Прямо здесь. Прямо сейчас. Не как сестре, не как подруге. Как члену нашей семьи, которая имеет право знать, кто сидит за одним столом с нами. И которая готова разобраться с этой проблемой любыми методами. Его голос не повышался. Он оставался низким, плотным, насыщенным невысказанной угрозой. В глазах горел огонь, который вмиг погаснет, если узнает ему страшное, от своей любимой. Той что любит, привязан к ней и наверное уже никогда не отпустит. Алия выслушала его, не перебивая. Её лицо, сначала застывшее в ледяной маске, постепенно стало меняться. Но не в сторону страха или оправданий. В её глазах вспыхнуло что-то другое — облегчение, смешанное с горькой обидой и жгучей усталостью. Когда он закончил, она медленно поставила стакан на стол, выпрямила спину и посмотрела на него прямо. В её взгляде не было и тени вины. — Хорошо, — сказала она тихо, но так чётко, что каждое слово было слышно сквозь гул кафе. — Теперь слушай меня, Илья. И слушай внимательно, потому что повторять я это не буду. Она сделала небольшую паузу, собирая мысли в жесткую, неоспоримую формулировку. — Во-первых, с Сашей мы коллеги. Только коллеги. Он хороший специалист и порядочный человек, который принёс мне в кабинет кофе, потому что заметил, что я выгораю после трёх ночных дежурств подряд. И это всё. Никаких намёков, касаний, тайных встреч. Ничего. Ты можешь прямо сейчас позвонить ему и спросить. Дай мне телефон, я наберу. Её тон был абсолютно уверенным, без тени сомнения. — Во-вторых, Вика. — Алия произнесла это имя с холодным презрением. — Она не следит за жизнью твоей семьи, Илья. Она следит за тобой. Она хочет быть с тобой. И всегда хотела. А я, как твоя девушка, как человек, которого ты допустил близко, всегда была для неё бельмом на глазу. Ты не видел, как она на меня смотрит, когда думает, что никто не видит? Это взгляд полный ненависти. Она готова растоптать всё, что связывает тебя с другими женщинами, даже если эти связи — всего лишь дружба. Она сеет грязь, чтобы изолировать тебя. Чтобы ты остался один. И чтобы потом прийти и «утешить». Алия наклонилась немного вперед через стол, её глаза горели. — И в-третьих, самое главное. — Голос её дрогнул, но не от страха, а от нахлынувшей, долго сдерживаемой силы чувства. — Я люблю тебя, Илья. Не так, как она. Не как трофей, не как способ заполнить свою пустоту. Я люблю тебя годами. Молча. Глупо. Безнадёжно. Я любила тебя, когда ты был с другими. Люблю сейчас. И из-за этой любви я никогда не причинила бы тебе боли. А я скорее сама сгорела бы, чем позволила бы тебе почувствовать такую боль из-за меня. Она откинулась на спинку стула, словно выдохнув что-то огромное, что долго носила в себе. Глаза её блестели от непролитых слёз. — Вот и вся правда. Я не изменяла. Мне на наплевать, что там выдумывает твоя завистливая бывшая. Я здесь. Я всегда была здесь. И если ты после этого выберешь поверить ей, а не мне... — она замолчала, сжав губы. — Тогда это твой выбор. Но знай, что твоя «семья», которую ты так яростно защищаешь, уже много лет включает в себя женщину, которая любит тебя больше всего на свете. И которая только что, наверное, всё испортила, сказав это вслух. Илья не шелохнулся. Он продолжал сидеть, сцепив руки, но взгляд его изменился. Ледяная, расследующая твердость в его глазах дала трещину, а затем начала таять, сменяясь сложной, почти невыносимой смесью эмоций. Тон. Её тон сводил его с ума. Не было истерики, не было подобострастия. Была холодная, отточенная сталь фактов. И в этой стали — неожиданная, обжигающая откровенность, которая ударила его с прямой, как удар копья. Это был голос не жертвы, а равного. Более того — человека, который долго нёс в себе что-то огромное и теперь поставил это на кон. Он посмотрел на неё, и в его обычно таких жестких глазах промелькнуло что-то неуловимое, теплое и смущенное одновременно. В последний раз он увидел ее только тогда, в феврале. — Он откинулся на спинку стула, взгляд его стал далеким, аналитическим, но уже по другому поводу. — С Викой я разберусь. Это больше не повторится. — И то, что ты сказала в конце... — он начал осторожно, подбирая слова, — это... требует отдельного разговора. Без свидетелей в виде санитаров. Звонок разорвал напряжённую паузу между ними. Илья, не отрывая взгляда от Алии, машинально достал телефон. На экране горело имя «Мама». Он щёлкнул ответом, поднес аппарат к уху. — Алло? — его голос всё ещё звучал приглушённо, отзвуком только что произошедшего. Голос в трубке был оживлённым, тёплым, полным семейной суеты: — Илюш, ты где? Аннушка приехала! Ворвалась как ураган, конечно. Хочет всех видеть. Говорит, чтобы ты, Лейла и твоя девушка Алия собрались тут к ужину. Живо! Устраивает внеплановый семейный совет с коньяком и расспросами. Илья закрыл глаза на секунду. Мир с его проблемами — ложью Вики, признанием Алии — настойчиво требовал отступить перед миром семьи с её ритуалами. — Хорошо, мам. Приедем, — сказал он, голос снова обрёл привычную, ровную твердость. — Обещал Лейле позвонить, позвоню. Через час-полтора будем. — Не опаздывай! тетя Аница не любит ждать! — в трубке послышался смех, и связь прервалась. Илья опустил телефон на стол. Новость о приезде тёти, этом семейном урагане в образе женщины, на секунду вернула его в реальность, где существуют общие ужины и нужно представлять девушку родне. Он поднял глаза на Алию. Она уже всё поняла. По тону его голоса, по тому, как он сказал «приедем». Вся её только что проявленная уязвимость и сила словно снова спрятались под защитный слой. Она кивнула, деловым жестом допила остатки холодного кофе и встала. — Мне нужно идти, — сказала она просто, голос снова стал ровным, профессиональным. — Доделать отчёты перед сменой. — Она взяла свой халат со стула. Илья тоже поднялся. Он смотрел на неё, на эту женщину, которая только что перевернула его мир, а теперь собиралась уйти в свой привычный график, как будто ничего не произошло. — Алия, — остановил он её, когда она уже сделала шаг. Она обернулась. В её глазах вопрос, но также и стена — та самая стойкость, что так восхитила его, теперь использовалась как щит против возможной неловкости. — Насчёт того «отдельного разговора», — он произнёс это твёрдо, смотря прямо на неё. — Он состоится. После ужина. Я заеду за тобой. В девять. Если, конечно, ты не передумаешь. Это не было просьбой. Это было заявлением. Обещанием, данным тем самым тоном, который она сама только что использовала — прямым, без права на отступление. Алия задержала на нём взгляд. В её глазах что-то дрогнуло — может, страх, может, надежда. Она коротко кивнула. — В девять. Я буду готова. И она развернулась и пошла прочь, растворяясь в больничном коридоре, оставив его одного среди шума кафетерия. Но теперь это одиночество было другим. Оно было наполнено не тревогой, а странным, новым ожиданием. И мыслью, что сегодняшний вечер только начинается, и главные его события впереди. Сначала — семейный совет с эксцентричной тётей. А потом — разговор, от которого теперь зависело слишком многое. Через час подъехала машина и из нее вышла Алия, сопровождаемая Ильёй. Почти следом, на такси, подкатила Лейла — она казалась уставшей, но более собранной, в её глазах появилась новая, осторожная твердость. Дом наполнился непривычным оживлением. В гостиной, где обычно царила тихая, слегка грустная атмосфера, теперь витал аромат свежезаваренного кофе, дорогого коньяка и пирога «на скорую руку». Аница восседая в кресле как на троне, с бокалом в руке, была центром притяжения: — Ну, Лейлушка, подойди, дай на тебя посмотреть! — Она пристально, почти рентгеновски, окинула племянницу взглядом. — Хм. Присутствуют все признаки тяжёлого посттравматического синдрома, но виден и нарождающийся ренессанс духа. Хорошо. Значит, не окончательно погрузилась в эстетику абсурда и отчаяния. Рассказывай, как выживаешь. Без прикрас. Лейла, укутанная в большой мягкий плед, с кусочком пирога в руках, говорила немного, но честно: — Дышу, тётя. По-другому. Каждый день. Иногда это получается почти нормально. Илья стоял у камина, слушая, но его мысли явно были где-то далеко. Он периодически поглядывал на часы. — Илья, а ты чего мрачнее тучи? — подловила его тётя. — Или атмосфера нашего маленького семейного салона тебя угнетает? — Нет, Аница. Работа, — отозвался он коротко. — Работа, — фыркнула она. — Универсальная отмазка для мужчин, не желающих вести беседу. А как же твоя прелестная доктор? Алия, так ведь?) *Та немного рассмеялась, кивая в ответ — Да, все верно. Мне Илья о вас многое рассказывал. Но над всем этим витало нечто невысказанное. Взгляд Ильи, устремлённый в окно в ожидании. Собранная тишина Лейлы, в которой копились не заданные вопросы о её будущем. И проницательные глаза Аницы, которая, попивая коньяк, будто составляла каталог их душ, отмечая: «тревога», «надежда», «скрытая драма». Она чувствовала под спокойной поверхностью вечера бурные течения и, как опытный куратор, ждала, когда картина проявится полностью. А пока что семья просто собиралась вместе, и в этом уже была своя, хрупкая и важная победа. — А ваш отец, — начала она вдруг, обращаясь скорее к Илье и Лейле, хотя смотрела на свою сестру, — Руслан.. он был не человек, а стихия. Неукротимая. Как тот художник-футурист, который хотел рисовать не предметы, а само движение, сам шум. — Она сделала медленный глоток. — Он и жизнь так прожил — мазками, широкими, часто неаккуратными. Шумно. Громко смеялся. Громко гневался. Деньги появлялись и исчезали как фокусы. Дом всегда был полон людьми — кто-то приходил за помощью, кто-то просто за вином и разговором. Хаос. Прекрасный, утомительный, живой хаос. Тем временем на кухне, куда Алия зашла помочь Маме донести чай, царила совсем иная атмосфера. Более тихая, камерная. Она разглядывала Алию не с пронзительным анализом, как её сестра, а с мягким, материнским любопытством. — Так вы и есть та самая Алия, про которую Илья так... скупо рассказывает? — спросила она, улыбаясь. — «Врач. Хороший специалист». Как будто характеристику с работы принёс. Алия ответила лёгкой, чуть смущённой улыбкой: — Ну, в общем-то, так оно и есть. Врач. Стараюсь быть хорошим специалистом. — И скромная, — заметила та, кивая одобрительно. — Это хорошо. В нашей семье иногда слишком много... ярких красок. Здорово, когда есть кто-то, кто даёт глазу отдохнуть. Лейла, сидевшая на кухонном табурете с кружкой в руках, наблюдала за ними. Её взгляд на Алию был другим — знакомым, полным глухого доверия. — Алия— единственный человек, после... после всего, с кем я могла говорить, — тихо сказала Лейла, обращаясь скорее к матери, чем к Алии. — Не как с врачом даже. Как с... понимающим человеком. Которая не даёт советы, а просто... слушает. И не ждёт, что ты будешь «нормальной». Алия поставила чайник на стол и присела рядом. — Потому что никакой «нормальности» в таком горе не существует, Лейла. Есть только процесс. Ты через него проходишь. И я просто где-то рядом, на случай если споткнёшься и понадобится... не рука, даже. Прочно стоящий фонарь в темноте, что ли. она смотрела на эту сцену, и в её глазах появилась тёплая, глубокая благодарность. Дверь на кухню открылась с более резким, чем обычно, звуком. На пороге стоял Илья. Его лицо, обычно такое сдержанное, выражало редкую смесь раздражения и почти панического нетерпения. — Всё, — заявил он без предисловий, переведя взгляд с матери на Алию, а затем на Лейлу. — Точка. Финиш. Завершаем этот импровизированный «день благодарения с арт-критиком». Иначе я либо взорвусь, либо начну цитировать Бродского вместе с Аннушкой, а это будет означать конец моей психической адекватности. Мама прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку. — Илюш, она просто соскучилась... — Она «соскучилась» деконструировать мою личность до молекулярного уровня, — парировал Илья, проводя рукой по волосам. — Я теперь знаю, что моя «жизненная стратегия» напоминает ей ранний кубизм — много углов, но не хватает целостности. И что я «подавляю хаос, вместо того чтобы его курировать». Спасибо, просветили. Он посмотрел на Алию, и в его взгляде, сквозь раздражение, промелькнул немой вопрос и тот самый, обещанный в кафе, отсвет решимости. — Алия, ты готова? Мы уезжаем. Мам, Лейла — вы держитесь тут. Если Аница начнёт анализировать ваши аурные поля или связывать ваши биографии с эпохой Возрождения, просто сделайте вид, что заснули. Проверено — помогает. *Илья и Алия сели в машину, та лишь смеялась — у меня сейчас мозг взорвётся, клянусь.. — у меня еще много таких «родственников», уж поверь, со всеми познакомлю. - усмехнулся тот.

4004