Призрак.

      По дороге до дома мысли Томиоки, как бы сильно он не старался не думать об этом, возвращались к увольнению. По какой-то неизвестной причине ему все-таки позарез нужно было все еще раз осознать, откопать в себе ответ на какой-то вопрос...Невольно, ему вспоминался Рэнгоку. А ведь Кеджиро в этот же день, напротив, получил повышение. Наверняка набавка к зарплате не могла не радовать...       Неужели я завидую? -возникал закономерный вопрос. И Гию понимал - да, завидует. Черная, ядовитая зависть - вот что он чувствовал по отношению к Рэнгоку. Но чем именно была вызвана эта зависть? Деньги? Да, ему не помешало бы больше денег, но Томиока ничего по отношению к ним не чувствовал. То, что способности Кеджиро признавали, и он был награжден за них? Но Гию никогда не было интересно чужое мнение. У него не было друзей, с коллегами он общался мало и холодно, а с родителями связывался очень редко.       И тогда Томиоке невольно вспоминалась широкая, непринужденная улыбка Рэнгоку. Почему, почему он так свободно улыбался? Откуда у него была такая способность? Неужели он и вправду был счастлив своей жизнью, ему нравилась эта работа, эти люди вокруг и все его устраивало? Или же, Кеджиро был высушен точно также, но просто намного лучше это скрывал? Гию не мог этого понять, и его это до жути раздражало. Ощущение было такое, что правда здесь, совсем рядом, прямо под ее носом, но дотянуться до нее невозможно. Попробуй ухватить, и пальцы пройдут сквозь пустоту - она растворится прямо в воздухе.       Наконец, впереди показалась крыша особняка. Гию подвел машину ближе и припарковал ее во дворе. Заглушил двигатель. Посмотрел в окно. На улице все еще шел дождь. Вода продолжала падать с мрачного, серого неба, превращая землю в грязь и деревья вокруг - в размытые силуэты.       Томиока выбрался из автомобиля, захлопнул дверь...и так и продолжил стоять, прямо под ливнем, уставившись куда-то вверх. Бессчисленные капли ударили его по лицу и плечам, вмиг делая одежду мокрой насквозь, но ему было все равно. Гию хотел почувствовать этот холод, эту влагу, этот дискомфорт. Ему хотелось боли, потому что боль была доказательством того, что он все еще был жив.       Некоторое время Томиока стоял неподвижно. Потом медленно перевел взгляд на машину. Воображение нарисовало ему, как он берет кувалду, замахивается и силой опускает на лобовое стекло, превращая его в кашу из осколков. Потом - тоже самое с остальными окнами. Затем - разбивает еще оставшееся целым боковое зеркало, распахивает копот и расхерачивает двигатель, прокалывает шины, сминает двери... "Ну так чего же ты ждешь?" -подумал Гию. -"Если ты думаешь об этом, значит ты этого хочешь. Если ты этого хочешь, значит ты можешь это сделать. Все, что возникает в нашей голове, имеет потенциал стать реальным. Так воплоти же свои желания в реальность! Давай, что же тебе мешает?"       Но он так и не сдвинулся с места. Рука его не поднялась, чтобы нанести удар. Ярость, вдруг закипевшая внутри, так же внезапно угасла. Ей не было суждено выйти наружу. Вместо этого, Томиока отвернулся и прошел в дом. Он знал, что не может так поступить, что эта машина все еще ему нужна, и что без нее он попросту не выживет.       Гию знал, что у него слишком тонка кишка и слишком хлипок хребет, чтобы осмелиться на что-то подобное, чтобы выпустить свою злобу и сломать рамки, даже если бы это означало смерть. Он был слишком малодушен...       Томиока, так и не переодеваясь в сухое, прошел на кухню и сел за стол. По правде сказать, он совершенно не знал, что ему делать в этот конкретный момент. Все вокруг словно превратилось в густое желе, двигаться через которое совершенно не представлялось возможным. Оставалось только застыть и мариноваться в нем...       Неожиданно, позвонил телефон. Гию вытащил его из кармана, и, прищурившись от слишком яркого света экрана, посмотрел, кто же решил ему набрать. Оказалось, что это был отец. На секунду или две Томиока даже замешкался - и зачем ему потребовалось сейчас звонить..? К тому же, зная отношение своих родителей к подобным вопросам, он знал, что из-за своей гордости они предпочли бы, чтобы он звонил им, а не наоборот, так что ситуация была весьма нестандартной. Все это было очень странно...       Однако, в конце концов Гию поднял трубку, и тихим, лишенным эмоций голосом произнес: -...Привет. Как дела? -Нормально. -ответил голос по ту сторону трубки. -...Ты сам-то как? Почему так долго не звонил? Мы с твоей матерью...ожидали от тебя хоть какой-то весточки. -Тебе правда интересно, как у меня обстоят дела? -устало спросил Томиока. -...Конечно. Что это еще за дурацкий вопрос? -в голосе послышалось изумление. -Ты же наш сын, в конце концов. Как нам может быть не интересно, как у тебя все обстоит? -...Если честно, все плохо. -сам того не ожидая, признался Гию. -Сегодня я потерял работу. -Вот как. -отец вдруг шумно вздохнул. -Какое дерьмо...Ты - просто гребанное разочарование, сынок.       А затем - гудки.       Томиока положил телефон, и медленно откинулся назад на спинку стула. "Да, ты прав, отец." -пронеслось в голове. -"Я - гребанное разочарование, всегда им был и буду. Я никогда не стану тем, кем вы с мамой хотели меня видеть. Все ваши усилия были напрасны. Я - неудавшийся плод вашего труда, от и до червивый и гнилой изнутри. Я вас подвел."       Из коридора в этот миг послышались шаги. Звук их был уже слишком знакомым, чтобы Гию мог их спутать с чьими-либо еще. Он поднял взгляд, и, конечно же, увидел ее. Призрак, как и обычно, пока что просто стояла на месте, сверля его внимательным, изучающим взглядом и не спеша нападать. Невольно, на лице Томиоки даже появилась улыбка - по какой-то странной причине, он даже не был против сейчас снова столкнуться с привидением. По крайней мере, это было не так мучительно, как продолжать тонуть в полной тишине. -Тебя-то мне не хватало. -выдохнул Гию. -По правде сказать, я даже должен поблагодарить тебя. Спасибо большое, что ты здесь. Одному тут быть...совершенно невыносимо, не находишь? Однако, теперь это даже иронично. Сегодня компанию друг другу составят тот, кто не должен быть в мире мертвых, и тот, кто не должен быть в мире живых...       Девушка на это ничего не ответила. Взгляд ее вдруг переместился на все еще лежащий на столе телефон, и выражение лица ее стало опечаленным. Томиока же, заметив это, поднял мобильник со стола и повертел его в руках, задумчиво рассматривая со всех сторон. -Ты подслушала наш с отцом разговор? -спросил он. -Впрочем...это неважно. Ты наверняка хочешь, чтобы я убрался отсюда, ведь так?       Ее глаза снова посмотрели на него. -Да, определенно. Ведь именно об этом ты меня просила в предыдущие наши встречи. -продолжил Гию. -Однако, прости, я не собираюсь уходить. Я устал от того, что все что было сделано мной случилось потому, что мне сказали так поступить другие. Если хочешь, можешь убить меня. Возможно, так будет проще, хоть моя кровь и станет совершенно бессмысленной. Даже если бы я знал, какую ужасную тайну ты скрываешь и что произошло с тобой при жизни, я бы не смог никому об этом рассказать...Потому что в сущности я - такой же призрак как и ты.       Ты существуешь для других людей только пока показываешь реакцию на их собственные действия и слова. Перестань реагировать - и для них ты будешь не больше чем фоном, пустышкой...И все они хотят лишь одного - чтобы твоя реакция была выгодна прежде всего ИМ. С первобытных времен не изменилось ничего - люди по прежнему ищут лишь власти, контроля над себе подобными. Все наше общество по прежнему построено на том, что одни являются хищниками, а вторые - добычей. Первые говорят вторым, что это высоконравственно - посвятить труды своей жизни кому-то другому. Вторые - жалкие идиоты, которые верят этим словам, преследуют цели, что первые им поставили, стараются выслужиться и получить место получше, чтобы с гордостью и пренебрежением смотреть на тех, кто сидит за железными прутьями, а не золотыми.       И я - такой же жалкий идиот. Я позволил им сделать себя овцой и стричь годами. Хотя, быть может, я просто родился среди таких же овец...Неудивительно, что когда я вырос, из меня не получилось ничего другого. Однако сейчас - мне надоело быть тем, кто я есть. Хватит. Быть может, уже слишком поздно, чтобы я мог в своей жизни что-то изменить...Но по крайней мере я могу умереть с открытыми глазами, больше не позволяя другим голосам заглушить мой собственный. Я отказываюсь существовать, если все, ради чего продолжается моя жизнь - это служение другим.       Он вздохнул. -Впрочем, для тебя мои слова вряд ли что-то значат. Какое тебе вообще дело до тех, кто еще жив, если ты сама давно мертва? К тому же, мы совершенно не знаем друг друга. Не думаю, что ты поймешь меня, а я пойму тебя. Как это, однако, забавно - даже когда мы одинаково мучаемся от одиночества, пропасть между нами слишком широка, чтобы слова и чувства могли что-то значить. Хотя, наверное, в этом и заключается его суть... -Томиока ненадолго прервался, чтобы прокашляться и усесться на своем стуле поудобней. -...Ладно. Я закончил. Если хочешь, можешь нападать.       Однако, призрак не сделала и шага вперед. Напротив, неожиданно, ее фигура вздрогнула, и девушка отшатнулась назад. Напоследок успели сверкнуть ее глаза, и она исчезла в темноте коридора. Гию снова оказался один. Некоторое время он все еще прислушивался к тишине, но ее присутствия больше уловить не мог. Поняв, что привидение по какой-то неведомой причине на этот раз оставило его, Томиока глубоко вздохнул, и его плечи устало опустились вниз. "Надо же...Это что-то новое. И почему же она решила не пытаться убить меня сегодня? Как странно...Ах, черт. Голова по прежнему болит. Как же мне хочется спать...Да. Надо пойти поспать. Прочистить мозги. Нужен хоть какой-то отдых от всего этого..." ****************************************************************************       Свадьба прошла гладко. После нее Шинобу уехала вместе со своим новоиспеченным мужем, и более с того дня она своих родителей не видела. В жизни ее началась какая-то новая, пока еще неопределенная глава. Что-то определенно ждало ее в будущем, но вот было это чем-то плохим, или чем-то хорошим, сказать становилось затруднительно.       Первые несколько дней прошли в дороге. Поместье самого графа Джонсона находилось довольно далеко от дома ее родителей, и путь туда был неблизкий. Целую неделю они ехали вдвоем на карете, останавливаясь лишь только чтобы заночевать в какой-нибудь гостинице, или же у каких-то мелких дворян, чьи имения встречались по дороге. Кочо от этого было неловко - всех этих людей она видела впервые, а уже вторгалась непрошенно в их дом и ночевала под их крышей...Хотя, конечно, главным инициатором выступал Доума - именно он, используя свою репутацию и очаровательную улыбку, добивался того, чтобы их впускали на ночлег и подчевали как самых дорогих гостей. Будь на то воля самой Шинобу, и она бы так никогда не поступила. От одной только мысли об этом в ее груди загорался жгучий стыд. Однако, решения теперь принимались ее мужем, и ей оставалось лишь следовать им.       Это было странное чувство - смотреть на то, как люди теперь чересчур приветливо, точно подмазываясь, улыбаются ей. Раньше ей доводилось видеть такие улыбки - на лицах ее родителей, опять же, во время визита Доумы...Но сейчас они вызывали чувства совершенно новые. Беспокойство. Бессилие. Страх. Кочо понимала, на что эти мелкие дворяне надеются - что граф и его графиня заметят их усилия, и, быть может, как-то вознаградят, но...У нее попросту не было сил этого принять. Она не могла смириться с тем, что каждый встречный теперь смотрит на нее абсолютно одинаково - как щенок смотрит снизу вверх на своего хозяина.       Почему-то это вызывало у нее чувство глубокого отвращения.       В итоге дорога их прошла через практически все графство, и, неожиданно, привела их на самый его север. Шинобу оказалась удивлена: по правде сказать, она ожидала, что Доума отвезет ее во дворец, и то, что они сменили один провинциальный вид другим оказалось очень неожиданным (стоит заметить, что она не в коем случае не была одной из жаждущих наживы, меркантильных девиц - но насколько она знала, граф Джонсон вырос в едва ли не королевских покоях, и было бы логично с ее стороны предположить, что после свадьбы в селе он захочет вернуться к роскоши, а не поехать в другое село.).       Это был небольшой, всего двух, не считая чердака и погреба, этажей особняк с треугольной, высокой крышей и массивными окнами. Вид его был весьма мрачным - срубленный из темного дуба, с церепицей черного цвета, да еще и стоящий посреди леса...Весь этот пейзаж словно был взят прямиком из романов Мери Шелли и Джозефа Ле Фаню. Внутри же дом был отделан просто, но со вкусом - в тех же мрачных тонах, с теми же строгими линиями и холодным, вдумчивым замыслом. У Кочо все это вызвало смешанные чувства - с одной стороны, поместье немало напоминало ей о доме, и здесь не было грязи, столичного галдежа и интриг...Но с другой от тишины, что стояла здесь, веяло чем-то зловещим.       Впрочем, не в ее силах было это изменить. Оставалось лишь смириться, и попытаться прижиться на новом месте, несмотря на обстоятельства.       Следующие несколько недель Шинобу это и пыталась сделать - привыкнуть к особняку...и к мужу. Как человека она все еще знала его очень плохо, однако, не сказать что это было просто изменить. Доума постоянно находился в разъезде, и мог не быть дома целыми днями. Когда же он приезжал, то всегда был не один, и вместе с собой обычно приводил каких-то других крупных дворян - баронов, герцогов, других графов...Иногда - даже иностранцев. Со всеми своими гостями Джонсон мог сидеть и говорить до самой поздней ночи - в основном о политике. Кочо это утомляло, и она, вежливо улыбнувшись, рано или поздно, но всегда уходила спать.       Дни ее, как и большинство ночей, проходили одиноко. Кочо читала книги, коих, к счастью, в библиотеке дома хранилось немало, играла на фортепиано, стоявшем в гостиной, и по нескольку раз в день совершала моцион вокруг особняка: своей неспешной походкой она могла обходить его десятки раз, и случалось даже такое, что так протекали многие часы. Время от времени, когда Шинобу чувствовала прилив печали или ностальгии, она даже пробовала писать собственную музыку...Однако, без особых успехов. Сымпровизированные мелодии быстро забывались, и уже на следующий день она принималась за новые.       Когда же Доума был дома, то все становилось даже еще более странно и пугающе, чем обычно. За все время они говорили от силы пару раз, и то это были какие-то очень формальные, сухие фразы, которые можно ожидать в разговоре работающих в одном отделе чиновников, но никак не супругов. В основном же, он просто за ней наблюдал. Когда Кочо брала в руки очередной роман и принималась читать, он садился в кресло напротив, и сам открывал какую-то книгу. Когда она играла музыку, то он заходил в комнату и слушал...Стоя совершенно неподвижно, смотря только на нее.       Шинобу от этого нервничала. Пальцы ее начинали дрожать, словно она была на каком-то диковинном и очень важном экзамене, на котором абсолютно каждую ноту надо было сыграть идеально. В противном же случае обязательно должно было произойти что-то ужасное, словно взгляд Доумы за малейшую фальш мог ее тут же, на месте испепелить...Но она, чувствуя, как потеет лоб, все равно играла.       Каждый же раз, когда эти концерты подходили к концу, и Кочо вставала из-за фортепиано, Джонсон просто разворачивался и уходил, оставляя ее одну. В комнате продолжала витать лишь тишина, но Шинобу все равно подолгу ощущала на себе его пытливый, пристальный взгляд...Взгляд, который она совершенно не могла понять. Взгляд, который словно был искусственным, резиновым, каким-то...неживым. **************************************************************************** -...Платье сидит на тебе просто великолепно. -одобрительно кивнул Доума, стоило ему увидеть ее. -Отлично. Можно выезжать.       Они сели в карету, и та тронулась. Шинобу, стараясь не обращать внимания на слишком туго затянутый корсет, смотрела на вид из окна. Встречаться взглядом с мужем ей не хотелось, хоть она и понимала - сейчас он пристально смотрит на нее долгим, изучающим взглядом, как и обычно.       Ох уж эти корсеты...И как так получилось, что мода решила, что всякой барышне необходим корсет? Вещь совершенно неудобная - ограничивает мобильность, так что даже нагнуться толком нельзя, дышать в ней становится затруднительно, да еще и давит, словно тиски...Определенно, тот кто придумал эту вещь, ненавидел женщин, или же был весьма искушенным садистом. Впрочем, раз уж современный этикет требовал, чтобы она его носила, Кочо оставалось лишь терпеть...       Сегодняшний вечер тоже надо было просто перетерпеть. Это был уже не первый раз, когда отец Доумы, старший граф Джонсон приглашал их к себе на бал. В его дворце собиралась знать практически со всей страны, и всякий раз торжество затягивалось до самого утра. Происходило это раз в пару месяцев, и, конечно же, Шинобу и ее муж не могли там не присутствовать, как ближайшие родственники хозяина.       Мужчины, которые туда приезжали, отвращали Кочо. Она видела сытые, гладко выбритые лица тех, кто в своей жизни не работал и дня, кому по наследству доставались огромные состояния, земли и статус. Отпрыски благородных кровей, коим красная дорожка была простелена с самого рождения...Жадные, высокомерные, преиполненные собственным величием, волнующиеся лишь о власти и петушащиеся даже самыми нелепыми своими достижениями. Шинобу помнила, например, как какой-то барон хвастался своим исключительным навыком в охоте на оленя. Правда, о каком навыке шла речь, когда с ним был целый отряд слуг, лошади и гончие собаки, оставалось лишь гадать...       Женщины, впрочем, были ей противны ничуть ни меньше. Все напудренные, разукрашенные, в пышных платьях и с звонким, искусственным смехом...Кочо знала, что о ней ходят слухи, как о угрюмой, немногословной провинциалке, которой просто посчастливилось стать женою самого графа Джонсона, но уж лучше бы про нее говорили за спиной, нежели она уподобилась им. Все они были точно куклы, дорогие игрушки, которых приносили с собой те высокомерные, "благородной крови" мужчины...И самым мерзким было то, что всех этих женщин, похоже, вполне устраивало их положение. Им нравилось быть несвободными.       Хорошее развлечение - играть в человеческие куклы. Оно точно никогда не надоест, как и не надоест хвастаться своим друзьям: "А смотрите, какая красивая у меня кукла! Еще и такая умная - умеет играть на пианино, и училась в пансионе для благородных девиц!"       Шинобу перевела взгляд с пейзажа, мчавшегося за окном, на свое платье, а потом на Доуму. Сердце ее кольнула обида - в сущности, она ведь тоже была для него куклой, необычным и очень редким аксессуаром...Иначе зачем еще он таскал ее с собой на все эти званые ужины и балы? Зачем молча наблюдал, как она играет на фортепиано, зачем так придирчиво смотрел, чтобы платья сидели на ней красиво?       Боже, почему мир был так несправедлив? Почему она не родилась мужчиной? Тогда бы ей не пришлось слушаться других, выходить замуж за того, на кого ей укажут, всю жизнь потом свою отдавать лишь в бессмысленное служение этому человеку...Будь она всего лишь другого пола, и она была бы свободной. И почему, почему это вообще так получается, что у одних есть все, а у других - совсем ничего, благодаря одному лишь биологическому признаку?       Кочо снова посмотрела в окно. По щеке ее бежала одинокая, горькая слеза. Ей так не хотелось быть здесь...Вся ее жизнь ощущалась как одна огромная ошибка, чья-то жестокая шутка, которую она была не в силах понять.       Однако, в этот момент раздался крик кучера: "Подъезжаем!", и Шинобу быстро смахнула соленую каплю со своего лица. На предстоящем бале ей нужно было выглядеть презентабельно, иначе о ней и о Доуме могли поползти всякие ненужные слухи.