Тот, кого нет

—И что теперь с этим делать? — Янь Цзы вздыхает, садясь на край кровати. —Можно попробовать отрезать, — Цинхуа пожимает плечами, однако когда Янь Цзы и Шэнь Юань синхронно на него шикают, он предпочитает втянуть в плечи голову. — Между прочим, предложения должны приниматься любые! —Только после того, как мы вырежем твое странное родимое пятно на спине, — Шэнь Юань фыркает. На его губах растягивается ядовитая улыбка, грозящая перерасти в оскал. — Между прочим, похоже на меланому. Ты проверялся? —Да ни капли не похоже! — Цинхуа подскакивает со стула, пытаясь прикрыть ладонями место, где находится пятно. — С чего бы это вообще ей быть?! — Что такое «Меланома»? — Янь Цзы недоуменно переводит взгляд с Шэнь Юаня на Шан Цинхуа и обратно, пытаясь понять, о чем вообще идет речь. —Проклятье такое, — Шэнь Юань тяжело вздыхает. Появление шестого пальца стало неожиданностью для всех них. Учитывая, что появился он исключительно у Юаня, вывод напрашивался сам собой: во всем виноваты ростки. И если Шэнь Юань отделался лишь дополнительными пальцами на обоих руках, то что случилось с болеющим наследником зажиточной семьи предполагать было страшно. Впрочем, они предупреждали, что могут быть побочные эффекты, и гарантировали лишь выздоровление от чахотки, соответственно вырастание чего-либо дополнительного — не их ответственность. Однако были и предположения, что если росток может заставить вырасти что-нибудь ненужное, то он может и заставить отвалиться что-нибудь нужное. И вот это уже было бы проблемой. Ломать голову долго не пришлось. По прошествии двух недель их снова вызвали в дом знатной семьи: иммунитет мальчишки еще не до конца восстановился, из-за чего он подхватил простуду. Ничего серьезного, однако обеспокоенные родители предпочли обратиться к ним, нежели к местной бабке, уверенные, что помощь точно будет оказана. Вопреки страхам Шэнь Юаня, у мальчика не выросло ни хвоста, ни рогов, ни гривы. Родители разве что обмолвились, один из глаз поменял цвет: был карий, стал небесно-голубой. Но и тут пронесло. Смену цвета восприняли как отметину богов, знак избавления от болезни и вступления в новую жизнь. Рекомендации в этот раз давал Янь Цзы. Шэнь Юань, стоявший позади всех, никак не мог сладить с подергивающимися новыми пальцами. Он пытался придерживать их, но стоило отпустить один — дергаться начинал второй, и так по кругу. Он сжимал кулаки, пробовал наоборот расслаблять ладони, но все равно чувствовал мелкие сокращения. И это сводило с ума. К пальцам он привыкал долго. Они казались неуместными, странными. Ладонь от их наличия становилась шире, казалась Юаню квадратной и громоздкой. Шестой палец не влезал в ручку кружек, из-за чего его приходилось держать немного ниже, держать перо с ним тоже было неудобно: непонятно, куда деть. Шэнь Юань старался напоминать себе, что рука могла быть и вовсе толком неподвижной и слабой, не способной ни на что, кроме как удерживать листок бумаги или тарелку. Однако роняя что-то, случайно обжигаясь или прищемляя новую часть тела, Юань все больше ее ненавидел. Цинхуа пытался подтрунивать над ним, однако не слыша ответной язвительности сдувался, неловко отводя взгляд. Сочувствие здесь казалось неуместным. Будто жалость лишь усугубила бы состояние Юаня. И Шан Цинхуа совершал невозможное: закрывал рот, и старался выполнить не только свои обязанности, но и обязанности Шэнь Юаня, скромно отрывисто кивая, если ему счастливилось слышать похвалу. Янь Цзы же наоборот крутился рядом. Юаня он знал дольше, чем очень гордился, все еще не привыкнув, что Цинхуа постоянно находится в непосредственной близости. Он мало говорил, однако брал юношу за руки, оглаживал пальцы, рассматривал, терся о них щекой, ластясь. Негласное выражение симпатии, кое обычно свойственно кошкам. Легче становилось. Пальцы постепенно входили в его быт. Он заново учился писать, пробовал делать домашние дела, и у него начинало получаться. Впрочем, чем привычнее становилась жизнь с новой частью тела, тем сильнее в голову лезли иные мысли. Куда делся Бинхэ? Удивился ли бы он, если бы увидел мутацию? Кто занял место Шэнь Юаня? Факт того, что о нем просто забыли, разъедал изнутри. А если бы он остался во дворце, Бинхэ бы тоже в итоге потерял интерес? Тогда ради чего все это было — поиски, уговоры, признания? Эти мысли поднимали в нем гнев, желание лично явиться во дворец, чтобы посмотреть в наглые глаза, и может быть даже влепить пощечину. Но Шэнь Юань осаживал себя. Банально потому, что он должен был радоваться, что Бинхэ оставил его. Банально потому, что ему ничего не обещали.

***

Быт во дворце летел коту под хвост. Пожалуй, человек, который во дворце никогда не был, или пробыл в нем недолго, сказал бы, что все отлично: комнаты по-прежнему манили роскошью, двор был усажен экзотическими растениями, в обеденной зале подавались блюда, попробовать которые можно было только здесь. Внешний лоск был сохранен, и даже приумножен, чтобы скрыть внутреннее гниение. И слуги, и генералы давненько не видели Ло Бинхэ. Всю его обычную рутину выполнял Мобэй-цзюнь, однако он постоянно пребывал в еще более скверном расположении духа, чем раньше, поэтому среди его подчиненных без тумаков не оставался никто. Слуги начинали распоясываться, особо наглые могли позволить себе кражу на кухне или в бараках прислуги. Просто потому, что за этим перестали следить. За слугой не следила старшая служанка, за ней не следил евнух, и все превращалось в хаос. Потому что люди начинали забывать, что собой представлял гнев Ло Бинхэ. Впрочем Ло Бинхэ и сам начинал забывать, что из себя представляет его гнев. Первое время он много спал. Чрезмерно много — просыпался лишь для того, чтобы поесть и раздать указания. Он почти безвылазно находился в царстве снов, сидя в той самой беседке, ожидая. Пожалуй, Ло Бинхэ напоминал бездомную собаку, ожидающую, когда же за ней наконец придут. И Шэнь Юань приходил. Очевидно нехотя, кривя лицо, кусаясь и провоцируя. Но это было лучше, чем ничего. Бинхэ бы с удовольствием нашел бы его в реальности — пусть злого, обиженного и своенравного, но теплого, живого. Настоящего. Впрочем, это было невозможно. Синьмо был способен обманывать пространство и время, он рвал ткань пространства. Но всякая сила должна быть ограничена, иначе обладание ею становилось жульничеством перед самим мирозданием. Синьмо мог переместить своего обладателя в конкретное место. В любое, кое хозяин сможет хорошо представить, или в котором бывал. Но он не мог переместить к человеку. Шэнь Юань не был местом, и предположить, где он находится, было сложно. Бинхэ прочесал многие, если не все приюты, монастыри, знатные дома, лекарские лавки и даже более злачные места. Но Шэнь Юань нигде не нашелся. И его там даже не видели. С каждой такой попыткой Бинхэ все больше погружался в воспоминания о детстве. Беспомощный, нелюбимый, отвергнутый. Он не мог спасти свою мать, не мог дать отпор Цинцю, не мог ничего, чего страстно желал. Выжив там, где умирали другие, он делал все, чтобы больше не оказаться в подобном положении. Бесконечные войны, поиск артефактов, политические интриги — все ради того, чтобы иметь контроль. В начале ему казалось, что и над Шэнь Юанем он сможет иметь власть, присвоить его себе, утопить в своей любви настолько, что тот не сможет уйти никуда, будто завязшая в сиропе бабочка. Но нет. Человек был устроен сложнее. Близость была устроена сложнее. Любовь и вовсе была недосягаема. Ло Бинхэ не понимал, что нужно сделать, чтобы заслужить любовь. Ему казалось, что некоторые люди просто рождаются для того, чтобы их любили — как Шэнь Юань, как Шан Цинхуа — домашний любимец Мобэя. Таких людей было легко вычислить: хрупкие, но яркие, они невольно обращали на себя внимание тех, кто хотел быть любимым, или хотел любить. Наверняка были и люди, которые рождались для того, чтобы любить, но найти кого-то столь бескорыстного, готового распаляться просто ради того, чтобы вложить в другого человека ресурс, Бинхэ пока не удавалось. Себя же Бинхэ причислял к вечно голодным. Он был жаден до любых проявлений внимания от нужного человека, бросался на любую ласку, как голодная собака. Однако ни от Цинцю, ни от Юаня ему так и не удалось заслужить настоящей любви. Цинцю был просто жесток, и, очевидно, ненавидел его. Юань же… Ло Бинхэ тяжело вздыхает, распластавшись на огромной кровати, слишком большой для одного человека. А-Юань был абсолютно другим. Мягкий, добрый, понимающий. Бинхэ нравилось вспоминать о том, как его гладили по волосам, как ему разрешали ложиться рядом и ластиться. Рядом с А-Юанем всегда был уют. Но потом все изменилось. Мог ли Ло Бинхэ винить себя в жадности? Едва ли. Любой бы захотел больше, любой захотел бы присвоить этот уют, это спокойствие. Шэнь Юань был настолько безобиден в своем существе, что рядом с ним, впервые за много лет, Ло Бинхэ позволил себе расслабиться. Ему казалось, что во дворце ничего не изменится. Он мог позволить себе обеспечить идеальную среду для А-Юаня, лучших врачей, достать все, чего тот мог бы желать. Но Шэнь Юань это не взял. Шэнь Юань не позволил Бинхэ баловать А-Юаня. Шэнь Юань предпочел быть в грязи, среди черни и мерзости, лишь бы не быть с Ло Бинхэ. И Ло Бинхэ не понимал, почему. Сначала он винил себя, прислугу, захватчиков. Всех, кто мог быть причастен к побегу Шэнь Юаня. Напугали, недоглядели, не объяснили. Но в течение года наблюдая за тем, как Юань меняется, становится адаптивнее, зубастее и грубее, Ло Бинхэ осознал — Шэнь Юань вовсе не такой мягкотелый, каким казался изначально. Ему не нужен был покровитель. Нужно было что-то другое. То, чего Ло Бинхэ дать не мог. Казалось, что лучше оставить эту затею: даже пожелай он вернуть Шэнь Юаня в родной мир, предложи он артефакт или любую помощь, Юань бы не взял. Из страха, из принципа, из причин, которые Ло Бинхэ было не понять. Ему оставалось мучаться виной и тревогой. Но он не прекращал искать. Не потому, что он нужен был Шэнь Юаню, как Бинхэ хотелось думать изначально, но потому, что А-Юань нужен был ему. Впрочем, постоянное нахождение в царстве снов принесло свои плоды. В один день он просто больше не смог выйти к беседке. Царство снов кружилось хороводом, заставляя его просматривать сцены из ученичества, из бездны, сцены сражений, боли и насилия. На утро Бинхэ проснулся еще более помятым, чем обычно. Его истощение достигло своего пика. Днем его изводил глас синьмо в голове, который начинал верить в свое могущество, в способность управлять хозяином. Ночью его изводили воспоминания. И он не мог выбраться из этой петли. От еды тянуло блевать — сказались длительные голодовки. Выспаться он не мог. Бинхэ начинал ожидать конца. Рано или поздно, Мобэй-цзюнь, поняв, что он ослаб, убил бы его. И это был бы лучший конец для него. Он не мог найти формулу любви, не мог найти ни подхода, ни способа, чтобы с ним остались. А-Юань не хотел его видеть, и у Ло Бинхэ больше не было сил, чтобы пойти наперекор. Впрочем, увидеть Шэнь Юаня напоследок было лучше, чем просто умереть у себя в покоях. Он начинал ненавидеть эту комнату — когда здесь был А-Юань, она пахла все теми же благовониями, что и сейчас, в ней были те же статуэтки, те же свечи. Все было то же самое. Но за отсутствием Шэнь Юаня, это просто превращалось в мусор. Раздражающий визуальный шум, который казался лишним и неуместным. Горестное напоминание, что Ло Бинхэ снова отвергли, и он оказался не нужен. В этот вечер Ло Бинхэ ел особенно плотно. Его тошнило — несмотря на то, что демоническая часть его организма жаждала жить и пыталась усвоить еду, Бинхэ желания жить не имел. Разве был толк существовать, если он постоянно будет одинок? Мироздание из раза в раз будет дразнить его, напоминая о том, что он отвратителен. Что никто, за исключением прогнивших от корысти людей, не останется с ним рядом. Эти мысли вертелись в голове из раза в раз, заставляя горло сжиматься, однако, Ло Бинхэ продолжал есть через силу. Ему нужно было оказаться в царстве снов сегодня ночью. Возможно в последний раз.

***

Шэнь Юань долго ворочался в постели, прежде чем уснуть. Он не мог отвлечься от мыслей. Попадет ли он в царство снов сегодня? И если попадет, то что ему делать, как себя вести? Он переворачивается на другой бок, почти раздраженно кутаясь в одеяло. Его злило, что ему не все равно. И, если подумать, никогда не было все равно. Ло Бинхэ постоянно вращался где-то рядом, как навязчивая мелодия из рекламы. Он занимал роль где-то между защитой и опасностью. Тот, к кому возвращаться не хочется, но можно, если станет совсем плохо. Потому что Шэнь Юань был уверен, что его там ждут. Что он нужен. На этом строилось его мнение о собственной ценности. И сейчас, не появляясь в царстве снов уже пару недель, он эту ценность терял. За окном что-то шуршало — либо чужая кошка вышла на охоту, и пробиралась через траву, либо какая-нибудь другая зверюга, вроде лисоволка, шла обворовывать хозяйские огороды. На кухне тоже что-то шумело. Шэнь Юань был уверен, что это мыши, которые жили в доме все время, пока он пустовал, и объедали запасы крупы, однако мышеловки были пусты, и мышей никто не видел. Юань мог предположить, что это либо очень умные мыши, либо крысы. Вариант полного отсутствия грызунов на кухне и вовсе не рассматривался. Окружающие звуки раздражали слух, и не позволяли уснуть, из-за чего он продолжал ворочаться. Сон к нему пришел только около трех часов ночи, и Шэнь Юань, изведенный собственными мыслями, погрузился в него, как в нечто спасительное, ожидая вновь увидеть сцены из своей жизни, черноту, кошмары, но не чертову беседку. Впрочем, оказавшись посреди знакомого сада, Юань осматривается недоуменно. Места были похожи на те, в которых он бывал, но отличались: трава пожухла, цветы выглядели то ли потоптанными, то ли сгнившими, плющ мертвым грузом валялся на крыше беседки, присыхая к ней под действием эфемерного солнца. Сад больше не производил впечатление чего-то неземного, волшебного. Он напоминал свалку. Сама беседка тоже казалась несколько облезлой, будто сильно состарилась за то время, пока Шэнь Юаня здесь не было. Он видел знакомый силуэт, не подходить боялся. Это было не похоже на то, что он привык здесь видеть. И это пугало. Впрочем, Шэнь Юань заставляет себя идти. Его двигал притихший праведный гнев, непонимание и что-то, чего он замечать не хотел. Какое-то неприятное ощущение, сворачивающееся ежом в желудке и поднимающееся вверх, в грудь, начиная неприятно возиться в ней многоногой сколопендрой. Небезразличие. Если его признать еще было возможно, то о его причинах Шэнь Юань отказывался думать наотрез. Он поднимается по ступенькам беседки осторожно, и, наткнувшись взглядом на Бинхэ, даже не попытавшегося податься в его сторону, понимает, что искажения шли из самого центра этого места. Ло Бинхэ, на первый взгляд, выглядел как обычно. Красивое, правильное лицо, складная фигура, привычная одежда из какого-то очень дорогого материала. Однако глаза его были потухшими, почти впалыми. Он больше не думал, что сказать, их игра в поддавки закончилась, даже не начавшись. В его взгляде что-то просыпается лишь тогда, когда Шэнь Юань садится напротив, однако, собираясь что-то сказать, Ло Бинхэ не сразу решается, отведя взгляд. —Я хотел увидеть тебя, — его голос звучит непривычно тихо, потеряв мурлыкающие нотки и игривость. —Где ты был все эти дни? — Юань, изначально думавший о том, чтобы начать разговор с претензий, осаживается. Сомнительно, что Ло Бинхэ променял его на кого-то другого, если, конечно, его новый объект воздыхания не кровопийца. —Я… Очень много думал. Я думал, что если я тебя найду, я смогу тебе что-то дать, уговорить, как-то заставить захотеть быть со мной. А потом я понял, что я не знаю способа заставить любить, — Бинхэ говорит быстро, несколько сбивчиво. Ему казалось необходимым поделиться этим хотя бы с кем-то, исторгнуть из себя то, что наболело. — Я просто хотел, чтобы все вернулось так, как было… — он вновь отводит взгляд, затем найдя в себе силы поднять его, поджав губы. — Но ты этого не хочешь. И я не знаю, что я могу сделать для этого. Было ли оно вообще когда-нибудь так, как я это видел? Шэнь Юань замолкает, внезапно ощутив на себе пронзительный взгляд его глаз. Он спешит упереться взглядом в стол, боясь пересечения, не зная, что ответить. Ло Бинхэ сейчас ощущался не лучше побитой собаки, и у Юаня не было привычки добивать лежачих. Он думал, пытаясь понять, было ли это «раньше» одинаковым для них обоих, или же они оба пребывали в своих мирках, пересекаясь лишь внешне, на ноте удобной обоим? Были ли они двумя половинками одного несчастья, бежавшими от самих себя? —Я не знаю, — Юань поднимает взгляд с трудом, будто ему было тяжело удерживать собственную голову. — Я просто чувствовал себя с тобой не одиноко. Ты позволял мне не погружаться в мысли о собственной никчемности. Мне было плевать, существуешь ты или нет. А потом… Потом все изменилось. Наверное, мы никогда не видели это одинаково. —Я… Думал, что это любовь, наверное? — Бинхэ по-собачьи склоняет голову вбок, и оттого становится еще более лохматым. — Когда тебе улыбаются, тебя гладят, говорят с тобой. Мне нравилось, что со мной тебе лучше, чем без меня. —Мне и правда было лучше, — Шэнь Юань ставит локти на стол, сцепляя пальцы замком и водружая на них подбородок. — Мне не нравится, куда мы приходим. Это как будто было чем-то удобным для обоих, пока ты не затеял мой межпространственный переезд. —Но тебе было приятно проводить со мной время? — Бинхэ стремится заглянуть в глаза, и Шэнь Юань сдается, радуясь хотя бы какой-то живости собеседника. — Почему стало потом неприятно? —Слышишь только то, что удобно тебе, — он фыркает. По крайней мере, это было больше похоже на привычного Ло Бинхэ, по которому он, возможно, даже немного скучал. — Мне было приятно, пока ты не навязал мне свой мир, свой дом, свою комнату и свою компанию. Нельзя забрать у человека право выбора, а потом удивиться, что он не выбрал тебя, когда оно появилось. Бинхэ замолкает. Его лицо выглядит по-детски задумчиво: он слабо дует губы, хмуря изящные брови. Ему стало легче понять чужие действия, посмотрев на них со стороны оппонента. В какой-то мере, принципиальность Шэнь Юаня даже восхищала. Однако что делать с этим всем было непонятно. Если он будет хотеть увидеться — он ведь все равно навяжет свою компанию. А если захочет что-то подарить — навяжет подарок. Это было слишком сложно, заставляя расширять концепцию «Можно-нельзя», до концепции «Можно-нельзя-хочет-не хочет-навязал-предложил». —А… А если я буду спрашивать, могу ли я тебя увидеть или что-то сделать — это навязывание? — Ло Бинхэ решается уточнить. —Нет, — Юань кратко качает головой. —Но я ведь и раньше спрашивал, — лицо Ло Бинхэ становится окончательно недоумевающим. —Ты спрашивал, пока я не соглашался, или пока ты сам не решал, что можно. Это навязывание, — Шэнь Юань терпеливо объясняет, предпочитая не лезть в чужой мыслительный процесс. —А что мне тогда делать, если ты не соглашаешься? — Бинхэ начинал терять нить мысли человека напротив. — Например, если я очень хочу увидеться, а ты не хочешь. Я ведь скучаю. —Спросить, когда я буду готов увидеться и при каких условиях. Тогда я скажу тебе, когда я смогу встретиться, и буду рад тебя видеть, — Шэнь Юань немного колеблется, прежде чем сказать последнюю фразу. — Мне тоже не чуждо скучать по чему-то хорошему. Но ты часто перегибаешь, пытаясь получить все и сразу. —То есть… Если я спрошу, когда мы сможем увидеться, ты мне ответишь? — глаза Бинхэ становятся ярче, и Юаню кажется, что даже беседка выглядит уже не так плачевно. —Я увижусь с тобой лично, когда сад зацветет, — он кивает за пределы беседки. — И у меня будет список требований. Согласен? Бинхэ лишь кивает, напоминая довольного пса. Выглядя все еще истощенно, он чувствовал себя куда лучше. Да, его не выбрали окончательно и безоговорочно, так, как умел выбирать он. Но… Это уже было что-то, ради чего стоило существовать, чего стоило дождаться. Ему пообещали. И Шэнь Юань был похож на человека, который держит свои обещания.