Тотем Лазурного Дракона

Император скользнул взглядом мимо императрицы У, увидел юного гвардейца под дальним навесом и слегка нахмурился. В тот миг в голове императрицы все смешалось. Она понимала, что должна что-то сказать, но лишь стиснула зубы — у нее не нашлось ни единого оправдания. Спустя мгновение император тихо вздохнул, затем неожиданно рассмеялся, качая головой: — Юность... ...Что? ...И все? Императрица остолбенела, затем резко обернулась. Ее взгляд уловил, как Шань Чао с легкой тоской опустил глаза и направился в сторону, противоположную той, куда ушел Се Юнь, скрывшись за поворотом галереи. Тут же до нее дошло, чем были вызваны слова императора. С его точки обзора место, где только что стоял Шань Чао, выходило прямо на узорчатые ворота. В тот самый миг, когда Се Юнь скрылся за ними, следом прошла служанка в бледно-зеленых одеждах, неся в руках лакированный поднос с золотой росписью, и грациозно проследовала во внутренний двор. Император не заметил Се Юня. Он лишь снисходительно пошутил: — Молоко на губах не обсохло, еще не обзавелся семьей и пожалуйста — сразу растаял при виде служанки… Ни капли самообладания. Императрица У наконец глубоко выдохнула — напряжение отпустило. — Гвардеец Шань еще молод, — ее губы дрогнули в натянутой улыбке. — Раз уж Ваше Величество пожаловало ему усадьбу, почему бы не подарить пару служанок? Чтобы обустройство шло быстрее… И в знак заботы о молодых чиновниках. Император одобрительно кивнул: — Мудрое предложение. Пусть та самая девушка с подносом перейдет к нему. Лишь бы это не помешало будущему браку — у нас уже есть планы. Императорская чета направилась к павильону у воды. Вдруг император, заложив руки за спину, неожиданно остановился и взял супругу за руку: — С тех пор, как мы встретились, прошли уже десятки лет… Императрица рассмеялась: — Внезапные слова, Ваше Величество. С чего бы? — Ах… — император оживился. — Увидев Шань Чао, я вспомнил юность. Как когда-то в саду, заметив тебя, забыл обо всем на свете и просто стоял, провожая тебя взглядом. Наверное, выглядел так же потерянно! А теперь ты — императрица. Вот что значат юношеские чувства… С этими словами он, улыбаясь, переступил порог. Но за его спиной императрица У резко замерла. Через ее сознание промчались шок, сомнение, тревога — в глазах отразилась невероятно сложная гамма эмоций. А через мгновение ее черты застыли в твердой решимости. В тот вечер император остался ночевать в Дворце Циннин. За ужином императрица У, нарушив обычай, сама налила суп императору и мягко произнесла: — Прошу Ваше Величество простить Вашу недостойную наложницу. [1] Император удивился: — В чем же провинилась императрица? У-хоу слегка замешкалась, затем вздохнула: — Насчет кандидатуры на пост начальника обороны Лянчжоу… После размышлений я пришла к выводу, что Юйвэнь Ху — не лучший выбор. Первой мыслью императора было, что царственная супруга пытается протолкнуть своего ставленника. Его лицо слегка потемнело, но он сдержался: — О? И почему же? Императрица начала обстоятельно: — В третий год под девизом Луншо Его Величество назначили Чжэн Жэньтая и Дугу Циньюня командовать войсками в Лянчжоу. Первый — потомок знаменитого чиновника Северной Ци, второй — сын главы Трех палат предыдущей династии. Они оба снискали громкую воинскую славу и могли достойно поддерживать взаимодействие с ветераном Су Динфаном. Позже Чжэн Жэньтай скончался от болезни, а Дугу Циньюня отправили на восточный фронт, главнокомандующим походных войск Ялюского округа, где он помог Ли Шицзи разгромить Синсон. Положение в Когуре день ото дня становилось все яснее… Император понял. За этим многословием скрывались два слова: «взаимодополнение и сдерживание». Юйвэнь Ху, хоть и знатного рода, слишком долго был в столице — в Лянчжоу его авторитет не сравнится с влиянием рода Дугу. — Тогда у императрицы есть другой кандидат? Император произнес это очень медленно. Императрица У уловила в его тоне осторожность и предупреждение, но не дрогнула. Она лишь улыбнулась: — В данный момент все военные силы империи сосредоточены на Корее, а в отношении Тубо мы придерживаемся оборонительной тактики — в ближайшие два-три года крупных действий не предвидится. По мнению Вашей недостойной наложницы, следует оставить Дугу Циньюня командующим в Лянчжоу, а из столицы направить к нему молодых офицеров для обучения. Это позволит закалить новых командиров на будущее... Императрица вновь коснулась того, что давно тревожило императора, — особенно после смерти Су Динфана... Великие полководцы стареют... Но кто придет им на смену? Закаленные в боях ветераны поколения покойного императора Тай-цзуна, один за другим уходили — кто по болезни, кто по старости. Скоро их не останется вовсе. А на другом конце необъятных земель империи Тан, пусть правитель Тубо Лу Дунцзань тоже клонился к закату, но его сыновья — все как один выдающиеся личности. Они твердо держали в руках империю, построенную отцом. Император задумался. В дворце Циннин воцарилась тишина, нарушаемая лишь струйками благовоний, поднимавшихся из золотых курильниц. — Тогда... кого, по мнению императрицы, следует отправить в Лянчжоу? — наконец медленно произнес он. В его голосе не осталось и тени прежней настороженности. Императрица улыбнулась и нежно коснулась руки супруга. *** На следующий день был обнародован указ: «В связи с кончиной Су Динфана, посла по умиротворению Лянчжоу, назначаем Дугу Циньюня главнокомандующим регионов Лян и Шань с одновременным направлением группы молодых офицеров на границу для подготовки к будущим кампаниям...» Список назначений был написан на свитке алой шелковой бумаги. Высоко подняв его обеими руками, гонец галопом поскакал в усадьбу Шань Чао — ту самую, которую пожаловали ему всего пару дней назад, и не успели даже толком отремонтировать. *** Вечерний ветер шелестел в сухой траве, багровое солнце клонилось к горизонту. Над дорогой у городских ворот клубилась желто-серая пыль. Шань Чао потрепал шею коня и в последний раз обернулся, глядя на величественные городские ворота вдали. На ухабистой дороге его силуэт вытянулся длинной тенью, словно клинок, затаившийся в ножнах. От городской стены падала огромная тень, солдаты с алебардами двигались вдоль нее, как медленные черные точки, а в небе, каркая, кружили вороны, усаживаясь на ее зубцы. Дорога была пустынна до самого горизонта. Шань Чао повернулся, глубоко вздохнул и поднял хлыст — но вдруг замер. Впереди, на белом коне, сидел человек и пристально смотрел на него. — ...Се Юнь... — хрипло прошептал Шань Чао. Возможно, из-за случая во дворце Фэнгао, когда его чуть не похитили, или по другой причине, о которой стыдно было даже подумать... Но с той ночи он никогда больше не видел Се Юня одного. Тот всегда был окружен толпой людей — чиновниками, гвардейцами, слугами, горничными... Лишь однажды, в усадьбе уездного князя Син, они ненадолго остались вдвоем, да и то — на заднем дворе, где в любой момент мог появиться кто угодно. Но сегодня Се Юнь действительно был один. За его спиной расстилалась бескрайняя равнина, а дорога стрелой уходила к горизонту, залитому багрянцем заката. Шань Чао стиснул поводья в кулаках, а потом, набравшись решимости, двинул коня вперед. Внезапно Се Юнь высвободил из складок плаща меч — семизвездный Лунъюань — и резким движением бросил его прямо в руки Шань Чао. — Ты кое-что забыл, — холодно сказал он. ...Это было прошлой ночью. Перед отправкой войск Шань Чао в одиночку прискакал к его усадьбе и тайком оставил меч у алых ворот. Шань Чао ловко поймал ножны, и в его глазах мелькнуло что-то невысказанное. — Меня ждет долгий путь... Не знаю, когда я вернусь в столицу. Если в бою что-то случится... жалко будет потерять Лунъюань, — пробормотал он. Се Юнь молчал. Шань Чао поднял руку, будто собирался коснуться его... Но на полпути рука бессильно опустилась. — Боишься потерять меч после смерти? — Се Юнь язвительно рассмеялся. Он угадал тайные мысли Шань Чао, которые тот не решался высказать вслух. Он не хотел умирать. Но не потому, что боялся смерти. Его мучило другое: если Се Юнь действительно хочет избавиться от него, почему не убьет его сам, а отправляет умирать в далекий Лянчжоу? Он готов был сам подставить шею под меч Се Юня и умереть от его руки, но не хотел быть убитым за тысячи ли от столицы, и остаться зарытым в безвестной могиле где-то на границе. Шань Чао глубоко вдохнул, закинул Лунъюань за спину и поднял взгляд с улыбкой: — Ладно... Я все равно сделаю, что прикажешь. Лишь бы ты... Он хотел бы сказать: «Лишь бы ты перестал ненавидеть меня», но эти слова так и не прозвучали. В свете закатных лучей его юное, мужественное лицо озарилось теплой улыбкой. Се Юнь вздернул подбородок, и этот жест придал его взгляду надменную отстраненность. Затем уголки его губ дрогнули: — Знаешь, почему жена уездного князя Син ненавидит меня? Шань Чао нахмурился. — В третьем году под девизом Луншо тибетский советник Лу Дунцзань объединился с западными тюрками из племени Гунъюэ и напал на оазисы Шелкового пути — Цюцы и Люлэ. На следующий год пал Туюйхунь, и Чанъань дрогнул. В то время старый генерал Су уже жил в отставке, но, услышав новости, хотел добровольно отправиться на границу. Вот только жена умоляла его остаться… ...— Тогда генерал тайком послал мне конскую шкуру — намек, что он готов сложить свои кости в бою на границе, и к тому, что они будут отправлены домой просто завернутыми в шкуру. В ответ я отослал ему боевого коня и лук. А когда императрица спросила о кандидатуре для Лянчжоу — предложил Су Динфана. ...Оказывается, вот как все было?! Шань Чао внезапно вспомнил тот день в поминальном зале — пожилую госпожу Су со слезами на лице, яростно проклинающую Се Юня за клевету, лесть и политические интриги. Его сердце сжалось от противоречивых чувств, и он не знал, что сказать. Тем временем Се Юнь спокойно продолжил: — Старый генерал Су действительно пал в бою, но род князя Син с тех пор возненавидел меня до глубины души. Даже его бывшие подчиненные в Лянчжоу теперь питают отвращение к дворцовой императорской страже... Шань Чао резко перебил его: — Тогда почему ты не скажешь правду его семье? Се Юнь усмехнулся: — Какую правду? Старый генерал Су — легендарный полководец, символ воинского духа. А я — интриган. Как ты думаешь, какая правда могла бы их устроить? Взгляд Шань Чао дрогнул. Он не отрываясь смотрел на Се Юня. Тот холодным, оценивающим взглядом окинул Шань Чао с головы до ног, словно решив, что больше говорить не о чем. Наконец он взмахнул плетью, указывая на уходящую вдаль дорогу: — Ладно, проваливай. Белый конь нетерпеливо топнул копытом и медленно пошел вперед, проходя мимо Шань Чао. Се Юнь поднял руку, поправляя развевающийся на ветру плащ. И в тот самый момент Шань Чао больше не смог сдерживаться — он резко схватил Се Юня за запястье! — ...Наставник... — голос Шань Чао дрожал, изо всех сил пытаясь сдержать бушующие в груди эмоции. — Я уезжаю, и неизвестно, на сколько лет. Ты в столице... будь осторожен. Если однажды я добьюсь славы... я вернусь с войсками... Се Юнь резко вырвал руку и крикнул: — Заткнись! Его крик эхом прокатился по пустоши. Вдалеке, у городских ворот, солдаты в замешательстве замерли, уставившись в их сторону. — Ты до сих пор считаешь себя одним из Северной стражи?! — Се Юнь вцепился в воротник Шань Чао, и его голос был ледяным. — Ты отправляешься в Лянчжоу — за тысячи ли отсюда! Отныне название «императорская стража» к тебе не имеет никакого отношения! Даже если ты сгинешь на границе — это не будет касаться моей Северной управы никак! — Наставник!.. — взмолился Шань Чао. Не дав ему договорить, Се Юнь со всей силы ударил его плетью и сбил с коня! — Проваливай! — в гневе бросил Се Юнь, глядя на него сверху вниз: — С сегодняшнего дня императорская стража рвет с тобой все связи! Твоя жизнь и смерть — только на твоей совести! Убирайся! Развернув коня, Се Юнь умчался, не оглядываясь, подняв за собой вихрь пыли, и исчез у городских ворот. Шань Чао, стоя на одном колене в пыли, спустя долгие мгновения наконец поднял руку и с силой прижал ладонь ко лбу. По его мужественному лицу скатились две горячих слезы. ...Его рукав слегка сполз от этого движения, обнажив крепкое запястье, обмотанное алой лентой для волос. Ее конец развевался на ветру, а буддийские четки, прежде нанизанные на ленту, исчезли. Вдали закатное солнце клонилось к западу, птицы возвращались в гнезда, а по бескрайней равнине гулял ветер, гоняя волны пожухлой травы. Сумерки сгущались, устремляясь к бездонному небосводу. Шел первый год под девизом Цяньфэн, поздняя весна. В Когуре вспыхнула междоусобица — регент бежал, и династия Тан направила восьмидесятитысячную армию на восток, к Ляодуну. Пламя войны разгоралось неудержимо. Императорский двор издал указ, даровав Нохэбо титул великого князя Цинхая. Войска на западе, в Лянчжоу и Шаньчжоу, давно были готовы к бою и ждали сигнала к атаке. Тубо захватил двенадцать округов народов Цян, но его главный советник Лу Дунцзань слег от болезни. Его сын Лунь Циньлин, возглавив войска вместо отца, постепенно становился главной угрозой на западных рубежах империи. Одинокий всадник мчался на запад, растворяясь в багряных отсветах заката, пока не превратился в едва заметную точку на просторах Цинхайского фронта.

~ Конец второго тома ~

***

Примечания

Оазисы Шелкового пути, Цюцы и Люлэ, царство Туюйхунь Коридор Хэси (или Ганьсу) — ключевой отрезок Великого шелкового пути, практически единственный пригодный для караванов и армий маршрут, связывающий центральный Китай и Центральную Азию. Это длинная и относительно узкая цепь оазисов и плодородных равнин, примерно на 1 000 км, ограниченная горными хребтами и пустынями. Цюцы (龟兹) и Люлэ (琉勒) – оазисные города-государства на Великом шелковом пути. В романе используются их древние названия. Сейчас это Куча(库车县) и Кашгар (喀什市). Царство Туюйхунь (吐谷浑) — буферное государство между Китаем и Тибетом. До событий романа Китай уже его разгромил и сделал своим вассалом. Здесь описывают, как его отвоевывает Тибет. ПС. По итогу, Тибет его захватит и сделает частью своей империи. Обширные пастбища и контроль над важным участком Великого шелкового пути значительно усилят Тибет, и на пару сотен лет сделают его основным соперником Китая династии Тан. Племена Гунъюэ (弓月部). Кочевое объединенное племя западных тюрков, контролировавшее регион к северу от Тянь-Шаня.