Тотем Лазурного Дракона

* «Цветы персика» – образно «любовные отношения».

***

Северная управа. Тихонько скрипнула покрытая пылью дверь архивного хранилища, и тусклый свет масляной лампы потек внутрь, выхватывая из темноты бесконечные ряды книжных полок, уходящих ввысь. Шань Чао закрыл за собой дверь и вошел. Это было место, где хранились канцелярские записи Северной стражи, но ничего сверхсекретного — императорские указы особой важности оставались у командующего стражей, а здесь лежали только сухие отчеты о перемещениях чиновников или передислокации войск, аккуратно рассортированные по годам. Светильник в руке Шань Чао отбрасывал неровные тени, и его шаги были бесшумными как падающее перо. Он скользил между стеллажами, почти касавшимися потолка, и наконец остановился. На деревянной полке висела пожелтевшая от времени бумажная бирка — «20–23 годы под девизом Чжэньгуань». Шань Чао достал пожелтевший и ставший хрупким от времени журнал и, следуя указателю разделов, начал его просматривать, скользя пальцами по убористым рядам знаков: «Такого-то числа, такой-то военачальник с отрядом "Гэн" выехал из столицы в Цянь по указу...» Он просмотрел все до конца, аккуратно вернул книгу на место и взял следующую. В огромном, заполненном тьмой зале горел лишь одинокий огонек лампы, временами дрожавший от движений Шань Чао. На стене качался его гигантский, словно призрачный, силуэт, усиливая ощущение мрачной таинственности. Время текло неторопливо, ночное небо за окнами уже начало светлеть, отливая свинцово-серым. Но Шань Чао не торопился, методично перебирая архивные записи, пока вдруг не замер на месте. Его взгляд упал на одну из строк, испещренную мелкими иероглифами: «В конце второго месяца заместитель командующего Сун Чун отправился с ношей к Золотым горам». Золотые горы на Северной границе. Шань Чао наконец нашел нужную ему информацию. Закрыв книгу, он тяжело вздохнул. В конце эпохи правления под девизом Чжэньгуань стража Северной управы впервые отправилась так далеко на север, и причем заместитель командующего лично возглавил экспедицию. И впервые в записи не было слов «по императорскому указу». «Се Юнь не обманул меня», — подумал он, — значит, я и правда родился в феврале». *** Десять с лишним лет назад, в пустыне... Юный Се Юнь отправился на рынок, привязав добычу к спине лошади. Он вернулся с мешками риса, муки, масла и соли — а еще с веткой персика, сорванной бог знает где. Он налил в чашку немного воды, поставил в нее ветку и ушел на кухню месить тесто. Когда его смуглый тощий ученик вернулся с тренировки — на столе уже дымилась миска лапши с яйцом и зеленым луком. Мальчишка подбежал, прыгая от радости, не обращая внимания на обжигающий бульон, жадно втянул в рот лапшу и тут же зашипел от ожога. Он торопливо спросил: — Наставник, наставник, откуда эта лапша? Почему ты сам не ешь? Се Юнь сидел у низенького потрескавшегося оконного проема хижины и в тусклом свете сумерек выводил на каменной плите иероглифы из «Луньюя», готовясь к весенним занятиям с учеником. Не поднимая головы, он спокойно ответил: — Сегодня твой день рождения. Приготовил тебе лапшу долголетия. — ...День рождения? Се Юнь взял с подоконника чашку с водой: — Вот, подарок тебе. Маленький Шань Чао замер, приняв чашку. В воде стояла цветущая персиковая веточка — нежные розовые цветы и ярко-зеленые листья, покачивающиеся на поверхности воды. Это был первый проблеск весны среди бескрайних пустынных песков. — Ты родился, когда зацветают персики, — подтолкнул Се Юнь пальцем покрытый пылью лоб ученика. — Похоже, твоя судьба — смущать сердца. *** Глубокой зимой в Чанъане ночная тьма, где не видно собственной руки, понемногу отступала. На темно-синем небе проступали очертания туч. Шань Чао, цингуном перелетая с крыши на крышу Северной управы, бесшумно преодолел несколько чжанов и замер на карнизе. Вдали у дворцовых ворот тускло светились красные фонари. Он глубоко вдохнул, готовясь продолжить путь, как вдруг ощутил прохладный порыв воздуха у затылка! Шань Чао даже не обернулся, и его рука мгновенно отразила удар. В следующий миг он уже скрестил клинки с нападавшим, их схватка была мгновенной словно вспышка, и оба рухнули с крыши вниз. В момент приземления Шань Чао наконец разглядел противника: фарфоровая кожа, угольно-черные волосы, гибкий стан — это была Цзиньсинь! Она была одета в белый женский доспех с красными узорами, который подчеркивавший ее воинственную грацию, и, кажется, совсем не удивилась встрече. Короткий кинжал в ее руке блеснул, устремляясь к горлу Шань Чао. Тот уклонился на шаг, контратакуя ударом в спину, но Цзиньсинь ловко развернулась и парировала. За считанные секунды они успели обменяться десятком ударов. Это был глухой уголок какого-то заброшенного двора, заросший бурьяном и скрытый от глаз. Здесь, на маленьком клочке земли, разгорелась смертельная схватка: клинок Цзиньсинь чертил в сумерках сияющие серебристые дуги, пока Шань Чао не поймал момент и не ударил ребром ладони по ее запястью. Раздался хруст смещающейся кости! — А-а! Шань Чао подхватил падающий кинжал, схватил Цзиньсинь за затылок и с силой вдавил в землю. Бух!.. Холодное лезвие прижалось к ее шее. — Давно не виделись, госпожа Цзиньсинь, — медленно произнес он. Сила Шань Чао, способная разрубить человека пополам, была поистине ужасающей. От удара о землю Цзиньсинь едва не потеряла сознание, она кашляла, с трудом приходя в себя. — Ты... чудовище... — хрипло усмехнулась она. — Совсем не знаешь жалости к прекрасному полу... Серые предрассветные лучи скользнули по каменным чертам Шань Чао, в которых не было ни капли тепла. Даже голос звучал абсолютно бесстрастно: — Раньше я знал, что это такое. Но однажды в Цинхае, после капитуляции Цюци, женщины и дети вышли открыть городские ворота. Наш авангард вошел без опаски — и тогда те женщины и дети забросали их горящими факелами и кувшинами с нефтью... С тех пор для меня нет разницы между мужчиной и женщиной. Цзиньсинь язвительно фыркнула: — А твой наставник до сих пор бережно относится к женщинам. Видно, ничему хорошему ты у него так и не научился. — Возможно, он просто не знает, как это — быть преданным женщиной, — равнодушно ответил Шань Чао. — Ошибаешься. Твой наставник всю жизнь страдал из-за женщин, — Цзиньсинь попыталась вправить вывихнутое запястье, но в таком положении это было практически невозможно. ...— Эй, — окликнула она, — я не буду звать подмогу, отпусти меня. Шань Чао не шелохнулся. Лишь спустя несколько долгих минут он постепенно ослабил хватку. Цзиньсинь перекатилась в сидячее положение и со щелчком вправила кость, тяжело выдохнув. С ее лба катился пот. — Ты имеешь в виду императрицу У? — неожиданно спросил Шань Чао. Цзиньсинь только загадочно улыбнулась, не подтверждая и не отрицая. — Что ты здесь делаешь? — насмешливо задала она встречный вопрос. Шань Чао собирался задать ей тот же вопрос, но подумал, что ее появление здесь, скорее всего, связано с тем, что в усадьбе поселилась Ян Мяожун, и не стал. — Просто искал кое-какие старые вещи, — сказал он. — В Северной управе полно тайн, похороненных во тьме. Какую именно ты ищешь? Шань Чао повертел в руках кинжал. Хотя его движения казались расслабленными, Цзиньсинь прекрасно понимала — малейший неосторожный шаг, и клинок мгновенно окажется у нее в горле. — Одно событие из прошлого, о котором знает только Се Юнь. Неважно, — наконец произнес он. — О-о, — многозначительно протянула Цзиньсинь, — твое происхождение? Рука Шань Чао замерла. — Откуда тебе знать? — Генерал Чжунъу, — Цзиньсинь подперла щеку изящной рукой, в глазах ее заиграл насмешливый огонек. — Если бы в Чанъане узнали, что изнеженный и избалованный Се Юнь годами жил в глуши, глотая пыль, ради того, чтобы вырастить тебя, все бы кинулись расследовать твое происхождение. Неудивительно, что и тебе самому это любопытно. Я ожидала, что ты придешь сюда, с того самого дня, как в столицу прибыли послы Юйтяня. Ну и вот — я была права. Брови Шань Чао сдвинулись. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг за стеной послышались шаги патруля. Рассвет уже разгорался — время смены караула. Когда звуки шагов затихли, Шань Чао пристально посмотрел на Цзиньсинь: — Что ты знаешь? Скажи мне, и я отблагодарю тебя. Цзиньсинь фыркнула, будто услышала невероятно смешную шутку. Она изящно прикрыла алые губы тонкими пальчиками, и ее от природы соблазнительные глаза прищурились: — Отблагодаришь? Чем? Деньгами? Землей? Драгоценностями? Не обижайся, генерал Чжунъу, но твое состояние, пожалуй, намного скромнее моего. ...— К тому же, — она сделала театральную паузу, — ты ведь ни князь, ни император... Даже если захочешь пожаловать мне титул княгини — не сможешь. Во взгляде Шань Чао мелькнуло понимание, он прищурил глаза. — Наоборот, у тебя сейчас одни проблемы, — улыбаясь, продолжила Цзиньсинь. — Стоит мне крикнуть, и в этих дворцовых стенах, на территории Северной управы, даже если у тебя вырастут крылья... Приближающиеся шаги патруля снова раздались вдалеке. Гвардейцы прошли за стеной, и звон их доспехов и оружия особенно ясно разносился в предрассветной тишине. — Если бы ты хотела закричать, закричала бы уже давно, — Шань Чао приподнял бровь и указал в сторону стены: — Кричи, да погромче, а то вдруг не услышат. Цзиньсинь промолчала. Тяжелые шаги удалялись в сторону дворцовых ворот и постепенно затихли в утренних сумерках. Шань Чао смотрел на Цзиньсинь сверху вниз, улыбаясь, и опустил руку. — Однажды ты поймешь, что моя благодарность очень ценна. Конечно, это зависит от того, захочешь ли ты поверить. Но сейчас, что бы ты ни сказала, тебе ничего не угрожает, — Шань Чао не отводил от нее прищуренных глаз. Его глубокий взгляд излучал невероятное давление, проникая прямо в ее душу. Он, медленно проговаривая слово за словом, спросил: — Где сейчас заместитель командующего стражей Северной управы Сун Чун, который двадцать с лишним лет назад отправился в Северную пустыню? Цзиньсинь долго молчала. Вдали на темно-синем небе начал разливаться свет, словно бледно-голубая краска, растекающаяся по огромному полотну. Стаи птиц поднялись с горизонта, заполняя небо. — ...Ты должен пообещать мне кое-что. Цзиньсинь сделала паузу, прежде чем продолжить: — Что бы ни случилось в будущем, как бы высоко ты ни поднялся, ты не сделаешь ничего, что могло бы подставить твоего наставника, и не причинишь ему вреда... Если нарушишь клятву, пусть твой род прервется, а небеса покарают тебя. Ты готов поклясться? — Я даю клятву, — Шань Чао прислонился к низкой стене, скрестив руки на груди, и, глядя на нее сверху вниз, произнес эти три слова. Потом он добавил: — Я также могу поклясться, что однажды отблагодарю тебя. Цзиньсинь криво усмехнулась, скептически пожав плечами: — Да ну? Шань Чао даже не стал спорить. Она на мгновение задумалась, затем, поправив рукава, небрежно сказала: — Я видела Сун Чуна только один раз... ...— В тот день, когда впервые встретила твоего наставника. На улице Чжунчжэн, у ворот монастыря Цыэнь. *** Глубокой ночью, на широкой улице Чжунчжэн, юная уличная артистка пряталась в тени, глядя на площадку перед высокими воротами монастыря Цыэнь. В ее глазах плескался ужас. Перед воротами стоял израненный молодой человек. Его белая одежда была залита кровью, лицо осунулось от долгого пути, грудь тяжело поднималась. Он опирался на меч, чтобы не упасть, но, несмотря на это, стоял прямо — его стройная, гибкая фигура излучала такую убийственную ауру, что у окружающих кровь стыла бы в жилах. В его объятиях был юноша, лицо которого невозможно было разглядеть в кромешной темноте — лишь было видно, что его тело безвольно поникло, очевидно, он был без сознания. — ...Что и следовало ожидать от печально известного вестника Юнь из «Темных врат», — холодно проговорил стоящий на ступенях старый монах в кашьяпе, перебирая четки. — Смог уйти от преследования элитных гвардейцев Северной управы, пронести его прямо под носом у той женщины в самое сердце столицы... Впечатляет. — Вы мне льстите. Только я уже отрекся от «Темных врат». Голос молодого человека был очень приятным, удивительно мягким, с легкой хрипотцой — таким, что забыть его было невозможно. Но сейчас этот мелодичный голос звучал жестко, даже жестоко: — Впрочем, благодарю за комплимент. Я привез его сюда специально для Вас. Миссия выполнена, и я доволен. Не хотите взглянуть, насколько он похож на того младенца, которого Вы больше десяти лет назад вывезли из столицы в корзине? — Заткнись! — монах взорвался от ярости. — Это он во всем виноват! Если бы его не было, разве все дошло бы до такого?! Зачем ты притащил его сюда?! — Потому что я оставлю его в монастыре Цыэнь, — ледяным тоном заявил молодой человек. Монах тяжело задышал, его руки, сжимающие четки, задрожали. Луна, выглянув из-за туч, осветила прекрасный профиль молодого человека, и странную улыбку, тронувшую его губы: — Разве не забавно, насколько его судьба похожа на твою, Чжиюань? Все считают, что он умер в Северной пустыне — точно так же, как все думают, что ты погиб у Золотых гор. Никто не знает, что ты скрываешься в Цыэне. И никто не знает, что твоя семья инсценировала гибель в пожаре и теперь живет в поместье всего в двадцати ли от столицы... Лицо монаха исказилось. — Я проезжал мимо того поместья по дороге сюда, — улыбка молодого человека стала шире, и в лунном свете отчетливо читалась ледяная жестокость в его глазах. — Твой первенец как раз отметил месяц со дня рождения — такой пухленький, улыбался мне... — Что ты с ними сделал?! — прорычал Чжиюань. — Ничего, — спокойно ответил молодой человек. Он поднялся по ступеням, оставляя на белом мраморе роскошного входа в Цыэнь грязные кровавые следы. Поравнявшись с монахом Чжиюанем, он бережно опустил бесчувственного юношу у высоких алых ворот монастыря. — Если ты не тронешь моего, я не трону твоих. Сохрани жизнь моему ученику — и я гарантирую покой всей твоей семье до конца их дней, — не оборачиваясь, он тихо добавил: — Не бойся, Сун Чун. Для тебя это выгодная сделка. Лицо монаха побелело. Прошло несколько мгновений, прежде чем он сквозь зубы выдавил: — Сун Чун мертв! В этом мире остался лишь монах Чжиюань! Молодой человек обернулся и улыбнулся: — Хорошо. Лунный свет упал на его лицо. Несмотря на окровавленную одежду и дорожную пыль, в этот миг он казался существом не от мира сего: — Тогда в этом мире нет и Шань Чао — есть лишь монах Синьчао. Чжиюань глубоко вдохнул, с усилием беря себя в руки. Он опустил четки, нить которых уже почти порвалась от того, что он с неконтролируемой силой сжимал их. — ...Я сохраню ему жизнь. Но только жизнь. На рассвете я выйду и подберу его. Больше не глядя на молодого человека, он резко развернулся, монашеские рукава разлетелись, и храмовые ворота с грохотом захлопнулись. Улица вновь погрузилась в тишину. Лунный свет струился по каменным плитам, вдали слышался неясный стрекот цикад. Прячась в тени, уличная артистка сжимала край своей одежды, боясь издать хоть малейший шорох. Перед ней молодой человек, стоявший спиной, наконец пошевелился — он бережно положил меч рядом с бездыханным телом юноши. Затем он наклонился, и его прекрасно очерченные, холодные губы коснулись окровавленного лба юноши. Артистка остолбенела. Молодой человек поднялся, и его до этого напряженные плечи слегка расслабились. Он развернулся и, пошатываясь, начал спускаться по ступеням. Его шаги были неровными, слабость от потери крови затуманивала зрение — и вот он уже споткнулся и рухнул на землю! ...! — девушка инстинктивно прикрыла рот рукой. Прошло немало времени, прежде чем она осмелилась снова вдохнуть. Тело в темноте лежало совершенно неподвижно. ...Неужели мертв? Неведомая смелость наполнила ее. После долгих колебаний она вышла из укрытия и, остановившись в нескольких шагах, присела на корточки. — Эй... — дрожащим голосом позвала она. Ответа не было. — ...Эй, ты умер? Дрожащая девушка сделала шаг вперед. Пальцы юноши, безвольно лежавшие на земле, вдруг дернулись, и он открыл глаза. Они были прекрасны — в лунном свете они напоминали мерцающий цветной хрусталь, а затем в них вспыхнула теплая, мягкая улыбка. Страх девушки немного утих, но она все еще оставалась настороже: — Тебе... тебе нужно позвать лекаря? Юноша протянул ей руку. — Поможешь мне подняться? — спросил он с той же улыбкой. Девушка колебалась очень долго, но наконец взяла его за руку и помогла ему встать. — ...Как тебя зовут? — Се Юнь. — Меня... меня зовут Цзиньсинь. «Парчовое сердце, узорные уста». В конце длинной улицы холодный ветер гнал над землей утреннюю тяжелую влагу. Вдали величественный дворец Дамингун поднимался к небесам. А две фигуры, поддерживающие друг друга, медленно растворились в предрассветном сумраке огромного ночного Чанъаня.

***

Примечания

Свитки и книги Во времена императора Гао-цзуна (первая половина VII века) основной формой письма были свитки — длинные листы бумаги или шелка, которые наматывали на деревянный стержень. В конце VII — начале VIII века (это уже намного позже правления Гао-цзуна) начали появляться свитки, сложенные гармошкой, которые могли вкладываться в плотные корочки. Они использовались в основном для буддийских сутр, так легче было их использовать. Предшественники современных книг — например, 蝴蝶装, «переплет в виде бабочки», когда листы сгибались и склеивались по сгибу — появились только в эпоху династии Сун (в X-XIII веках). Однако во времена ранней Тан были еще и 册子装 — «собранные брошюры» — непрошитые стопки листов бумаги с разными записями. Если они были собраны в какую-нибудь папку, то ее уже можно было бы закрыть. В Северной управе в романе, скорее всего, именно такие стопки разных записей и записок, сгруппированные по годам и вложенные в какие-то папки. Буддийские сутры переписывали на свитки в монастырях, ок. Но кто бы стал переписывать на свитки записки о перемещениях чиновников и войск Северной стражи? Но это и не исторический роман. «Легкое чтение», как автор в предисловии написала. Хорошая шутка.