Тотем Лазурного Дракона

* «Устранение яда». Не только из тела, но и из отношений, из сердца.

***

Роса легла на ветви на ветру, и водные каштаны увядают.

Дождь оживит драконью чешую, и над Фулуном запах влаги встанет.

Провинция Цяньчжоу, гора Фулун. — Ай, господин, опять на гору за водой ходили! — Хозяин постоялого двора перестал щелкать счетами и, отодвинув их, высунул голову из-за стойки. Его белое, полное лицо расплылось в улыбке. — Такие дела можно и слуге поручить, зачем Вам самим трудиться? С улицы вошел красивый, крепко сложенный молодой человек, одетый в темное. Он одной рукой нес деревянную бадью почти в половину человеческого роста, полную чистой родниковой воды. Вода слегка качалась при его шагах, но не проливалось ни капли не проливалось. Услышав слова хозяина, он улыбнулся, и в его глубоких глазах мелькнула смешливая искорка: — Благодарю, не стоит Вас беспокоить. Хозяин тут же велел слуге помочь, но молодой человек лишь отмахнулся, показывая, что не нужно, и, как все предыдущие дни, не оборачиваясь, уверенно поднялся по лестнице. — Только гляньте! Если б кто в семью взял такого зятя, в страду он бы мог вола заменять! — слуга взмахнул полотенцем и с восхищением покачал головой. Хозяин тут же бросил на него сердитый взгляд: — Разве так людей хвалят? Марш работать! Слуга тут же исчез. Хозяин вздохнул и снова уткнулся в счеты. Этот гость прибыл глубокой ночью десять дней назад. С мечом на поясе, покрытый дорожной пылью, он держал на руках женщину, закутанную в покрывало, которую называл своей женой. Его великолепный конь, явно стоивший целое состояние, был так измучен, что пена шла изо рта — можно было только догадываться, сколько же дней и ночей подряд они мчались без отдыха. Хозяин не посмел расспрашивать и лично отвел их в лучшую комнату. Когда он уходил, молодой человек небрежно вручил ему кусок нефрита размером с ладонь, темно-зеленого и полупрозрачного, сказав, что это оплата за проживание. Хозяин отнес нефрит в ссудную лавку на проверку — и качество, и размер оказались настолько превосходными, что даже у местных богачей вряд ли нашлась бы такая вещь. А между тем, на женщине было еще несколько таких украшений, и даже нефритовое кольцо, скрепляющее ее пояс, не уступало по качеству. Что же это за человек? Хозяин, много повидавший на своем веку и слышавший множество южных и северных диалектов, обычно безошибочно определял родные места гостей по их акценту. Но речь этого мужчины — чистейший столичный диалект — была с северным акцентом и это сбивало его с толку. В душе хозяина шевельнулось смутное опасение: уж не разбойник ли он, похитивший девушку из знатной семьи и спрятавшийся здесь? Однако в последующие десять дней тот мужчина не сделал ничего подозрительного, только покупал откормленных кур, свежую рыбу и лекарственные травы, чтобы на кухне готовили отвары, а также ежедневно лично ходил на гору за водой с бадьей. Он говорил, что его жена от природы очень чистоплотна и привыкла к хорошему уходу, она требует для омовения только проточную родниковую воду. Та женщина не сделала ни шагу за порог своей комнаты, но степень ее привередливости и капризов была невообразимой. Всего за несколько дней мужчина внешне сильно осунулся и побледнел, однако его дух и энергия, казалось, лишь возросли, словно он находил в этом сладость. Хозяин был крайне озадачен. Он видел мужей, которые лелеют своих жен, но никогда не встречал такого всеобъемлющего и безграничного служения. Если бы это был разбойник, похитивший знатную барышню, такое поведение никак не вязалось бы с логикой. С плеском Шань Чао вылил родниковую воду в деревянную бочку почти с человеческий рост. Се Юнь был неподвижен и полностью погружен в воду. Его кожа, бледная и почти прозрачная, словно сливалась с чистой прохладной родниковой водой. Только тотем дракона то появлялся, то исчезал, испуская тусклое свечение, как будто медленно паря в пустоте. Шань Чао сидел на краю бочки и, не в силах больше сдерживаться, протянул руку, чтобы провести по влажным ресницам, надеясь, что они внезапно поднимутся, и взгляд Се Юня устремится на него. Но ничего не произошло. За последние десять дней назад Се Юнь приходил в себя лишь один раз. Это было на пути из Лояна в Цяньчжоу, когда они мчались без сна и отдыха. Его боевой конь выбился из сил, и Шань Чао пришлось остановиться, чтобы дать ему передохнуть. Разведя костер в глуши, он принялся пропускать ци по меридианам Се Юня, чтобы стимулировать его кровоток. Яд с помощью непрерывно передаваемой ци Шань Чао был надежно заблокирован у левого плеча. Хотя он и не распространился на грудную клетку, но это место все же было опасно близко к сердцу. Малейшее его воздействие на старые раны могло бы резко ухудшить ситуацию, поэтому любое промедление было опасным и каждая секунда была на вес золота. Как раз когда Шань Чао завершил оборот ци в теле Се Юня и собирался остановиться, тот внезапно пошевелился в его объятиях. Прежде чем он успел осознать, что это не иллюзия, прозвучал слабый, осипший голос: — ...Где мы? Шань Чао не мог в поверить своим ушам. Несколько мгновений он молча хватал ртом воздух, а потом тихо прошептал: — Цяньчжоу. На пути к горе Фулун. Ресницы Се Юня дрожали, словно готовые в любой момент опуститься, его сознание было рассеянным, и было непонятно, слышит ли он и понимает ли что-либо. Шань Чао закутал его полами своей одежды, прижал его к себе крепче и пробормотал: — Ты обязательно поправишься… Господин Мин сказал, что родник у корней травы «Путы дракона» наверняка нейтрализует любой яд... Его бормотание внезапно оборвалось — он почувствовал, как три холодных пальца скользнули по его щеке. — ...Ты устал, — бессвязно прошептал Се Юнь и снова в изнеможении закрыл глаза. Тревога многих дней бешеной скачки, отчаяние бесконечно долгой дороги — все развеялось в одно мгновение от этих двух простых слов. С того самого раза и до этого момента, хотя Шань Чао всю дорогу поддерживал в нем жизнь и выводил яд внутренней силой, Се Юнь больше не приходил в сознание. Приехав в поселение, Шань Чао поначалу хотел немедленно, той же ночью, подняться с ним в горы. Но Фулун был слишком велик, тропы — извилисты и опасны, карабкаться по горе с тяжело раненым, находящимся при смерти, человеком было просто невозможно. Шань Чао пришлось временно устроить его на постоялом дворе «Цайюань» у подножия горы, а днем, следуя указаниям местных жителей, обыскивать склоны, пока он не нашел легендарную траву «Путы дракона», в которую, по преданиям, превратился когда-то Лазурный дракон. Однако Мин Чунъянь, этот шарлатан и профессиональный обманщик, сказал, что у корней травы «Путы дракона» бьет родник, но не уточнил, что это подземные воды. У Шань Чао не было с собой лопаты, и в отчаянной спешке он голыми руками выкопал в горе яму глубиной в два чи, пока из-под земли не хлынула смешанная с песком и илом чистая родниковая вода. В тот миг Шань Чао опустился на колени, оперся окровавленными ладонями о землю и медленно выдохнул долгий горестный вздох. Состояние Се Юня постепенно улучшалось, и Шань Чао отчетливо это чувствовал. Яд, распространившийся по всей руке, понемногу выходил из тела через рану, растворяясь в воде, серая и безжизненная кожа постепенно возвращала нормальный оттенок, и даже на лице, погруженном в сон, проступил слабый румянец. Но Се Юнь все не приходил в себя. Шань Чао поил его бульонами — куриным, с женьшенем и линчжи, и рыбным — день за днем сам ухаживал за ним, иногда осторожно целуя его веки. Сознание Се Юня так и не прояснялось. Порой Шань Чао смотрел на него и думал: «Неужели этот человек больше никогда не откроет глаза»? Яд был так близко к шее, мог ли он с током крови достичь мозга и повредить рассудок? Если Се Юнь очнется, но лишится разума, возможно, он сам предпочел бы умереть еще во дворце Шаньян. Но для Шань Чао это тело, в котором еще теплилась жизнь и билось сердце, было последней, самой важной нитью, связывающей его с этим миром, которую он ни за что не мог оборвать. — Сегодня ты такой послушный, все выпил до дна. — Шань Чао наклонился, поцеловал Се Юня в уголок губ, опустил ложку в пустую чашу и собрался сменить воду в бочке. После того как родниковая вода вытягивала яд, долго оставаться в ней было нельзя. В первые три дня приходилось менять всю воду каждые полчаса, теперь же хватало и одного раза в полдня. Шань Чао закатал рукава, наклонился, обхватил Се Юня за талию и уже собирался вытащить его, как вдруг краем глаза заметил движение. Он повернул голову и натолкнулся на взгляд Се Юня из-под полуопущенных век. В комнате воцарилась тишина. Шань Чао замер и долго не мог пошевелиться. Прошло мгновение, прежде чем он произнес едва слышно: — ...Се Юнь? Он даже дышать не смел, словно боялся, что чуть более резких выдох развеет этот невероятный сон. — ... Неизвестно, сколько прошло времени, прежде чем губы Се Юня слабо дрогнули, и на них на миг мелькнула ускользающая улыбка. — Бульон слишком соленый... негодный ученик. Шань Чао почти что выдернул его из воды, наспех обернул полотенцем и прижал дрожащие ладони к его груди, передавая ци. Он вновь и вновь растирал его грудь, пока кожа не покраснела и не стала горячей, затем закутал Се Юня в теплое одеяло, усадил к себе на колени и, уткнувшись лицом в его пропитанные влагой волосы, глубоко вдохнул. В первый раз за эти десять с лишним дней он почувствовал, как его сердце, будто рвущееся из горла, наконец вернулось в грудь и вновь забилось ровно и спокойно. Обнимая своего наставника, Шань Чао провел ночь в беспокойной дреме, просыпаясь почти каждые полчаса, чтобы проверить дыхание Се Юня. Так продолжалось до самого рассвета, пока он наконец не провалился в глубокий сон, но вскоре снова вскочил в тревоге. Еще не рассвело, летние утренние сумерки окрашивали комнату в серо-голубые тона, стены и пол тонули в призрачном свете. Первое, что он осознал — в его объятьях никого не было. Его лицо тут же потемнело, он резко отдернул полог у кровати и лишь тогда увидел Се Юня, сидящего перед туалетным столиком в медитации. На его плечи была накинута поношенная верхняя одежда, он медленно выдохнул и открыл глаза. — Проснулся? — беспечно произнес Се Юнь, его голос уже не был таким хриплым и затрудненным, как накануне. — Поспи подольше, еще рано. В полумраке гостиничного номера мерцающий синеватый свет в его зрачке мгновенно погас, глаза стали ясными и чистыми, как осенние воды и высокое небо — такими, как в воспоминаниях Шань Чао, где он остался тем самым красивым и полным сил молодым человеком. Шань Чао промычал что-то вроде согласия, но тут же сел, не отрывая от него пристального взгляда. — Кто велел тебе привезти меня сюда? — Мин Чунъянь. — Императрица подняла мятеж? — Подняла. — И она вот так позволила мне уйти? В его голосе явно звучало неверие. Шань Чао медленно ответил: — Но... я хотел увезти тебя с собой. Се Юнь задумался, явно что-то просчитывая. Спустя долгое время он вдруг бросил взгляд на Шань Чао, скользнув по его уставшему, но не утратившему мужественной энергии лицу, и рассмеялся: — С таким трудом заполучил звание великого генерала, и вот — снова ничего не осталось. Нищеброд… Проваливай-ка обратно в Северную пустыню пасти коней. Шань Чао обулся, спустился с кровати, встал перед Се Юнем и взял его за руку. Его обнаженный торс в утреннем свете имел крепкие и четкие очертания, слегка смуглая кожа дышала молодой, пылкой мужской силой. — Тогда согласишься ли ты последовать за этим пастухом обратно в пустыню, оставить мирские дела, отрешиться от мира и прожить так до конца своих дней? Они замерли — один сидя, другой стоя, — не отрывая глаз друг от друга. Спустя долгие мгновения Се Юнь, похоже, о чем-то догадался. Он мягко высвободил одну руку, дотронулся до затылка Шань Чао, провел по коже пальцами, а затем на его лице появилась улыбка, в которой смешались и сложные чувства, и покорность судьбе. — Но ты не пастух, — проговорил он. — Ты уже знаешь. Последняя игла, запечатывавшая память, была извлечена Мин Чунъянем. Воспоминания, которые насильно сдерживались в глубинах его сознания десять долгих лет, десятилетие, вырвались на свободу и превратились в мириады белых бабочек, разлетевшихся в тот миг, когда их взгляды встретились. Бессчетные ночи у зимнего костра, когда они грелись, прижимаясь друг к другу, бессчетные глубокие ночи, проведенные вместе при свете масляной лампы... Самые счастливые встречи и самые мучительные разлуки в жизни — все было отдано друг другу. И вот, в кружениях судьбы, прошло уже почти двадцать лет. — Да, я знаю. Кадык Шань Чао дрогнул, и он сдавленно произнес: — Только одно... Кто мой настоящий отец? Покойный император или нынешний? Се Юнь с улыбкой спросил в ответ: — А сам как думаешь? Ответ витал в воздухе, но никто не произнес его вслух. Шань Чао по-прежнему стоял прямо, пальцы его были сплетены с пальцами Се Юня. Мозоли, оставленные рукоятью меча за долгие годы, чуть царапали кожу, и пульс каждого из них передавался через прижатые друг к другу ладони. Помедлив еще несколько мгновений, Шань Чао наконец произнес: — Но я все равно не понимаю. ...— Когда я родился, императрица была всего лишь наложницей пятого ранга и не могла иметь достаточной власти, чтобы указывать заместителю командующего Северной стражей. Значит, тем, кто приказал бросить меня за тысячи ли в пустынных землях на севере, должен был быть покойный император. ...— Но убить младенца в пеленках — простое дело. Если покойный император желал моей смерти, к чему было устраивать весь этот сложный спектакль?

***

Примечания

«Роса легла на ветви на ветру». 露湿风标红芰老, 雨生鳞甲伏龙腥. Двустишие написано автором, красиво стилизовано под Древний Китай, и в нем все не так, как кажется. Буквальный перевод

Роса увлажнила ветви, клонящиеся по ветру; увядают водные каштаны.

Дождь даст жизнь чешуе и запаху сырости над Фулуном.

На первый взгляд — описание начала осени: роса на гибких ветвях, увядающие водные каштаны, поиски источника на Фулуне, вода которого поможет вытащить Се Юня с того света. Но зная манеру автора, это лишь верхушка айсберга. Метафоры

«Роса увлажнила гибкие ветви, клонящиеся по ветру; увядают водные каштаны»

«Роса увлажнила…» (露湿). Выпавшая роса символизирует чистоту, хрупкость или грусть, меланхолию. Но можно трактовать и буквально — природная вода, которая увлажняет. «Ветвь, клонящаяся по ветру» (风标) — стебель или ветвь гибкого растения, который гнется на ветру. Например, верхушка бамбука или сосны, которые символизируют изящную гибкую стать, внутреннюю стойкость и независимость. Здесь это, возможно, и гибкий стебель красного лотоса. «Увядающий красный лотос» (老红芰), он же водный каштан — это, однозначно, про Се Юня. Красный — цвет любви и страсти. Лотос — классическая метафора благородного, возвышенного и т.д. человека. 老 — ослабевший, умирающий, увядающий. Тогда вся строка может трактоваться так: «Гибкое стройное тело возлюбленного Се Юня (тело целиком) (оно гибкое) (стебель не гибкий у него, я надеюсь) увлажняется чистой природной водой». Или: «Благородный и изящный, стойкий и независимый возлюбленный “Лотос” ослабел и умирает, печаль».

«Дождь даст жизнь чешуе и запаху сырости над Фулуном»

«Дождь» (雨) — можно понимать как «природная/небесная чистая вода». «Небесная вода» здесь может означать воду с неба, а может значить, что ее целебные свойства даны Небесами. «Чешуя» (鳞) — также переводится как «имеющий чешую» (носит ее или прячет). То есть: «Небесная вода даст жизнь тому, кто прячет чешую». «Фулун» (伏龙) — название горы. А буквально — «дракон, приникший (к земле) вниз лицом» (притаившийся, покоренный/усмиренный, наклоненный). «Запах сырости» (腥), часто переводится как «рыбный запах» — это ряд не особо приятных для человека влажных, естественных, природных запахов — рыбы, тины, стоячей воды, а также часто используется для описания запаха крови или естественной интимной смазки. Это слово довольно резко выбивается из общего возвышенного стиля. Поэтому можно считать его явным указанием на непристойный подтекст, особенно учитывая, что этот запах интима исходит от усмиренного дракона, которого прижали вниз лицом. Итоговый вариант

Чистая роса омывает изящное гибкое тело,

Хрупок и раним стойкий когда-то, умирающий Красный Лотос.

Небесная вода даст жизнь тому, кто прячет чешую,

И любовной влагой будет истекать покоренный дракон.

ПС. Во что может превратиться прекрасный слог об осени в предгорьях, если поиграть с китайскими метафорами... Надеюсь, никто не захочет меня поколотить (>_>) Наследник престола, тайно отправленный в Северную пустыню. Это художественный вымысел. Рождение наследника престола – это одна из основных задач императора. Для этой цели создавались специальные управления, которые вели учет любовным утехам императора, рассчитывали благоприятные дни, формировали гарем из сотни наложниц, тщательно отбирая каждую из них. Чем больше сыновей – тем сильнее династия (борьба за престол – другой вопрос, главное, чтобы было кому бороться). Ни у императора, ни у официальной наложницы, которая автоматически получала высокий статус и влияние после рождения сына, не было никаких мотивов избавляться от Шань Чао, даже наоборот. Кроме того, любовные утехи императоров строго контролировались и учитывались, все происходило в присутствии специально назначенных людей, которые хоть и не вглядывались, но вслушивались. За наложницами, особенно низкого ранга, как У Цзэтянь при Тай-цзуне, велось постоянное наблюдение. Их месячный цикл и любые изменения в состоянии тщательно отслеживались. Скрыть факт близости с императором или беременность в гареме из сотен человек было невозможно. Двор не мог не знать, что наложница родила сына от императора. Уже то, что она, как наложница пятого ранга, наверняка не была девственницей и имела интимные отношения с предыдущим императором, но при этом пришла в гарем его сына, был исключительным и скандальным случаем. Противники У Цзэтянь часто использовали этот факт, представляя ее аморальной совратительницей. Но если бы она родила наследника императору Тай-цзуну, став матерью ребенка императорской крови, ее шансы войти в гарем Гао-цзуна были бы нулевыми. Новый брак или любовная связь для нее были бы уже недопустимы. Если бы ребенок умер, она бы получила статус вдовы-матери и уже не покинула стен монастыря. Ей было крайне невыгодно избавляться от Шань Чао. А вот если бы Шань Чао оставили во дворце, У Цзэтянь, как мать одного из главных претендентов на престол, автоматически получила бы высокий статус при дворе, он сам получил бы титул князя и собственный земельный удел. Жизнь У Цзэтянь была бы обеспечена и почетна, она находилась бы под защитой как мать члена императорской семьи. Но, конечно, не стала бы Небесной императрицей. Так что даже если представить, что рождение Шань Чао было тайной для всех, в Северную пустыню его мог отправить только Тай-цзун, матери это было совсем невыгодно. Причиной может быть, например, то, что уже в тогда в народе ходило пророчество о том, что женщина из рода У станет править Поднебесной, из-за чего Тай-цзун всегда с относился к У Цзэтянь с подозрением. Возможно, чтобы не допустить ее укрепления при дворе, он и решил убрать ребенка. Возможно, убив своих братьев и наблюдая за борьбой старших сыновей, он уже не был так решителен в убийствах, поэтому просто приказал отвезти сына подальше и предоставить своей судьбе. Сама У Цзэтянь приказала убить Шань Чао только когда ему было десять лет — уже после того, как она вошла в гарем Гао-цзуна, избавилась от императрицы Ван и Сяо-шуфэй и начала захватывать верховную власть. Тогда же она призвала Лазурного дракона, который должен помочь ей получить Поднебесную. Потому что если существование сына Тай-цзуна обнаружится — она потеряет и место в гареме, и влияние на императора и жизнь, скорее всего. А Шань Чао будет пытаться убрать уже сам Гао-цзун. Так что автор не преувеличивает — у мальчишки без Се Юня не было никах шансов выжить, он мешал абсолютно всем одним своим существованием.