Сказка о Ледяном драконе

Постепенно его участие в ее поисках разрушающих проклятие чар стало глубже. Он делился своими многовековыми знаниями, подсказывал, спорил, приводил всевозможные теории из магических трактатов, которые ему удалось раздобыть. Ледяные стены библиотеки постепенно наполнялись не только шелестом страниц, но и их голосами. Сначала сдержанными и сухими, потом все более оживленными, а потом… потом в них стали проскальзывать смех и шутки, легкие разговоры ни о чем и обо всем, моменты молчаливого понимания. Он узнал, что она не только упряма, но и невероятно умна, добра, что у нее заразительный смех, звучащий в тишине замка, как пение первых птиц по весне. Что она искренняя и смелая, а ещё… безумно красивая, когда улыбается. И когда сердится. И когда делает абсолютно что угодно на свете. Его ледяное сердце, столь долго не знавшее тепла, начало оттаивать. Трещинки разрастались по его поверхности, когда он смотрел, как она, увлекшись, поправляла выбившуюся прядь волос, или когда она засыпала, утомленная, над древними письменами, и он осторожно накрывал ее плащом из собственной магии. А она… Она в какой-то летний вечер, глядя, как отблески первых лучей солнца играют на его переливающейся чешуе, поняла с кристальной ясностью, что ее сердце больше ей не принадлежало. Оно было отдано этому одинокому, ворчливому, вечно ледяному дракону, который рядом с ней, кажется, впервые в жизни оттаивал и научился согревать. Год пролетел, как один долгий день. Рождество снова стучалось в ледяные окна, но загадка проклятия оставалась неразгаданной. Ни свитки, ни артефакты, ни самые изощренные ритуалы и эксперименты не дали результатов. В канун праздника дракон подошел к ней. Его глаза, обычно столь выразительные в последнее время, вновь стали отстраненными и холодными, как глубины ледников. — Иди, — произнес он, и его голос звучал, как стальной молот по камню. — Тропа скоро появится. Забудь этот замок. И забудь меня. Гермиону пронзило ледяное острие. Неужели все эти месяцы были для него лишь способом скоротать время? Неужели его оттаявшая нежность — лишь часть ее воображения? Сдержанно кивнув, она гордо поджала губы и отправилась к выходу из замка. А он… Он любил ее. Безнадежно, страстно, как может любить только тот, кто веками не знал любви. И именно поэтому хотел ее отпустить. Он — дракон, а она — принцесса. Пропасть между ними была глубже, чем самое темное ущелье Запретного леса. Он не мог себе позволить мучить ее пустой надеждой. Слезы, горькие и жгучие, покатились по щекам Гермионы, она вышла в предрассветные сумерки. Светящаяся тропа уже мерцала перед ней, зовущая домой. Гермиона ступила на нее, чувствуя, как магия замка ослабевает у ее ног. Еще шаг — и она свободна. Но что-то сжало ей сердце, холодное и тяжелое. Она обернулась. На самой высокой башне замка, на фоне розовеющего неба, сидел он. Огромный, одинокий силуэт ледяного дракона. Он смотрел на нее. Не сводил с нее своих серебряно-серых глаз. В этом взгляде не было упрека, не было гнева. Была лишь бесконечная, бездонная грусть прощания с единственным источником света в его вечной ночи. — Чего уставился?! — крикнула она сквозь слезы, ее голос сорвался. — Хочешь убедиться, что я наконец-то уйду? Дракон вздрогнул. Его крылья непроизвольно распахнулись в сиюминутной готовности взмыть вверх. Он не сдержался. Огромная тень упала на Гермиону, и он опустился перед ней, так близко, что она почувствовала холодное дыхание, пахнущее снегом. — Хотел увидеть тебя… в последний раз, — прошелестел он, и в его голосе, всегда таком твердом, дрогнула какая-то неведомая струна. Еще одна одинокая слеза скатилась по щеке Гермионы и упала на снег, оставив крошечную проталинку. — Какой же ты все-таки дурак, — прошептала она, и в ее голосе не было злости, только бесконечная нежность и боль. И тогда она сделала шаг. Не вперед, к свободе. А назад, к нему. Она бросилась, раскинув руки, и обняла его огромную, ледяную шею, прижавшись щекой к переливающейся чешуе. Он, в свою очередь, накрыл ее своими могучими крыльями. И тогда она сказала это. Сказала то, что не решалась сказать так долго. — Я люблю тебя, Драко. Ее слова, горячие и искренние, как пламя костра в стужу, прозвучали в хрустальной тишине утра. Тонкое, нежное сияние, теплое, как первый луч солнца после долгой полярной ночи, окутало дракона. Его форма начала расплываться, меняться, уменьшаться. Ледяные пластины чешуи таяли, превращаясь в ткань одежды. Крылья сложились, словно увядшие лепестки гигантского цветка. И вот, перед потрясенной Гермионой стоял уже не дракон, а юноша. Высокий, статный, с волосами цвета платины и глазами — все теми же, бездонно-серыми, но теперь теплыми и живыми, полными немого изумления и нарастающей, невероятной радости. Он смотрел на свои руки, человеческие руки, потом на нее. — Гермиона… — прошептал он, и голос его был теперь низким, бархатистым, без тени прежнего скрежета. Он не стал спрашивать. Не стал сомневаться. Он просто притянул ее к себе, крепко, как будто боялся, что она исчезнет. Их первый поцелуй был сладким, как рождественский мед, и теплым, как огонь в очаге, растопивший последние льдинки в их душах. Магия любви, чистой и самоотверженной, сняла древнее проклятие. Замок вокруг них засиял в новой, яркой палитре, ледяные сады стали живыми, все вокруг них оживало, и они сами как будто впервые учились по-настоящему жить. Они вернулись в королевство вместе, крепко держась за руки, их свадьба была настоящей зимней сказкой, где снежинки танцевали вальс под звуки волшебных арф. А ровно через год, под мерцание той же самой рождественской звезды, в их замке, теперь полном тепла, смеха и любви, раздался первый крик их сына, маленького принца Скорпиуса, чье рождение стало их самым счастливым продолжением.