More Than a Feeling

Чонгук слишком поздно осознал, что совершил роковую ошибку, согласившись идти в зал с Намджуном. То, что должно было быть обычной тренировкой, быстро превратилось в изощренную пытку. Его взгляд снова и снова предательски соскальзывал на руки лидера — эти жилистые, проработанные венами руки, которые с такой легкостью поднимали железо. В голове у Чонгука против его воли прокручивались навязчивые, соблазнительные картинки: как эти сильные пальцы с неожиданной нежностью разрабатывали бы его мышцы, разминали уставшее тело, заставляя его плавиться под прикосновениями. А когда его сбившийся от нагрузок низкий голос хрипел: «Молодец, Чонгук-а, так усердно сегодня», — у самого Чона перехватывало дыхание. Он лишь мог кивать, надеясь, что румянец на щёках можно списать на физическую усталость, а не на пожиравший его изнутри стыдный трепет. Этот внутренний шторм не утихал и во время репетиций. В моменты тихой растяжки перед началом Чонгук снова залипал на разминающиеся кисти Намджуна, завороженно следя за каждым движением. Чимин, чей взгляд мало что упускал, приглушенно рассмеялся у него над ухом, шепча так, чтобы слышал только он. – Ты же его сейчас поедаешь всем этим взглядом. Если будешь так смотреть, он скоро сам расплавится от твоего обожания. Но самое мучительное и сладостное ждало его в процессе отработки хореографии. В момент сложного перехода Намджун подходил сзади, и его ладони ложились на бёдра, корректируя положение. От каждого такого прикосновения Чонгук таял, кожа под тонкой тканью спортивных штанов буквально горела. А потом к уху приникали его губы, и обжигающий, сдавленный от движений шёпот парализовывал сознание. – Молодец, Гуки, попадаешь в ритм, но сделай чуть плавнее. Ты же не хочешь, чтобы Хоби ругался? По спине Чонгука пробегала мелкая, неконтролируемая дрожь, которую он тщетно пытался выдать за мышечное напряжение. Его мир сузился до точек соприкосновения на его бёдрах. После этого он уже не мог остановиться. Его взгляд, будто зачарованный, выискивал эти руки повсюду: как они уверенно сжимают руль велосипеда, проступая узором вен; как держат микрофон, отдаваясь музыке; как ловко и неторопливо крутят в длинных пальцах ручку, когда Намджун что-то записывает в блокнот. И в тишине собственных мыслей, в самые откровенные ночные мгновения, Чонгук позволял себе ту единственную, запретную фантазию. Он до мельчайших деталей представлял, как эти самые пальцы, шершавые и сильные, находят путь внутрь него. Как они движутся, сначала осторожно, а потом всё увереннее, растягивая, готовя, а его собственное тело предательски отвечает жаром. И тот самый хриплый, сбитый шёпот, который на сцене отдавал команды, а в зале — хвалил, теперь звучал прямо в его ухо, горячий и влажный, приглушенно стонущий: «Молодец, Гуки… Ты так хорошо принимаешь… Такой узкий, такой горячий для меня…» Эта мысль сводила с ума, заставляя сердце биться в бешеном ритме.

–

Намджун был лидером не просто так. Его способность читать людей, улавливать малейшие изменения в атмосфере команды, была отточена годами. Поэтому он заметил. Не сразу, но неизбежно. Сначала он списал горящий взгляд Чонгука на обычную усталость или сосредоточенность. Но это повторялось: в спортзале, на репетиции, в студии. Взгляд, тяжелый, будто физически ощутимый, который буквально скользил по его рукам, плечам, спине, останавливаясь на пальцах. И реакция на похвалу — этот заторможенный, почти отрешённый вздох, лёгкий румянец и немедленно опущенные глаза. И однажды Намджуна осенило. Это было не восхищение старшим товарищем. Это было нечто гораздо более острое, голодное и… личное. Интересно, — мелькнуло у него в голове, и на губах тут же появилась едва заметная улыбка. Он решил провести маленький эксперимент. Все началось с мелочей. Проходя мимо Чонгука в студии звукозаписи, Намджун нарочито медленно проводил пальцами по своему затылку, растягиваясь, чтобы мышцы на руке напряглись и проступили под кожей. Он видел, как взгляд Чонгука прилип к этому движению, а горло судорожно сглотнуло. Затем он стал менять интонации. Его похвала, обычно громкая и энергичная, теперь, адресуясь Чонгуку, становилась нарочито низкой, бархатистой, почти интимной. – Гуки, — говорил он, подходя так близко, что их плечи почти соприкасались. Он наклонялся, и его губы оказывались в сантиметрах от уха младшего. — Ты сегодня просто идеален. Каждое движение выверено. Я горжусь тобой. Он чувствовал, как тело Чонгука замирает, дыхание сбивается. Видел, как по коже бегут мурашки. И Намджун задерживался рядом на секунду дольше необходимого, позволяя теплу своего тела смешаться с исходящим от Чона жаром. Кульминация наступила после одной из изматывающих репетиций. Все были мокрые, уставшие, расходились по углам попить воды. Чонгук, тяжело дыша, сидел на полу, прислонившись к зеркалу. Намджун подошел к нему, присел на корточки, взяв бутылку с водой, которая стояла рядом. Он обхватил бутылку своей большой ладонью, пальцы медленно, почти чувственно скользнули по влажному пластику, откручивая крышку с нарочитой, неторопливой силой. Он видел, как взгляд Чонгука прикован к его рукам, как тот полностью замер, забыв дышать. Вместо того чтобы передать бутылку, Намджун поднес её ко рту парня сам, позволив тому сделать глоток. Капля воды скатилась по подбородку младшего. И тогда Ким, не отводя взгляда, большим пальцем, грубым от мозолей, но на удивление нежным движением, смахнул эту каплю. Кожа под его пальцем горела. – Такой старательный, — тихо прошептал Намджун, и в его голосе появилась новая, опасная нота — игривая. Его пальцы на мгновение задержались на щеке Чонгука, едва ощутимо поглаживая кожу. — Такое усердие нужно поощрять. Правда, Гуки? Он видел, как расширились зрачки Чонгука, как его губы чуть приоткрылись. Весь мир для младшего в тот момент сузился до точки прикосновения на его щеке. Намджун медленно убрал руку, словно ничего и не произошло, и поднялся во весь рост, глядя на обессиленного, растерянного и пылающего Чонгука. – Отдохни немного, — уже обычным, лидерским тоном сказал он, но в уголках его глаз играла хитрая, знающая искорка. — Ты это заслужил. Вечер того же дня повис в квартире Чонгука тяжелым, густым воздухом. Тишину нарушало лишь мерное тиканье часов, от которого, казалось, только сильнее стучит кровь в висках. Образы дня преследовали его, навязчивые и яркие: прикосновения, шёпот, тот самый палец на щеке. Он не мог больше терпеть. Сорвав с себя одежду, он шагнул под ледяные струи душа, надеясь, что вода остудит пожиравший его изнутри жар. Но это не помогло. Капли, скатывающиеся по коже, лишь напоминали то самое прикосновение. Он закрыл глаза, прислонился лбом к прохладному кафелю, и воспоминания нахлынули с новой силой. «Такой старательный… Такое усердие нужно поощрять. Правда, Гуки?» Низкий, влажный голос звучал прямо в ухе, заставляя содрогнуться. Его собственная рука скользнула вниз по влажному телу, сжалась вокруг своего возбуждения, и он застонал, откинув голову. Но этого было недостаточно. Это была жалкая пародия на то, чего он жаждал по-настоящему. С трудом переводя дыхание, он повернулся, облокотившись на стену. Дрожащие пальцы одной руки нашли вход, и он протолкнул внутрь сначала один, потом сразу два. Глубже. Грубо, почти без подготовки, пытаясь заполнить пустоту, которую оставило после себя это всепоглощающее желание. Но ему было чертовски мало. Мало, мало, мало! Его собственные пальцы были не те. Они не знали той силы, той уверенности, того властного давления, которое он видел на руле велосипеда, на микрофоне. Они не могли говорить с ним тем хриплым шепотом. – Хён.. Намджун-хён… — его собственный голос сорвался в прерывистый, полный отчаяния шёпот. Он представлял себе те самые руки. Шершавые подушечки тех самых пальцев, которые с такой точностью откручивали крышку с бутылки. Он воображал, как они касаются его сейчас — сначала нежно, почти исследуя, а потом с той самой фирменной намджуновской решимостью, силой, которая не ждёт, а берёт. Он вжался лбом в кафель, растягивая себя, пытаясь протолкнуть пальцы глубже, представляя, что это не он сам, а Намджун. Его тело дрожало от напряжения и неудовлетворенности. В ушах стоял навязчивый, пьянящий голос, который шептал ему на репетиции, и он сам для себя его пародировал, рыча в такт своим движениям. – Молодец, Гуки… Вот так… Такой упругий, такой тугой… Принимаешь так хорошо… Вспышка за вспышкой, образ за образом — горячий шёпот в ухо, пальцы, сжимающие его бёдра, взгляд, полный понимания и обещания. Его колени подкосились, и он едва удержался, схватившись за душевую лейку. Эхо его собственных стонов отражалось от плитки, смешиваясь с шумом воды, которая теперь казалась обжигающе горячей. Он рухнул на колени, вся его спина была покрыта мурашками, а внутренности пылали огнём, который не мог потушить ни он сам, ни эта вода. Он остался сидеть на мокром полу душевой кабины, сжавшись в комок, с единственной мыслью, пульсирующей в такт безумному стуку сердца: он хочет эти пальцы. Не свои. Его.