Мы будем домом друг для друга

– А меня будут пробивать на кассе? – весело спрашивает Эйнсли, пока Малкольм катает ее в икеевской тележке между диванов, шкафов и разнообразных интерьерных мелочей. – Боюсь, у меня нет столько денег, Эйнс, – с притворным вздохом отвечает Малкольм, закладывая крутой вираж. Эйнсли хохочет, хватаясь за края тележки. Она чувствует себя точно на американских горках и в то же время твердо знает, что брат никогда не утратит контроля над ситуацией. – Мы ведь богаты, Мэл! – смеется она. – А ты – бесценна, – серьезно парирует Малкольм. Он замедляет ход тележки и наклоняется поцеловать сестру в макушку. – Дети, прекратите баловаться! – кричит Джессика, на миг отрываясь от созерцания стойки с зеркалами. – Малкольм, ну ты-то ведь уже совсем взрослый! Она улыбается, и в ее словах больше нежности, чем укора. Малкольм и Эйнсли знают, что мама ругается не всерьез. На самом деле она рада, что ее дети хорошо ладят, что им весело вместе. Что Малкольм заботится о сестре, пусть и не в его силах заменить ей утраченного отца. – Давай теперь в догонялки! – говорит Эйнсли, резво выпрыгивая из тележки и ныряя между стеллажей. Малкольм устремляется за ней, удерживая сестру в поле зрения, но сохраняя дистанцию – едва ли Эйнсли будет весело, если брат догонит ее в первые же секунды. Джессике не нужно просить Малкольма присмотреть за Эйнсли. Он и без того непрестанно опекает сестру. Джессика знает, что может положиться на сына, и от этого ей одновременно тепло и горько. Тепло – потому что Малкольм растет сильным и добрым, растет настоящим мужчиной. Горько – оттого что ему пришлось невыносимо рано повзрослеть. – Эйнс, стой, туда нельзя! – кричит Малкольм, когда Эйнсли устремляется к темному проему, ведущему, очевидно, в складское помещение. Но подгоняемая любопытством девочка уже нырнула в темноту. Малкольм бросается за ней, на сей раз действительно намереваясь догнать. Свет, косо падающий из дверного проема, выхватывает фигурку Эйнсли. Застыв, точно кролик перед удавом, она смотрит на шатающуюся пирамиду из ящиков, которую, верно, сама же и задела. Никогда еще Малкольм не бегал так быстро. Он не может оттолкнуть Эйнсли в сторону, не зацепив других ящиков. Единственным верным решением становится закрыть ее собой. Малкольм крепко прижимает Эйнсли к груди, прикрывает руками ее голову, замирает, не дрогнув выдерживая град ударов, обрушившихся на плечи и спину. Правую руку обжигает рвущей болью: от плеча до локтя ее распарывает что-то металлическое. Малкольм сжимает зубы, давя рвущийся вскрик. Грохот стихает, ящики больше не падают. Малкольм осторожно отпускает сестру, наклоняется, встревоженно заглядывая ей в лицо: – Как ты? Не ушиблась? Эйнсли мотает головой. – Я нечаянно, – растерянно говорит она. – Я знаю, Эйнс, – ласково заверяет Малкольм, игнорируя струящуюся по руке кровь. – Всё хорошо. Идем отсюда. Ответом ему служит звук захлопнувшейся двери и громкий щелчок автоматического замка. – Видимо, не идем, – озвучивает Эйнсли их общую мысль. Малкольм ободряюще сжимает ее маленькую ладошку здоровой рукой. – Всё хорошо, – повторяет он. – Нас очень скоро найдут. Мама весь магазин на уши поднимет, ты ее знаешь. – Здесь темно, – голос Эйнсли начинает заметно дрожать. Не выпуская ладошку сестры, Малкольм достает из кармана телефон, поднимает его так, чтобы свет от экрана падал на их лица, но оставлял в тени кровавое пятно на его рубашке. Мельком замечает, что связи здесь, как и ожидалось, нет – позвонить маме не выйдет. – Так лучше? – спрашивает он. – Там всё равно темно, – Эйнсли обводит взглядом окружающую их непроглядную темень кажущегося бесконечным склада. – А вдруг там кто-то есть? Кто-то плохой. – Не смотри туда, смотри только на меня, – просит Малкольм. – Если там кто-то есть – пусть только попробует к нам сунуться. Я мигом с ним разберусь. Ты мне веришь? Эйнсли кивает с не по-детски серьезным видом. – Хорошо. Идем ближе к двери. Крепко держа ладошку Эйнсли здоровой рукой и высоко подняв в раненой светящийся тускло-зеленым светом телефон, Малкольм начинает осторожно двигаться обратно между штабелями тяжелых ящиков. Плечо горит болью, точно к нему прикоснулись каленым железом. Главное чтобы Эйнсли не заметила крови. Малкольм должен успокаивать ее, а не пугать еще сильнее. Добравшись до двери, Малкольм на всякий случай дергает ручку – бесполезно. Сбить замок не выйдет – встроен. Выбить дверь – тоже: железная, толстая. Сквозь такую самый отчаянный крик не пробьется. Малкольм чувствует себя до отвратительного беспомощным. Эйнсли испуганно жмется к брату, поднимает взгляд на его тускло освещенное лицо. Малкольм чувствует, что ей очень хочется оглянуться на оставленную позади тьму, но она держится. Верит. Ему. – Всё хорошо, Эйнс, – в который раз повторяет Малкольм. – Я рядом. А скоро придет мама и заберет нас. Уверен, она уже вызвонила Гила. Малкольм подхватывает Эйнсли, приподнимает ее, помогая сесть на большой ящик у самой двери. Плечо уже не горит – пылает, но Малкольм остается спокойным. Он взрослый. Он сильный. Он справится. Это всего лишь рана. Всего лишь боль. Ничего такого, что он не сможет выдержать. Ничего такого, что он не сможет скрыть. – Мама будет тебя ругать, – задумчиво замечает Эйнсли, окидывая Малкольма по-киношному придирчивым взглядом. – Ничего, я это заслужил, – улыбается Малкольм. – У тебя рубашка испачкана, – Эйнсли тычет пальчиком в окровавленное плечо брата, и тот собирает всю волю, чтобы не дернуться, не сморщиться от боли. – Что это? – она задумчиво разглядывает окрасившийся алым палец. – Краска, – Малкольм достает из кармана платок и бережно вытирает окровавленный пальчик сестры. – Всего лишь краска. Видимо, ящики были грязные. – Я хочу тефтельки, – говорит Эйнсли. – Мама обещала, что мы пойдем есть тефтельки, когда всё купим. – Обязательно пойдем, – соглашается Малкольм. – Мы с тобой как в фильме, – задумчиво говорит Эйнсли. – Заперты одни в темноте и не можем выбраться. – Здорово, правда? – заговорщицки подмигивает ей Малкольм, устраиваясь рядом на ящике. – Настоящее приключение! Представляешь, как тебе все в школе обзавидуются? – Да, это будет сенсация, – с забавной серьезностью соглашается Эйнсли, использующая слово «сенсация» при каждом удобном и неудобном случае. – Хочешь, сниму тебя на камеру? – предлагает Малкольм, поднимая телефон. – Будет настоящий репортаж с места происшествия. – Давай, – глаза Эйнсли загораются энтузиазмом, как и всегда, когда речь заходит о журналистике. Она садится прямее и с важным видом заявляет: – Я готова. Малкольм спрыгивает с ящика и включает мобильную камеру. – Здравствуйте, уважаемые телезрители, – бодро начинает он, на ходу выдумывая текст и старательно игнорируя нарастающую боль в раненой руке. – Я веду прямой репортаж из складского помещения Икеи, где застрял вместе со своей сестрой Эйнсли. Эйнсли, расскажите, как вы здесь оказались? – Я бегала наперегонки со своим братом Малкольмом, – серьезно начинает Эйнсли, – и мне захотелось посмотреть, что здесь такое. Здесь было темно, но я не испугалась, – гордо добавляет она. – Несомненно, вы очень храбры, – с восхищением говорит Малкольм. – И что же произошло дальше? Нашим телезрителям это очень интересно! – Сначала на нас упали ящики, – хладнокровным репортерским тоном отвечает Эйнсли, – а потом дверь захлопнулась и мы оказались заперты здесь. Но я надеюсь, что это ненадолго, – Эйнсли слегка поникла. – Уверен, совсем скоро вы окажетесь на свободе и будете есть тефтельки! – с преувеличенной бодростью восклицает Малкольм. – Но расскажите, Эйнсли, что вы сейчас чувствуете? – Мне было страшно, – признаётся Эйнсли. – Но теперь я не боюсь. Теперь мне весело. Потому что мы снимаем настоящий взаправдашний репортаж. Она забывается, начинает использовать «детские» выражения, и от этого выглядит еще трогательнее. – Уверен, это будет сенсация, – мягко говорит Малкольм. Замок щелкает. Малкольм убирает телефон, помогает Эйнсли слезть с ящика. Дверь распахивается, свет на миг ослепляет. Малкольм прижимает к себе сестру, чтобы она не испугалась, если за дверью окажутся чужие. – Малкольм! Эйнсли! Слава богу! – на пороге стоит Гил. – Ваша мама чуть с ума не сошла! Следующие полчаса Джессика попеременно обнимает и ругает детей. Малкольму бинтуют раненое плечо. Несмотря на все волнения дня, он настаивает на тефтельках. – Мы обещали Эйнс, мама, – серьезно говорит Малкольм. – Нельзя нарушать слово.