Мы будем домом друг для друга

Благотворительный бал в самом разгаре, когда Малкольм подъезжает к особняку. – Ты опоздал, Малкольм, – недовольно замечает Джессика. – Прости, мама, – отвечает он, снимая пальто. Под внимательным взглядом матери Малкольм не позволяет себе даже поморщиться от боли, хотя грудь режет при малейшем движении. Ни Джессика, ни Эйнсли не должны узнать, что под смокингом он скрывает сломанные рёбра. – Работа. – Как всегда, – вздыхает Джессика. – Давай о хорошем, – примирительно предлагает Малкольм, – как Эйнсли? – Не так хорошо, как хотелось бы. Боюсь, ваш отец испортил ей и этот праздник. Малкольм находит глазами сестру. С ней говорят – но явно только из вежливости, отходя прочь при первом благовидном предлоге. И, несмотря на изобилие кружащихся по залу пар, Эйнсли никто не приглашает на танец. Малкольм подозревает, что за полчаса, прошедшие с начала вечера, ее не пригласили ни разу. «Ну уж нет, – думает Малкольм, – ты не будешь скучать на своем первом балу, Эйнс». Он направляется к стене и аккуратно вытаскивает из канделябра одну из зажженных для антуража свечей. Чувствует спиной немой вопрос матери: «Что ты делаешь?», но не останавливается. – Леди и джентльмены! Малкольм выходит в центр зала, привлекая к себе всеобщее внимание. – Прежде чем зазвучит вальс, я хотел бы рассказать вам об одном обычае, связанном с этим чудесным танцем. Считается, что идеальный вальс обязательно должен быть быстрым, безупречным и настолько плавным, чтобы капризное пламя свечи в руке ведущего партнера не погасло. С этими словами он демонстрирует недоумевающей толпе всё еще горящую свечу. – Но, – Малкольм лукаво прищуривается и устремляет взгляд на Эйнсли, – для этого нужна идеальная партнерша. Ощущая обращенные на них обоих взгляды, Малкольм направляется к сестре и галантно предлагает ей руку: – Ты согласна, Эйнсли? – мягко спрашивает он, заглянув ей в глаза. Малкольм чувствует ее удивление, но Эйнсли, к его гордости, сохраняет самообладание и уверенно вкладывает свою ладонь в его. – Да. По толпе проносится вздох предвкушения: аристократы предчувствуют шоу. Что ж, они его получат. А Эйнсли получит свой первый бал. Настоящий бал. Ее старший брат об этом позаботится. – Вальс, пожалуйста, – просит Малкольм затихших на минуту музыкантов. И под взглядом множества глаз ведет сестру в центр зала. Эйнсли держится со спокойным достоинством, хотя Малкольм чувствует ее волнение. – Что ты делаешь? – шепчет Эйнсли, когда их голоса вновь заглушены музыкой, а пальцы – переплетены на горящей свече. – Танцую с сестрой, – улыбается Малкольм. – Сегодня твой день, Эйнс. Хочу, чтобы ты чувствовала себя принцессой. Каждый разворот – мучительная рвущая боль в груди. Каждый шаг – тупой вибрирующий гул в сломанных ребрах. Рука Эйнсли сжимается на плече Малкольма чуть сильнее нужного, рассыпая по его телу новые искры боли, – единственный признак волнения, который она себе позволяет. – Ты великолепна, – шепчет Малкольм, наклонившись к ее уху. – Не волнуйся. Просто следуй за мной. И чувствует, как Эйнсли слегка расслабляется в его руках. Малкольм старательно контролирует свое дыхание, несмотря на жгучие искры, рассыпающиеся по ребрам на каждом вдохе. Легкие будто горят изнутри. Идеальная осанка стоит титанических усилий, но он не позволяет себе напрячься сильнее, чем требует танец. Он должен выглядеть естественно и непринужденно. Ради Эйнсли. Боль в сломанных ребрах мучительна, непрерывна. Она пульсирует в такт музыке, разливается по всему корпусу, отзывается на каждый вдох и каждый шаг. Но Малкольм кружит Эйнсли в танце стремительно и плавно, двигаясь с естественной грацией и не демонстрируя ни малейшего напряжения. Он выдержит всё что угодно ради ее улыбки. Поверхностное, но размеренное дыхание, плечи расправлены, правая рука бережно обнимает талию Эйнсли, даря чувство опоры и защищенности. В левой трепещет пламя свечи. Колышется в такт их танцу, но не гаснет. И когда музыка стихает, Малкольм и Эйнсли со спокойной уверенностью, как и подобает членам высшего общества, демонстрируют огонь, сохраненный в их переплетенных пальцах. Под звук восторженных аплодисментов они замирают друг напротив друга. Эйнсли улыбается со сдержанной гордостью, но в ее сияющих глазах Малкольм читает неподдельное счастье. Эйнсли поднимает свечу – Малкольма точно бьют током в грудь, когда она тянет его за руку, но он сохраняет на лице спокойную уверенную улыбку – и задувает ее. Серебристый дым на миг скрывает их лица тонкой зыбкой вуалью. – Благодарю за танец, – произносит Малкольм с галантным поклоном, от которого в грудной клетке будто проворачивают нож. Ему ужасно хочется обнять Эйнсли – такую сияющую, такую счастливую, лучащуюся почти детским восторгом. Но правила этикета не позволяют таких вольностей на виду у посторонних, поэтому Малкольм просто провожает сестру к столику под завороженными взглядами прочих гостей. После своего блистательного танца они оказываются в центре внимания. Молодые люди восхищаются Эйнсли, девушки многозначительно поглядывают на Малкольма, надеясь быть приглашенными на следующий танец – а ведь прежде смотрели как на пустое место. Впрочем, Малкольм здесь исключительно ради матери и сестры, и только им он посвящает всё свое внимание. Малкольм по-прежнему безупречно контролирует дыхание и осанку, хотя после напряжения танца это нелегко. Боль пульсирует в грудной клетке раскаленным комком нервов при каждом поверхностном вдохе. Оставив сестру веселиться с новыми знакомыми, Малкольм отыскивает в зале Джессику. Находит ее почти трезвой, но невеселой. Похоже, для нее тоже не нашлось достойного партнера по танцам. И Малкольм собирается это исправить. – Мама, – Малкольм отвешивает положенный по этикету легкий поклон. От боли на миг темнеет в глазах, но он не позволяет себе пошатнуться. – Позволь тебя пригласить. Джессика расцветает в улыбке и принимает его руку. – Спасибо тебе за Эйнсли, – говорит она, пока они непринужденно вальсируют по залу. К счастью, Джессика не подозревает, чего стоит ее сыну эта непринужденность. – Я очень хотела, чтобы ее первый бал запомнился ей веселым, как мне запомнился мой. – Я тоже, – с улыбкой отвечает Малкольм. При каждом движении его грудь точно прошивает сотней зазубренных кинжалов, но улыбка выходит искренней. Породившие ее чувства сильнее любой боли. – Я горжусь тобой, Малкольм, – говорит Джессика. – Даже если у нас и бывают разногласия. – И очень часто, – с отдавшимся вибрирующей болью смешком отвечает он. – И всё же, глядя на тебя, я вижу, что вырастила достойного сына. Несмотря ни на что. – Да, мама. Несмотря ни на что, – эхом отзывается Малкольм.