corollary

      Майк замечает, что Уилл устал.       Он назвал бы это истощением, но сонливость подходит больше: темные круги под глазами и задержка реакции на миллисекунду — очевидно, ментально он где-то не здесь. Скорее всего в постели.       Майк, будучи дедуктивным-детективом и экспертом в Уилле Байерсе, на девяносто девять и девять десятых процента уверен, что у того проблемы со сном из-за зловещей тени Векны и новых трудностей, и он совершенно точно не хочет, чтобы Майк знал об этом. К несчастью для него, половина мозга Майка занята только тем, чтобы считывать любые мельчайшие изменения в Уилле даже до событий Изнанки — в не-странном, «заботливый-лучший-друг» виде.       Тем не менее, предельно ясно — Уилл уставший. Сонный.       Склонен засыпать на ходу, вот в чем суть. Или, по крайней мере, Майк так считает. Он не знает.       Что все же Майк знает — когда им было по двенадцать лет, и их наибольшей проблемой был Истязатель Разума, у Уилла уже тогда были трудности со сном. Майк также знает, что для решения этой проблемы Партия неоднократно устраивала совместные ночевки, которые в большинстве случаев заканчивались успехом. Иногда ночевали все, а иногда только Майк и Уилл.       Так, со своим высоким интеллектом и способностями решать проблемы, Майк приходит к обоснованному, рациональному, логически-понятному решению.       — Мы должны спать вместе.       Конечно, это, вероятно, не самый тактичный и изящный способ вывалить свои мысли, но если он не скажет это сейчас, когда всего-навсего они одни находятся в его подвале, смотрят фильм, на который Майк перестал обращать внимание, предпочитая сверлить взглядом профиль Уилла, тогда он точно потеряет самообладание и никогда не скажет этого вообще.       Даже зная друг друга всю жизнь, отсутствие у Майка такта в отношении таких вещей все равно застает Уилла врасплох, и он молниеносно поворачивается к Майку:       — Что?       Майк сжимает губы, изо всех сил стараясь не смущаться. Он делает это ради мозговой активности Уилла, которая, как он давно читал, может снизиться в следствие недосыпа, а это приведет к потере бдительности и пониженному интересу к внешнему миру.       Поэтому, рассуждает он, он просто ведет себя как лучший друг, когда повторяет:       — Нам следует спать вместе.       Уилл пялится на него, и, честно говоря, это немного нервирует — то, как долго он может не моргать, перед тем как прохрипеть:       — О чем ты говоришь?       — Ну, — начинает Майк, разворачивая в уме карту своего нестандартного мышления, — ты плохо спал.       От этих слов Уилл хмурится. Даже хмурым он выглядит нежным, что Майку хочется дотянуться до него и ткнуть его в лицо, пока эта эмоция не исчезнет, как он делал это раньше, когда Уилл раздражался из-за мелочей, совсем несерьезных.       — Оди сказала тебе это?       — Нет, — Майк моргает, — но это правда.       Уилл смотрит на него, поднимая руку, чтобы ущипнуть себя за переносицу, и Майк вскидывает руки в жесте «что я такого сказал?».       — И, то есть, я мог бы сказать! Ты ведешь себя по-другому. Ты устал.       — Прости, — бормочет Уилл, отводя глаза, и Майк быстро качает головой.       — Нет, нет, — говорит он. Уилл бросает на него беглый взгляд. — Я-я просто имел в виду… Я волнуюсь. И я—       Есть много вещей, которые он мог бы сказать, множество логически подходящих фраз. Он просто пытается выразить словами все то огромное, что есть в глубине его души, тела или чего бы там ни было, что хранит его огромные, безразмерные чувства. Трепет его сердца каждый раз, когда он думает об Уилле, видит его или разговаривает с ним. Но именно это он не знает, как сказать.       И после долгой, затяжной паузы, во время которой Уилл смотрит на него, широко раскрыв глаза и моргая, он неуверенно продолжает:       — Я хочу, чтобы ты был… в порядке.       Несмотря на то что Майк много пишет и мысленно планирует, отсутствие у него элегантности не удивляет ни одного из них. Уилл, к счастью, к его великодушию, похоже, все равно все понимает. Как и всегда. Он слегка улыбается.       — О. Окей.       — Окей, — вторит ему Майк. — Так что, я тут… подумал. Мы должны спать вместе.       Уилл, по какой-то причине, все еще выглядит растерянным, но при этом милым. Очаровательным. Розовые щеки, широко раскрытые и блестящие глаза и слегка нахмуренные, как у Майка, брови придают ему какую-то диковинку.       — Я, — начинает он, — не понимаю.       — Ночевки помогали раньше, верно?, — объясняет Майк, и на лице Уилла начинает читаться осознание. И это всегда приятно. Майк хотел бы наблюдать это до конца своих дней, — Помогали с, эм, Истязателем Разума? Так вот, я подумал — раз уж у тебя, ну знаешь, проблемы со сном, то если бы мы вздремнули вместе, или что-то в этом роде, это бы помогло.       — О, — говорит Уилл немного тихо, словно это не должно было сорваться с его уст. Майк наблюдает как он моргает один раз, второй, третий, — Ты… это действительно…       Это ни с чем не сравнимо — так смущать Уилла. Майк думает, что он бы предлагал ночевки до конца жизни, если бы это каждый раз вызывало у него такую реакцию. Хотя, Майк разгоняет мысль — он бы все равно предлагал, даже если бы Уилл к этому привык.       — Это… мило с твоей стороны, — после некоторых колебаний Уилл берет себя в руки, затем с опозданием добавляет, — Спасибо.       Это слово имеет гораздо больший вес, чем Майк мог подумать.       — Нет проблем, — Майк лучезарно улыбается. Он думает, что готов сделать что угодно для Уилла.       Что, по его мнению, не так уж и безумно. Он уже помог победить нескольких монстров из альтернативных измерений и, в каком-то смысле, спас мир ради Уилла. И он бы сделал это снова, если бы ему пришлось, даже если бы он предпочел этого не делать. Тем не менее, все это звучит так, будто в этом нет ничего особенного. И даже если бы это было что-то особенное, Майк все равно бы это сделал. Если бы Уилл попросил, он бы это сделал — хотя, как Майк предполагает, Уилл никогда о подобном не попросит, что уже делает его достойным подобного отношения.       Когда наступает тишина, нарушаемая лишь приглушенным бормотанием телевизора, и никто из них двоих не двигается, Майк многозначительно спрашивает:       — Ну что, мы идем?       — Я… сейчас? — Уилл звучит удивленным.       — Ну да, — Майк пожимает плечами. — Мы оба смотрели этот фильм, типа, уже раз восемь, — он кивает на телевизор. — И ты все это время зевал, так что.       Ему было бы гораздо более неловко признаться, что все это время краем глаза следил за Уиллом, но не может заставить себя сильно беспокоиться на этот счет. Рот Уилла открывается и закрывается, словно у золотой рыбки.       — Правда?       — Ага, — Майк кивает.       — Ты, — начинает Уилл, и, видя как Майк невозмутимо ждет, сидя перед ним, запинается. По его лицу проносится шквал эмоций – слишком быстро, чтобы Майк смог сразу их считать, и затем Уилл вздыхает, сдуваясь телом. Он отводит взгляд, прежде чем снова направить его на Майка, повторяет это еще несколько секунд пока, почти сдавшись, не говорит. — Хорошо.       — Хорошо? — повторяет Майк, и Уилл кивает, потирая лицо рукой.       — Да, — бормочет он. — Где мы…       Майк срывается с места быстрее, чем Уилл успевает договорить, и уже подходит к шкафу в подвале, где хранилось всевозможное постельное белье и одеяла для киновечеров и внезапных ночевок. На нижней полке лежали те же два спальных мешка, которые были у них уже долгое время — его и Уилла, с давних пор зарезервированный лично для него.       Уилл выключает фильм, отставляет все миски в сторону, складывает одеяла на диване и, когда он заканчивает, поворачивается к Майку, который раскладывает спальные мешки рядом друг с другом, а журнальный столик двигает на мягкий коврик.       Когда Майк отходит и встает рядом с Уиллом, они оба смотрят на спальные мешки.       Они… слегка маловаты. Безусловно, они уже не дети, какими были раньше, но это должно сработать.       — Эм, — говорит Уилл, — они слегка…       — Маленькие? — предлагает Майк, на что Уилл смущенно улыбается. Майк кусает губу, прежде чем встретиться с ним взглядом. — В смысле, мы можем просто подняться в мою комнату и поспать на кровати?       — Нет, — отвечает Уилл, голос звучит чуть громче, а лицо у него по-странному розовое. — Это… нет, вообще-то они… они должны подойти. Они нормальные. Это… я… Эти хороши.       Майк смотрит на него. Может, Уилл еще больше не в себе, чем он думал ранее.       — Ладно, как скажешь, — с ноткой сомнения отвечает он. Никто из них не шевелится, и он приседает над спальными мешками, приподнимая одеяло. — Давай.       В подвале тихо, слышен лишь шорох трущегося нейлона — кто-то шевелится. Майк думает, что предпочел бы разделить с ним постель, но, полагает он, Уилл получит все, что захочет. Придется довольствоваться тем что есть.       Спустя несколько мгновений они наконец устраиваются поудобнее. Оба смотрят в потолок подвала – такой же кремово-белый, каким он всегда был. Они лежат на спине, у обоих руки по швам, и Майку хочется перевернуться на бок и посмотреть на Уилла. Он этого не делает.       Тишина проходит.       — Знаешь, — бормочет Уилл, — теперь я не особо хочу спать.       — Это сводит на нет весь смысл, Уилл, — Майк вздыхает.       — Прости, — отвечает тот, но в голосе слышна улыбка. Майк невольно смотрит на него, замечая, как Уилл кривит губы в усмешке, тоже смотря на него. Он все еще такой очаровательный, даже сейчас, лежа на полу подвала Майка, в их спальных мешках, которые не использовались, вероятно, вечность.       Когда спустя несколько секунд становится ясно, что ни один из них не отключится в мгновение ока, Майк вздыхает, позволяя себе как следует расслабиться.       — Может мне, типа, рассказать какую-нибудь историю?       — Типа как сказка на ночь? — Уилл издает легкий смешок.       — Если это поможет, — Майк бормочет, а затем поворачивается на бок лицом к Уиллу, и это не должно ощущаться таким интимным, учитывая, что они делали это много раз, даже больше, чем он может вспомнить — больше раз, чем он когда-либо сможет в полной мере оценить. Но это кажется настолько близким сейчас – намеренным – когда он переворачивается, а Уилл тут как тут, почти под боком.       — Я не знаю, — Уилл медленно выдыхает, и Майк наблюдает, как медленно опускается его грудь. — Возможно.       — Ладно, — просто говорит Майк, задумываясь на секунду, прежде чем прочистить горло. — Давным-давно, жили-были птичка и белка.       — Что за птичка? — Уилл приподнимает бровь.       — Что за… не знаю, обычная птичка, — растерянно выдает Майк, и это обычное дело: Уилл задает конкретные вопросы о случайных деталях, на которые, как они оба знают, у Майка нет ответа, но это стоит того, чтобы Уилл тихонько хихикнул. — Обычная птичка и обычная белка.       — Хорошо, — Уилл кивает.       — Ага, — Майк кивает в ответ. — Они лучшие друзья, и обычная птичка всегда навещает обычную белку на совершенно обычном дереве, на котором живет белка.       — Звучит совершенно обычно, — соглашается Уилл, тоже переворачиваясь, и вдруг они оказываются лицом к лицу, почти вплотную друг к другу, как и всегда. Майк может почувствовать, как колотится в груди его сердце, как напоминание для них двоих, что оно все еще живо.       — Очень, — отвечает Майк. — Они совершенно обычные, и они общаются каждый день до тех пор, пока обычная птичка не улетает на зиму, а белка не остается зимовать в дереве, – Майк задумывается на мгновение, затем продолжает. — А потом появляется группа туристов, потому что они сумасшедшие и разбивают лагерь зимой.       — Верно.       — Верно, — повторяет Майк, — и поскольку они разбивают лагерь зимой, им холодно, поэтому они срубают дерево и используют его для костра, потому что им также плевать на дикую природу.       — Оу, — Уилл моргает, — это ужасно.       — Абсолютно, — Майк думает, какие красивые у Уилла глаза вблизи. Они всегда делали его таким милым, таким серьезным. Майк продолжает. — Белка убегает, а потом наступает весна, и обычная птичка возвращается, но дерева больше нет, и они… э-э… не могут найти друг друга.       — Оу, — снова повторяет Уилл, и уголки его губ кривятся вниз. — Это — правда грустно.       — Но птичка, типа, щебечет, высматривая белку, а белка также ищет птичку, — с упоением рассказывает Майк, — пока они не нашли друг друга. А затем они переезжают туда, где всегда тепло — во Флориду, или типа того, — Уилл смеется тихо и жизнерадостно, и Майка берет гордость. — И там они живут на дереве, которое, типа, относится к охраняемому виду. Типа того. И живут они совершенно обычную и счастливую жизнь. Конец.       — Конец, — улыбаясь повторяет Уилл, реальный и осязаемый, и пальцы Майка дрожат на том месте, где они лежали до этого, обхватив живот. — Хорошая история. Мне понравилось.       — Правда? — Майк оживляется.       — Я рад что они нашли друг друга, — Уилл кивает. — Но не думаю, что люди разбивают лагеря зимой.       — Вот почему они сумасшедшие, — мудро отвечает Майк, а Уилл качает головой, не переставая улыбаться.       — Хорошо, — бормочет он, и это тихо, незначительно в сравнении с другими словами, но, кажется, бурлит и разрастается в пространстве между ними. Майк чувствует тепло по всему телу. — Спасибо за сказку.       — Конечно, — отвечает он, и какая-то часть внутри него хочет добавить «все что угодно для тебя». Он бы сказал это много лет назад, когда они были еще моложе, но сейчас он слишком много об этом думает, и внезапно это ощущается слишком неловким, тает на его языке, как шоколад на пальцах, поэтому он вообще ничего не говорит.       После продолжительной паузы в тишине, но без тревоги, нависающей тенью в воздухе, Уилл начинает моргать медленнее, его тело расслабляется, но он все еще не спит, судя по тому, как его взгляд то и дело поднимается, чтобы остановиться на лице Майка. Будь это кто-то другой, он бы чувствовал себя более неловко.       А так, это Уилл, и Уилл видел его насквозь. Он знает его — и он ему нравится, даже после того, как стал свидетелем самых низменных поступков Майка. Поэтому он совершенно расслаблен, когда Уилл смотрит на него, и смотрит в ответ.       Приглушенный свет в подвале теплый, располагающий ко сну. Тишина не совсем безмолвная: шум отопления, еле слышимые шаги мамы на кухне, топот других жильцов. Это хорошо. Даже в апокалипсисе все еще есть крупица обыденности.       — Теперь хочешь спать? — Майк тихо спрашивает, когда дыхание Уилла заметно становится медленнее.       — Ага, — невнятно отвечает Уилл. Он делает глубокий вдох, потом открывает глаза чуть шире, смотрит на Майка и добавляет, потому что хорошо его знает. — Сказка помогла.       — Хорошо, — Майк старается не гордиться этим.       — Спасибо, — немного погодя добавляет Уилл, немного ерзая в своем мешке. — За, э-э… это, наверное. Ты знаешь.       — Конечно, — Майк знает. Он понимает, что это не его обязанность, но какая-то его часть всегда будет стремиться сделать хоть что-то, чтобы Уилл был чуть более счастливым, думает он. Не обязанность, не навязанная им самим ответственность, потому что Уилл ненавидит навязываться, а нечто другое. Что-то большее. То, что он всегда будет хотеть делать. Через некоторое время он открывает рот. — Ты мой лучший друг, — говорит Майк, хотя, как ему кажется, на данном этапе их жизни это уже очевидный факт.       — Я знаю, Майк, — его губы растягиваются в улыбке.       — И я твой, — Майк добавляет, на что Уилл кивает, обольщенный. — Круто.       — Абсолютно, — бормочет он. — Очень круто.       — Однажды нам стоит пожить вместе, — после некоторых колебаний предлагает Майк.       Уилл моргает, и его веки больше не так сильно опускаются, как будто он вдруг стал чуть более внимательным, чем прежде.       — Да?       — Да, — Майк кивает, его волосы трутся о спальный мешок. — В смысле, это логично. Мы лучшие друзья, нам нравятся одни и те же вещи, и-и… мы могли бы постоянно устраивать вот такие ночевки, если понадобится, или просто для развлечения, и, — он замедляется, чувствуя себя немного глупо. — То есть… не знаю.       Несмотря на его старания, на его пренебрежение к своему, возможно, очень странному сну, Уилл всё равно улыбается. И это восхитительно. Он хочет видеть это, всегда быть причиной этого, и даже больше.       — Звучит заманчиво.       — Правда? — Майк старается не чувствовать себя таким воодушевленным, но это нисколько не работает.       — Конечно, — бормочет Уилл. — Ты можешь… писать книги и все такое… и…       — И ты сделаешь нас богатыми своими знаменитыми картинами, — предсказывает Майк.       Уилл фыркает, медленно поднимая руку, чтобы слегка толкнуть Майка, чья улыбка даже не дрогнула. Его рука опускается, но не исчезает обратно в спальный мешок, задержавшись в пространстве между ними. Майка охватывает мгновенное безумие и искушение, и он поднимает руку, цепляясь своей ладонью за чужую.       Уилл, добрый и милосердный мальчик, каким он является, не отстраняется сразу и не отпускает руку. Он снова моргает, переводя взгляд с лица Майка на их руки, и не отстраняется. Майк не понимает, почему так нервничает.       — Да, конечно, — тихо говорит Уилл, и ему требуется секунда, чтобы вспомнить, о чём они говорили. — Но… ладно. Мы можем устраивать киновечера, а ты можешь выносить мусор, — Майк морщится и тихонько смеется. — А я буду готовить, иначе ты сожжешь все там к чертям.       — Я бы не стал сжигать все к чертям, — отрицает Майк, но Уилл смотрит на него, и он чувствует, как к лицу подступает жар.       — Ничего страшного, — успокаивает его Уилл. — Мы можем просто заказать еду на те миллионы долларов, которые ты заработаешь на своих книгах.       — И на твоих картинах, — упоминает Майк, и Уилл едва слышимо смеется. Это мило, и Майк слишком долго разглядывает форму губ Уилла, их розовый цвет, изгиб его улыбки.       — Да, — говорит он. — Хорошо. Конечно.       Майк кивает, Уилл кивает в ответ, и они выглядят нелепо, молча кивая друг другу с ухмылками на лицах. Майк думает, заразна ли сонливость Уилла, заставила ли она его чувствовать себя таким спятившим, таким раскованным в словах, в теле, если это вообще заставляет людей чувствовать себя так… чересчур. Майк ощущает себя немного безумным.       — Хорошо, — решает он.       — Хорошо, — Уилл повторяет.       Они продолжают кивать.       — Хорошо.       — Хорошо, — Майк думает про себя, что у Уилла лучшая улыбка, какую он когда-либо видел. Искренняя, многозначительная во всех смыслах. Майк хочет сохранить ее как сокровище. Он не в первый раз мечтает стать художником, артистом, чтобы запечатлеть ее.       — Хорошо, — у Майка пересохло во рту.       — Хорошо, — Уилл так близко.       Хорошо.       — Я хочу тебя поцеловать.       Уилл застывает.       Рот Майка остается открытым всего секунду, а затем тут же захлопывается. Это, очевидно, было не то, что он хотел сказать. Вероятно, ему еще нужно будет проговорить больше миллиона вещей, чтобы объясниться, но Уилл смотрит на него, а Майк смотрит в ответ, и оба они застыли в своих спальных мешках, все еще сжимая руки и находясь на незначительном расстоянии друг от друга.       — Что? — Уилл хрипит.       — Что, — Майк незамедлительно отвечает. Очевидно, это не устраняет перемену в атмосфере, и они оба продолжают пялиться друг на друга.       — Нет, — говорит Уилл, а затем, — нет, что… что ты сказал?       — Что я, — Майк сжимает губы, — хочу тебя поцеловать? — он выдает это немного вопросительно, будто сам не уверен, хотя еще никогда в жизни он не был в чем-то так уверен.       — Я, — начинает Уилл, покраснев, и Майку хочется прижать ладони к его щекам, почувствовать их тепло в своих руках, — не понимаю.       — Эм, — Майк говорит так, потому что он красноречив и пишет в свободное время. — Я имел в виду… потому что… потому что…       На этот раз Майк не может придумать емкого объяснения. Нет никакой цепочки рассуждений, кроме как:       — Я хочу поцеловать тебя, — признается он.       Уилл пялится на него.       Он полностью замолкает, и даже несмотря на шум отопления и движения наверху, Майк ничего не слышит из-за собственных мыслей, из-за гула в ушах, и он задается вопросом, не конец ли это, не удар ли молота по мечте об их совместной жизни.       Майк колеблется под его взглядом и осторожно сглатывает.       — Изви—       Он не успевает закончить фразу, как Уилл внезапно налетает на него, руки все еще переплетены, и его тело нависает над ним, и его губы на губах Майка, и он — целует Майка, и Майк не знает куда себя деть.       Уилл, целующий его — Майк признает, что это, вероятно, лучший исход, который он мог себе вообразить, если бы только это произошло не так быстро. Его глаза расширяются, замирая на месте, а свободная рука зависает в воздухе, пока Уилл целует его примерно полсекунды, прежде чем немедленно отстраниться и, будто переложив слово из уст Майка в свои, говорит:       — Извини.       Майк моргает.       — Нет, — говорит он и тянет Уилла обратно для поцелуя.       Его руки поднимаются, обхватывая лицо Уилла, и губы Уилла сладкие от газировки, которую они пили ранее, и он теплый повсюду: гладкая кожа его челюсти, его щеки, его губы, разгоряченные, немного сухие и приятные, лучшие, самые лучшие, когда он целует Майка в ответ.       Это немного неловко, потому что Майк не эксперт в поцелуях, особенно учитывая, что за всю свою жизнь он состоял только в одних отношениях, и он мимолетно задумывается, целовал ли Уилл кого-то еще, но забывает об этом, когда рука Уилла перемещается с его плеча на затылок, а пальцы зарываются в волосах Майка.       Это немного неловко и слегка неуклюже. Они оба находятся полусидя-полулежа, и Майк не знает, насколько это странно - держать лицо Уилла именно так, даже если он не так долго думал об этом. И он не знает, насколько хорошо он целуется. И это определенно немного неловко и очень неуклюже. И это Уилл. И это идеально. И Майк думает, что Уилл знает, что он идеален.       И также, безусловно, идеально, когда они оба внезапно наклоняются назад, и они разлучаются, когда Уилл вдруг откидывается назад слишком сильно. И теперь он лежит на полу, прижавшись спиной к спальному мешку, с румяными щеками. Он смотрит в потолок широко раскрытыми и сияющими глазами.       Он выглядит великолепно.       Майк хочет немедленно поцеловать его снова, так что он действует.       Уилл этого не ожидал, как и большей части этого разговора, но все равно притягивает Майка к себе, обнимая его за спину, и быстро целует в губы, пока Майк не откидывается назад, целуя его в щеку, в одну из родинок на лице прямо под глазом, рукой приподнимает челюсть, чтобы поцеловать и Уилла. В любом случае он слишком долго об этом думал, чтобы не сделать этого.       — Майк, — Уилл говорит, и это звучит как бурлящий смешок, как шипение газировки, как ощущение в животе Майка. — Майк, это…       Он отстраняется, но ровно настолько, чтобы посмотреть Уиллу в глаза, все еще обхватив его лицо руками. И это не помогает: то, как Уилл тянется к нему, как улыбка расплывается на его губах. Уилл не спешит ничего говорить, лишь смотрит, а Майк старается не покраснеть еще сильнее.       — Что?       — Ничего, — Уилл отвечает, продолжая улыбаться. — Но мы должны были спать.       — Оу, — Майк вспоминает кто он и где он находится. — Точно. Да, мы можем это сделать.       Уилл, не двигаясь, наблюдает за тем, как Майк переставляет конечности, придвигаясь еще ближе, пока их бедра не соприкасаются сквозь тонкие слои нейлона и полиэстера, а затем еще ближе. Уилл лишь смотрит на него с приглашением, как словно хочет этого.       Майк обнимает Уилла, чуть крепче, чем следовало бы, но Уилл, привыкший к его удушающим объятиям, лишь слегка ерзает в ответ. Майк прижимает его к себе, лицо Уилла утыкается в его шею, дыхание обдувает небольшой участок его обнаженной кожи.       — Мы поженимся, — решает Майк вслух и чувствует, когда Уилл чуть не задыхается.       — Майк, — он кашляет. — Нам даже восемнадцати нет, — Майк старается пожать плечами, все еще держа Уилла. — Это… это даже не… ты даже не можешь…       — Мы поженимся, — Майк повторяет это снова, и, в этот раз, Уилл издает лишь невнятный звук, зарываясь лицом в рубашке Майка. И это так же здорово, думает он.       Через секунду Уилл едва отстраняется от груди Майка и говорит:       — Хорошо.       — Хорошо, — он лучезарно улыбается. — Хорошо.       — Ага, — отвечает Уилл немного ошеломленно, и улыбка Майка становится шире. — Хорошо.       — Хорошо, — Майк слегка стискивает его.       — Хорошо, — руки Уилла впиваются в рубашку Майка.        — Хорошо.       — Спи, — наконец перебивает Уилл, слышно улыбаясь, и, когда его хватка на Майке незаметно крепчает, Майк не может придумать ничего лучше этого.