Forgotten pleasures

В одно из теплых зимних утр, когда снег ложится на землю тонкой вуалью и сразу же тает, Гермиону выписали из психиатрической больницы. Было около двух часов дня, когда она, вся уставшая и измотанная, открыла дверь ключом и ввалилась в квартиру Драко. На ней были джинсы и теплый свитер, поверх которого она надела старую куртку, завалявшуюся на дне бездонной сумки еще со школьных времен. Простудить легкие в такой прекрасный день ей не хотелось совершенно. Она, разувшись из уважения к хозяину квартиры, прошла дальше и рухнула на кровать, где благополучно заснула, так и не сняв куртку. Засыпать не на больничной койке было чем-то волшебным... *** В комнате были темно-бирюзовые отвратительные обои. Гермиона подошла к окну и медленно отодвинула гардину темного золотого цвета. За ней скрывался великолепный далекий пейзаж: равнина, за которой было озеро, за которым виднелись горы, над которыми сгущались грозовые тучи. Послышались шаги. Она оглянулась. В паре метров от нее стоял виновник всех ее бед в шикарном смокинге с бутоньеркой. — Пойдем? — почти холодно сказал он, протягивая ей руку. Гермиона оглядела себя: на ней было белое короткое свадебное платье. Почти такое же было на ее собственной свадьбе. Пока Грейнджер осматривала собственные ноги, откуда ни возьмись выскочила прелестная рыжеволосая девочка и подбежала к ней. — Мама! — радостно закричала девочка. Рон улыбнулся, присев на одно колено и широко раскинув руки. Девочка подбежала к нему и обняла отца. Гермиона смотрела на это все равнодушно, ни одна мышца не дрогнула на ее лице, пока она смотрела на дочь и будущего мужа. — Пойдем, Герми, — радостно звал Рон. Гермиона только вздохнула. — Ее же не существует, да? — спросила она, указывая на девочку. Уизли только усмехнулся. — Да ладно тебе, Герми, пойдем. Грейнджер окинула комнату взглядом: бирюзовые стены, шепчущиеся картины, на которых были изображены основатели Хогвартса, и старый стоявший в углу граммафон, который сам по себе крутил пластинку с джазом. А сзади было высоченное окно, занавешенное гардинами. Гермиона снова обернулась на манящий пейзаж и выпрыгнула в окно. Падала она недолго: комната находилась всего лишь на втором этаже прекрасного замка, возвышающегося на холме, с которого Гермиона чуть не скатилась. Замок был воистину огромным. Понятно, почему в бирюзовой комнате было такое большое окно и такие высокие потолки. Хогвартс. Это был Хогвартс. Но она не помнила нигде комнат с бирюзовыми обоями. Впрочем, это совсем не важно. Она все еще стояла на четвереньках, пачкая еле достающее до колен свадебное платье и смотря ввысь на замок, когда снова послышались шаги. Она встала и повернулась. Перед ней стоял сам Альбус Дамблдор. Гермиона присела в реверансе. В следующий момент они уже сидели в кабинете директора и пили чай. Грейнджер с зелеными коленями и Дамблдор в своем обычном балахоне. Пахло чем-то древним, деревом и чаем с бергамотом. Гермионе столько всего хотелось спросить, но она не знала, с чего начать. — Как мы здесь оказались? — спросила она спустя некоторое время. — Это твой сон, тебе и решать, где мы будем находиться, Гермиона, — Дамблдор осторожно потягивал горячий чай. — Мне ни разу не снились вы, директор. — Всему свое время, теперь и мое время пришло. Гермиона вздохнула. — Я совершила столько ошибок, я столько свего натворила... Я... Заслуживаю ли я того, чтобы жить дальше? — на глаза начали наворачиваться слезы, а руки дрожать. Дамблдор молчал. — У меня нет ничего, чтобы продолжать жить, директор, я никто и ничто, мое существование бессмысленно... Заслуживают ли такие, как я жить? — Заслуживают или не заслуживают, но все равно продолжают жить. У каждого есть право на жизнь. — Но... Гермиона больше не могла сказать ни слова. Она не могла издать ни звука, горло словно заложило из-за крупных слез, капающих вниз и пачкающих белое платье. Чашка с чаем упала прямо на ноги, сон начал медленно рассеиваться. Она хотела закричать, поговорить с Дамблдором еще немного, но кабинет все отдалялся и отдалялся, пока не исчез вовсе, и она не проснулась. Была уже ночь, когда она наконец очнулась от глубокого сна. Она все еще лежала на кровати, но уже без куртки и укрытая одеялом. Драко. Зачем он так заботится о ней? Ее это даже в какой-то степени раздражало, но у нее не было другого выбора, кроме как принимать это. Из кухни доносилось тихое пение. Без слов, только мелодичное мычание. Драко напевал себе под нос что-то, что, видимо, слышал где-то в мире волшебников, на маггловские мелодии это было совсем не похоже. Кое-как она встала и направилась на кухню. Драко в своей привычной рубашке и брюках готовил что-то с яйцами. Омлет это или обычная яичница было не понятно. Наверное, что-то среднее, чему он интуитивно научился, когда съехал от богатеньких родителей. На вкус, наверное, тоже хрень собачья. Хотя пахло не так уж и плохо... — О, ты проснулась, — прервал ее размышления Малфой. — Почему не сказала, что тебя выписывают? — А что? Хотел забрать меня? — Нет, я просто хотел бы знать. Вдруг, я бы привел кого-нибудь, а тут ты спишь в куртке и пачкаешь мою кровать? — он начал раскладывать блюдо из яиц по двум тарелкам. — Ешь. — Не... — Ешь, я сказал. Обычно еду они готовили каждый сам на себя, а чаще ели что-нибудь быстрого приготовления за неимением времени и желания готовить. Гермиона села за крохотный столик, стоящий возле стены. На кухне было так мало места, что двум людям было невозможно находиться в комнате. Перед ней стояло непонятное яичное блюдо с нарезанной помидоркой в углу. Она бросила взгляд на Драко, который к тому времени уже съел половину тарелки с удивительной аристократической грацией. Решив, что, если бы Малфой хотел ее отравить, он бы давно это сделал, да и не стал бы он тогда просить ее не умирать, она отломила кусочек и отправила в его в рот. На удивление эта хреновина была вкусной. По-любому Малфой сам в душе не чает, что это такое, и почему оно не отвратительно на вкус. Только сейчас Гермиона поняла, насколько она соскучилась по нормальной горячей еде во время пребывания в дурке. С блюдом изголодавшаяся Грейнджер справилась очень быстро, чем вызвала немое удивление Драко. — Спасибо, — тихо сказала Гермиона, ставя тарелку в раковину. Когда она вышла, Драко впервые за день искренне улыбнулся.