Фрик

Телефон трезвонил уже минут пять, но Хёнджин не брал трубку. Он лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и пытался заглушить этот звон, который знал наизусть – это был Сынмин. Сынмин, который, наверное, хотел обсудить вчерашнюю игру в Quake III или новую песню My Chemical Romance. Но Хёнджин не мог. Не сейчас. Вчера вечером, когда Сынмин в очередной раз заснул у него на диване после просмотра фильма, Хёнджин поймал себя на мысли, что просто сидит и смотрит на него. На его ресницы, на чуть приоткрытые губы. И тогда в голове промелькнуло что-то настолько дикое, настолько неправильное, что Хёнджина пробило холодным потом. Это был не "броманс", не просто "крепкая дружба". Это было что-то другое. И это "другое" пугало до чертиков. "Да ты просто устал", "Это всё стресс из-за экзаменов", "Ты же нормальный парень, у тебя есть девчонки", – убеждал он себя. Но внутри что-то не отпускало. Образ Сынмина, его тихий смех, его умные глаза. Это было похоже на песню, которая застряла в голове и не давала покоя. Только эта песня была запретной, и если кто-то узнает, то всё рухнет. Звонок на телефоне наконец оборвался. Хёнджин глубоко вздохнул, пытаясь выгнать эти мысли. Он должен был взять себя в руки. Он должен был быть нормальным. У него ведь есть девушка. Девушка к которой появились чувства. Чувства ведь? Или симпатия? У неё длинные волосы, хороший размер, папа в отделении работает. Тогда что не так? Почему ему совсем не хочется целовать её мягкие губы, держать её нежную ладонь, да в конце концов, сжимать её грудь и представлять в собственных фантазиях перед сном. Почему на её месте он представлял кое кого другого? У “кое-кого” короткие волосы, немного неуклюжие очки на носу, и такой заразный смех. Хёнджину хотелось сжечь собственные мысли, ведь это чертовски неправильно. Он с силой оттолкнул одеяло, словно пытаясь избавиться от тяжести, которая давила на грудь. В комнате было душно, хотя окно было приоткрыто. Душно было от мыслей, от которых не спастись. Он подошёл к окну и впустил прохладный вечерний воздух, но это не помогло. В голове снова и снова всплывал образ. Не девушки. Образ Сынмина. Сынмин, который, нахмурив брови, пытался пройти сложный уровень в игре. Сынмин, который смеялся, закрывая рот ладонью, когда Хёнджин отпускал какую-нибудь глупую шутку. Сынмин, который всегда ждал его у ворот школы, даже если знал, что Хёнджин опоздает. Их дружба была такой естественной, такой привычной, что Хёнджин никогда не задумывался о ней. А теперь, когда он осмелился посмотреть на неё под другим углом, она разваливалась, обнажая нечто ужасное. Ужасное потому, что так не бывает. Не бывает у "нормальных" парней. Нормальные парни целуют девушек. Нормальные парни мечтают о них. А Хёнджин... Хёнджин чувствовал, что лжёт. Лжёт себе, лжёт девушке, лжёт миру. Он был будто актёр в плохом фильме, играющий чужую роль, и не знающий, как из неё выйти. Он сжал кулаки. Неужели это навсегда? Это чувство, этот страх, который парализует. Он вспомнил, как на прошлой неделе они с девушкой гуляли по парку. Она смеялась, рассказывала что-то, держа его за руку, а он, как истукан, шёл рядом и думал о том, как бы ему оказаться сейчас дома, со Сынмином, за просмотром какого-нибудь фильма ужасов. Он чувствовал себя виноватым, гадким. И он не мог понять, почему. Почему с этой красивой, доброй девушкой ему так неуютно, а рядом с неуклюжим Сынмином ему легко и свободно? Почему, когда она рассказывала о своих мечтах, он думал о том, какой бы она ни была, это не то, чего он хочет. А когда Сынмин, запинаясь, говорил о своём желании стать фотографом, у Хёнджина сжималось сердце от какой-то непонятной нежности и гордости. Он снова подошёл к столу, схватил телефон и посмотрел на него. Мобильный телефон с цветным экраном и полифоническими мелодиями — это уже достижение. А про социальные сети... ну, есть ICQ. И всё. Нет никаких групп поддержки, нет статей о принятии себя, нет истории успеха, где два парня просто держатся за руки. Нет ничего. Только тёмный, полный предрассудков, мир. Он чувствовал себя запертым в этом мире, как в клетке. В клетке, которую он сам себе построил. Голос отца, доносившийся из гостиной, резко вернул его к реальности. "Хёнджин, ты уроки сделал?" — он услышал знакомую фразу. И тут же в голове вспыхнула мысль. Это ненормально. Если об этом узнает отец, то что? Его позовут на серьёзный разговор? Его отправят к психологу, чтобы "излечить"? Или просто будут стыдиться его? Хёнджин и без того знал, что родители гордятся им. Гордятся тем, что он хорошо учится, что он популярен, что он встречается с "правильными" девушками. И он не мог, просто не мог разрушить их гордость. Он достал из рюкзака старую тетрадь, на обложке которой были нарисованы какие-то непонятные символы. Это был его личный дневник. Заполненный каракулями, которые никто не мог расшифровать. Но он знал, что означает каждая линия. Он начал писать, и слова текли из него, как вода из-под крана. “…Я хочу быть нормальным. Но я не могу. И это меня убивает.” Над последними словами он поставил жирную точку. Зачем он пишет это? Чтобы потом сжечь эту тетрадь? Чтобы хоть как-то выпустить пар? Он даже не знал. Он просто чувствовал, что должен это записать, чтобы не сойти с ума. Телефон снова зазвонил. На этот раз это был не Сынмин, а его девушка. Хёнджин взял трубку. — Алло? Хёнджин? Ты что-то потерялся. Всё хорошо? Ты не заболел?" — её голос звучал так искренне. Он почувствовал себя ещё более гадко. — Да, всё хорошо. — едва вышло с него. Просто... много уроков. Завтра увидимся? — Конечно! Буду ждать тебя у входа, — она была так наивна, так невинна в своей симпатии. И Хёнджин снова почувствовал себя преступником. Он бросил телефон на кровать и подошёл к старому музыкальному центру. Он достал одну из кассет, которую они с Сынмином недавно записали, и вставил её в магнитофон. Заиграла музыка, и он закрыл глаза. В темноте, под звуки знакомой мелодии, он наконец-то почувствовал облегчение. Здесь, в этой комнате, в этой музыке, никто не судил его. Никто не знал, о ком он думает, слушая эту песню. Никто не знал, что его сердце бьётся в такт с этой музыкой, а его мысли... они давно принадлежали тому, кто находился в нескольких кварталах от него. Он понял, что бежать от себя — это не выход. Нужно было что-то делать. Но что? Он не знал. Он просто знал, что так больше продолжаться не может. Эта ложь, эта тяжесть, этот страх… они уже стали невыносимы. *** Начало дня в 2005-м не особо отличалось от любого другого: будильник-телефон с полифонией, запах подгорающих тостов и вечное ворчание родителей, что "компьютер уже полчаса гудит, выключай". Для Хёнджина это означало привычный маршрут до школы — сначала по одной и той же дороге, потом мимо заброшенного моста, где они с Сынмином частенько зависали после уроков. Сынмин, скорее всего, уже ждал его на углу. Он был пунктуален до противного, и это Хёнджина почему-то успокаивало. Сегодня Сынмин наверняка принесёт новую кассету. Они обменивались ими уже больше года – старые пленки из отцовских заначек, записанные с радио или с дисков, взятых в музыкальных магазинах. Это был их способ общаться о том, что не умещалось в короткие фразы на уроках или в скупые сообщения по ICQ. Когда он увидел Сынмина, тот уже перебирал рюкзак, доставая что-то из бокового кармана. Хёнджин сдержал улыбку, и внутри что-то сжалось. Странное, неприятное чувство, которое появлялось каждый раз, когда Сынмин смотрел на него слишком долго, или когда их руки случайно соприкасались. Он тут же отдёрнул мысли и перевёл взгляд на старенький плеер в руке друга. — Я такое не слушаю. Оставь себе. — Хёнджин даже не взглянул на него, когда проходил мимо, удивляясь холоду своего голоса. Сынмин замер, кассета в его руке казалась невероятно тяжёлой. Он так и стоял, пока звук шагов Хёнджина не затих в шуме улицы. Он опустил взгляд на кассету, где на обложке его рукой было выведено "Для Хёнджина". Эта кассета должна была стать их мостом. Но мост был только что сожжён. Сынмин медленно сжал её в руке, чувствуя, как боль от слов друга ударяет прямо в сердце. Затем последовали тихие шаги и подходя ближе к воротам, Сынмин увидел уже такую родную постать рядом с чужой, его девушкой. Он видел улыбку на чужом лице, слышал его смех, нежный взгляд, что направленный не на него, а на девушку. От этого заныло сынминово сердце. Сынмин не мог не заметить, что Хёнджин начал отдаляться. Больше не было совместных ночей под звёздами, они все реже сидели вместе за партой или на обеде, Хёнджин больше не оставлял ему свои кассеты. И это вправду ранило. Наверное, наконец-то таки заметил, что с Сынмином что-то не так. Шум в школьной столовой был оглушительным. Звенели тарелки, стучали вилки, гудел подростковый гомон, сливаясь в неразборчивый фон. Хёнджин сидел за своим обычным столом, окружённый компанией парней из разных классов. Они громко смеялись, обсуждали вчерашнюю игру и предстоящие новости. Сынмин, как обычно, сидел за дальним столом где раньше они с Хёнджином кушали, отпуская нелепые шутки, но теперь сидит один, уткнувшись в учебник по химии, все таки предстоящий урок с котрольной. Но по привычке он ел свой обед медленно, будто ждал кого-то. Хёнджин старался не смотреть в его сторону, но его взгляд будто магнитом тянуло к кориневой макушке, склонившейся над книгой. Ему было не по себе. Словно что-то внутри горело, обжигая лёгкие, когда он вспоминал утро. Как Сынмин протянул ему ту кассету, а он, как последний придурок, оттолкнул её. И этот взгляд. Взгляд Сынмина, полный растерянности и боли, до сих пор стоял перед глазами. Это ведь были не просто песни — это был способ понять друг друга, заглянуть ближе под кожу, в самое сердце. — Эй, Хёнджин, ты чего такой кислый? – толкнул его в бок Чону, один из парней. – Небось, с твоей девчонкой поссорился? А то ты прямо весь в печали. Хёнджин натужно улыбнулся. — Да нет, всё нормально. Просто… что-то голова болит. — Он пытался звучать непринуждённо, но голос всё равно звучал натянуто. — Слышали, вчера по новостям говорили про этого певца? – подхватил Мёнсу. – Ну, который, говорят, из этих. Я вообще не понимаю, как так можно. Это же... просто странно. Не по-мужски. Послышался громкий, грубый смех. Хёнджин заставил себя улыбнуться, чтобы не выдать себя, чтобы вписаться. Он чувствовал, как сердце колотится в груди. Он знал, что Сынмин всё это слышит. Их стол был достаточно близко, чтобы каждое слово доносилось до него. — Да ладно, – выдавил из себя Чону, – сейчас таких чудиков везде полно. Говорят, это заразно. Вон, у нас в школе тоже один есть. Вечно один сидит. Он бросил взгляд в сторону стола, где сидел Сынмин. Хёнджин почувствовал, как напряглось всё тело Сынмина. Голова его чуть заметно опустилась ещё ниже над учебником. — Точно! – Мёнсу хлопнул его по плечу. – Я бы на месте такого вообще в школу не ходил. А то ещё заразится кто. Хёнджин присоединился к смеху, но внутри всё сжималось от отвращения к себе. Он понял, что должен сказать хоть что-то, чтобы его не заподозрили. Чтобы заглушить свои страхи, чтобы убедить себя, что он не такой, как "эти". Чтобы оттолкнуть Сынмина и ту часть себя, которая тянулась к нему. — Да, это просто... неправильно. И это слабость, – выдавил из себя Хёнджин, и его слова прозвучали как приговор, адресованный самому себе. Он видел, как Сынмин, ни разу не подняв головы, быстро собрал свои вещи и, не доев, покинул столовую. Он ушёл так тихо, что никто из парней за их столом даже не заметил его исчезновения. Никто, кроме Хёнджина. Он чувствовал его уход каждой клеточкой своего тела. И каждая клеточка теперь кричала от боли. Он посмотрел на свои руки, крепко сжимающие вилку. Они дрожали. Он только что растоптал человека, который был ему ближе всех на свете. И сделал это из-за собственного страха. Из-за страха быть неправильным. Внезапно в горле пересохло. Рис на тарелке выглядел отвратительно. Хёнджин медленно опустил вилку, чувствуя тяжесть в желудке. Он проиграл. Он проиграл битву с самим собой, и Сынмин заплатил за это. А что теперь? Что теперь будет? Ответа Хёнджин не знал. *** Дверь в комнату захлопнулась с глухим гулом, который, казалось, заглушил все звуки мира. Наконец-то он дома, где его никто не видит. Не будет видеть его слёз, его чуств, его настоящего. Сынмин пытался отдышаться, но дышать было больно. Грудь сдавливало, будто колючими шипами. Он хотел исчезнуть, хотел спрятаться. От всех, от Хёнджина, от самого себя. Хотелось уничтожить себя. Он ведь типичный фрик, типичный педик. Осознание этого резко ударило в голову, и он понял почему окружен столь дикими взглядами в школе. Активная жестикуляция, увлечение танцами, нетипичной музыкой, иногда яркая одежда? Все указывало на одно. Сынмин лежал на кровати, уткнувшись лицом в подушку, и не мог заставить себя двинуться. Комната казалась тесной, воздух застоялся и густо отдавал пылью от учебников и запахом дешёвого дезодоранта. Он вслушивался в собственное дыхание и ненавидел этот звук, будто каждый вдох выдавал его, обнажал то, чего он сам хотел не знать. Мысли путались и кололись, как битое стекло. Сынмин вспоминал шёпоты в коридорах школы — насмешливые, отрывочные, липкие. «Фрик», «странный», «слишком нежный». Когда-то он пытался не придавать этому значения, смеялся в ответ, подшучивал над собой, словно заранее обезоруживая других. Но теперь эти слова падали на него тяжёлым грузом. Они будто знали то, чего он сам боялся признать. И особенно больно было от того, что в них была правда. В его голове распахивались картины: вот он снова стоит у школьного двора, а рядом мальчишки из старших классов, кривые ухмылки, подзатыльник, и кто-то бросает: «Смотри, какой нежный, точно не нормальный». Тогда он покраснел, огрызнулся, сделал вид, что это просто шутка. Но сердце рухнуло вниз, будто его поймали на месте преступления. Сынмин чувствовал, что он — ошибка. Что его тянет не туда, куда должно. Что он — поломка в большом механизме, где все детали должны крутиться одинаково. А он крутится иначе. И из-за этого всё время слышит треск, скрежет. Он больной. Он думал о Боге. Его мать каждое утро вставала на колени перед маленьким образом в углу и шептала молитвы, перебирая чётки. Она верила, что мир устроен правильно и что за грехи будут наказаны. «Грехи» — слово, которое для Сынмина теперь стало страшнее любого проклятия. В детстве он боялся чудовищ из фильмов ужасов, теперь же чудовище жило внутри него. Он пытался представить, что будет, если мать узнает. Если он, случайно или в припадке честности, скажет ей: «Мам, мне нравится не она, а он». Он видел в воображении её глаза — сначала круглые от непонимания, потом наполненные слезами. Он слышал её молчание, а затем голос: «Как ты мог?». Она будет молиться за его «исцеление», будет искать виноватых, обвинять телевизор, музыку, кого угодно. Но не сможет принять. А отец? Отец смеётся грубым смехом и хлопает его по спине, когда речь заходит о девчонках. «Главное — выбирай нормальную, не глупую». Что он скажет, узнав правду? Сынмин даже думать не хотел. В его голове мелькали обрывки слов, которые отец бросал в адрес других: «педик», «срамота», «мразь». И каждый раз эти слова звучали как пули, направленные прямо в него, хотя никто и не знал. Он боялся, что однажды не выдержит и всё выдастся. Боялся, что взгляд задержится на ком-то слишком долго, что улыбка будет чересчур тёплой. И тогда — конец. Тогда его мир схлопнется, и от него останется лишь пустое место, о котором будут говорить шёпотом. Больше всего больно было из-за Хёнджина. Их дружба раньше была якорем — тихим и надёжным, тем, что держало его на плаву. Но теперь она стала пыткой. Каждый раз, когда они сидели рядом, он чувствовал себя в опасности, словно стоял на краю пропасти. Каждый случайный взгляд, каждое касание — это был ток, который обжигал кожу. И теперь, после утреннего отказа, после холодного голоса Хёнджина, он понял: он потерял этот якорь. И это было заслуженно. Потому что он не просто друг. Он предатель. Его чувства — это предательство. Он запачкал их дружбу, испортил её. Сынмин вскочил с кровати и начал метаться по комнате. Он хватался за книги, за кассеты, за старые записи в блокнотах — всё, что напоминало о них. Руки дрожали. Хотелось выбросить всё это в окно, избавиться, выжечь из себя. Но он не мог. Каждая кассета была памятью, каждой надписи он доверял больше, чем собственным словам вслух. Это был его единственный способ сказать себе правду — и одновременно единственный способ себя уничтожить. Он сел на пол, обхватив голову руками. Мысли звучали громко, оглушительно. «Ты ненормальный. Ты больной. Ты — то, чего боятся. То, чем брезгуют». Он пытался спорить с ними, пытался шептать: «Я не хотел. Это случайно. Я не выбирал». Но голоса были громче, они тянули его вниз, в грязь, и он чувствовал, что задыхается. Он вспоминал рассказы из новостей: очередной подросток, над которым издевались, который не выдержал и… Сынмин представлял, как это просто — шагнуть вперёд и больше не чувствовать. Он даже не думал о боли. Он думал о тишине. О том, что в этой тишине не будет ни взглядов, ни шёпотов, ни своего же сердца, которое предаёт его каждый раз, когда Хёнджин улыбается. Но тут же на него накатывала волна паники. Он боялся не жизни и не смерти, а того, что после него будут говорить. Что скажет мать? Что отец будет бормотать в пьяном угаре? Что Хёнджин подумает? Если он исчезнет, Хёнджин поймёт? Или просто пожмёт плечами и забудет? Сынмин закрыл глаза и представил, что всё было бы по-другому. Что они могли бы сидеть на том самом заброшенном мосту, слушать музыку из одного плеера, и он мог бы без страха положить голову ему на плечо. Что не надо было бы прятаться, оправдываться, смеяться над чужими шутками, которые бьют прямо в сердце. Он представил, что это возможно. Но чем дольше он держал этот образ, тем сильнее он распадался на осколки, потому что реальность была жестокой. Реальность говорила: ты никогда не сможешь. Он тихо застонал, почти плача, но слёз не было. Слёзы были роскошью, проявлением слабости, а он уже слишком слаб. Он боялся, что если позволит себе плакать, то не остановится. Ведь мужчины не плачут. Вместо этого он встал и посмотрел на своё отражение в зеркале. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, губы сжаты в тонкую линию. «Вот он — уродец», подумал он. «Вот из-за кого всё рушится. Вот кого нужно спрятать, закопать». Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть это отражение. Но оно смотрело в ответ, с немой укоризной. И тогда Сынмин сделал то, что делал всегда — он достал чистую страницу из тетради и начал писать. Его почерк дрожал, буквы скакали, но он не останавливался. Он выплёскивал всё: страх, ненависть, боль. Писал о том, что ненавидит себя, ненавидит то, что чувствует, ненавидит то, что живёт. Он писал до тех пор, пока слова не стали терять смысл, превращаясь в сплошные линии и каракули. Когда он откинулся назад, его тело дрожало. Лист исписан, пальцы в чернилах, а сердце всё так же рвалось из груди. Он чувствовал, что медленно сходит с ума. И где-то внутри, под всеми слоями боли и стыда, оставалась маленькая искра — желание, чтобы кто-то, хоть кто-то, сказал ему: «Ты не один. Ты не ошибка». Но он знал: в этом мире, в этом 2005-м, таких слов он не услышит. Он остался наедине со своей тьмой и первыми ручьями слёз на щеках. *** Суббота встретила серым небом и гулкой тишиной. Сынмин проснулся поздно — не потому, что спал долго, а потому что не хотел открывать глаза. Голова была тяжёлой, как будто ночь он провёл не в постели, а под водой. На прикроватном столике мигал телефон. Сообщение. «Около моста в 17:00.» «Хочу поговорить.» Хёнджин. Пальцы дрогнули. Сердце то ли ухнуло вниз, то ли подпрыгнуло слишком высоко. Он перечитал эти слова раз десять. Простое приглашение. Но за ним — целая пропасть. Он боялся и хотел одновременно. До семнадцати тянулось бесконечное время. Он пытался заниматься уроками, читал учебник по химии, листал кассеты, но взгляд снова и снова возвращался к телефону. Минуты капали, как вода из неисправного крана, и каждая капля отзывалась болью. К мосту он пришёл раньше, чем нужно. Стоял под низким серым небом, сжимая лямку рюкзака, и чувствовал, как ноги подрагивают. Этот мост был их местом. Когда-то здесь было весело: смех, глупые споры, кассеты, мечты о будущем. Сегодня всё это казалось чужим. Хёнджин пришёл вовремя, в чёрной куртке, руки в карманах. Лицо — закрытое, напряжённое. Он не улыбнулся, даже когда их взгляды встретились. — Ты пришел, — отозвался Хёнджин. Его голос был низким, натянутым. — Ты написал. — тихо ответил Сынмин. Некоторое время они просто стояли. Слышно было, как где-то далеко летают птицы, как ветер рвёт пакеты с обочины. — Ты злишься? — наконец спросил Сынмин, не выдержав. Хёнджин опустил взгляд. — Я… не знаю. — Вчера.. в столовой.. — начал Сынмин. — Забудь, — резко перебил Хёнджин. — Это было глупо. Сынмин сжал губы. — Для тебя — глупо. Для меня… — он осёкся, не зная, как закончить. Хёнджин поднял глаза. В них был страх, скрытый за злостью. — Ты думаешь, это легко? Думаешь, я хотел всё это говорить? Я просто… Я должен был. — Должен? — голос Сынмина дрогнул. — Должен предавать меня, чтобы эти идиоты смеялись? Хёнджин стиснул кулаки. — Ты не понимаешь. Я не мог иначе. — Не мог? — Сынмин шагнул ближе. Его глаза горели. — Ты всегда можешь. Можешь промолчать. Можешь не поддакивать. Но ты выбрал. Ты выбрал их, а не меня. В груди у Хёнджина что-то дёрнулось. Он отступил на шаг, будто боялся этого взгляда. — А что я должен был сделать? Встать и сказать: «Не трогайте Сынмина, он… он мне дорог»? Ты хочешь, чтобы я всех в этом городе убедил, что я такой же, как… Он осёкся, слова повисли в воздухе. Сынмин понял, что именно он хотел сказать. И это ударило сильнее, чем любой плевок или оскорбление. — Такой же, как я? — тихо, почти шёпотом произнёс он. Между ними стало холодно, будто ветер пробрался под кожу. Хёнджин отвёл взгляд, уставился в трещины на бетоне моста. Его голос прозвучал резко, словно выстрел: — Это не моя вина, что тебе не нравятся девочки. Сынмин замер. Сердце остановилось, потом ударило с такой силой, что в висках зашумело. — Что? — он прошептал. Хёнджин поднял глаза. В них была злость, но под ней — паника. — Я нормальный, понял? У меня есть девушка. Я стараюсь. А ты… ты… — он запнулся, не находя слов. — Ты делаешь так, что я тоже выгляжу ненормальным. Эти слова пронзили Сынмина, как нож. Он хотел что-то сказать, но губы не слушались. Хотел крикнуть, что он не виноват, что он не выбирал этого. Хотел объяснить, что единственное его «преступление» — это то, что он слишком долго смотрел, слишком часто улыбался, слишком много чувствовал. Но слова застряли в горле. — Я не просил тебя, — наконец выдохнул он. — Никогда не просил. Я просто… я хотел остаться твоим другом. А ты… Голос дрогнул, он отвернулся, чтобы не показать, как глаза наполняются влагой. Хёнджин молчал. Его дыхание было частым, неровным. Ветер трепал края его куртки. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но всё, что приходило в голову, звучало как оправдание труса. Капли дождя падали по щекам, будто заполняя нутро. Сынмин шагнул назад. — Знаешь… — его голос звучал глухо, как из-под воды. — Я думал, что хуже, чем ненавидеть себя, ничего быть не может. Но ты доказал, что я ошибался. Хуже — это когда ненавидит тот, кого ты любишь больше всего. Эти слова упали между ними, как камень в воду, и разошлись глухими кругами. Хёнджин вздрогнул. Его лицо исказилось, будто он сам получил удар. Но он не сделал ни шага вперёд. Не протянул руку. Только смотрел, как Сынмин разворачивается и уходит, ссутулившись, пряча лицо в воротник куртки. На мосту осталось эхо шагов, тяжёлое и тягучее. Хёнджин стоял, стиснув зубы так, что заболела челюсть. В груди клокотал страх, стыд и злость. Он хотел крикнуть: «Вернись! Я не это имел в виду!» Но слова застряли в горле. И, может быть, он понимал: всё, что было между ними, треснуло. И этот треск не склеить ни кассетами, ни смехом, ни воспоминаниями. Гроза была ближе чем он ожидал.