Алиенум

В доме стояла неестественная тишина, нарушаемая лишь глухим бормотанием забытого в гостиной телевизора и ровным гулом кондиционера. Но вдруг — скрип. Тонкий, предательский, будто пол под ногами предательски хихикал, выдавая их присутствие.   — Пинки, твою ж… — прошипела Сансет, сжимая челюсть так, что, казалось, зубы сейчас крошками посыплются. Её взгляд, острый как лезвие её же собственного ножа, спрятанного в потайном кармане куртки, впился в тёмную фигуру позади. — Ты можешь быть тише? Мы не на танцполе, мы блять вломились в дом после отбоя! Пинки замерла. В полумраке коридора её силуэт, увенчанный копной непослушных кудряшек, в которых, кажется, до сих пор запутались блёстки с чужой вечеринки, едва выделялся. — Да я и так тихая, Сансет. Как мышка. Нет, как пёрышко! Нет, как призрак пёрышка мышки! — её шёпот был еле различим, но энергия за ночь безумных отжиганий, била через край. — Ты видишь на полу стикеры? — Нет? — Сансет снова провела взглядом по тёмным, уходящим во мрак половицам. — И что? — И я тоже! — в голосе Пинки прозвучала трагическая нота. — Я отмечала скрипучие доски специальными светящимися наклейками в виде пончиков… но кто-то их сорвал! Мод, наверное. У неё аллергия на веселье. Её розовый кед, украшенный ручной вышивкой в виде зубастого крокодила, снова опустился на роковую доску. СКР-И-И-ИП. На этот раз звук был не просто дребезжащим, а каким-то торжествующе-громким, словно сама доска объявляла об их провале. Сансет почувствовала, как по спине, прямо под тонкой тканью футболки, пробежала холодная змейка пота. Вечеринка у Индиго удалась на славу, но возвращение домой грозило обернуться катастрофой. И в этот момент, как по закону подлости, те самые кастомизированные ботинки Пинки выскользнули из ее рук и с глухим, вселенским "БУМ!" рухнули на пол.   Секунда гробовой тишины. — Сука, — Сансет аж подпрыгнула, услышав из спальни родителей шорох и приглушенный, сонный, но уже настороженный голос.   — БЕЖИМ! — не своим голосом взвизгнула Пинки и, не дожидаясь ответа, рванула вперёд, тенью мелькнув в темноте. Её рука намертво вцепилась в рукав кожаной куртки Сансет, увлекая сестру за собой. Сансет мчалась за ней, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а в висках стучит только одна мысль: «Попалась. Попалась. Дура. Кретинка. Всё всегда по заднице…а из-за каких-то дурацких наклеек. И зачем я согласилась на эту дурацкую вечеринку?». Лестница, поворот, ещё один… Она буквально летела, не чувствуя под собой ног в тяжёлых ботинках. Дверь её комнаты была уже близко, спасительная, манящая темнотой. Спасение. Она ворвалась внутрь, на ходу сдирая с плеч куртку и швыряя её в сторону вешалки (упало? Не упало? Да плевать!), и, не переводя дыхания, привычным движением потянулась к выключателю. Сейчас она закроет дверь, щёлкнет замком и сделает вид, что спит. Гениально. Но шероховатой, прохладной поверхности пластика под пальцами не оказалось. Только пустота. Тьма.   И… запах. Сладковатый, маслянистый, знакомый до дрожи. Попкорна? Она точно не готовила попкорн.   Леденец во рту вдруг стал приторным и противным. Последний раз она ела его неделю назад, когда Пинки устроила «киномарафон ужасов», который сама же и комментировала, превратив в комедию. Сегодня они были на вечеринке, где воздух был пропитан дешёвым пуншем, лаком для волос и отчаянным желанием казаться взрослыми. А в следующее мгновение комната вспыхнула светом, и Сансет поняла — всё.   Пятница, блять. Мать, Клоди, стояла в центре комнаты, скрестив руки на груди поверх шёлкового халата. Её взгляд был ледяным, как воды залива в декабре, а напряжение в воздухе — таким плотным, что его можно было резать ножом. 70% ярости. Может, 75. Сансет опустила глаза. На полу, на её собственном матрасе, с комфортом развалилась Мод – вечно отстранённая, как статуя с острова Пасхи, и с пакетом попкорна в обнимку, будто это просто ещё один вечер кино. А там, где должен был быть выключатель, стоял отец. В руках он держал её куртку. Ту самую. С шипами. И теперь он, кажется, принюхивался к ней, и его лицо мрачнело с каждой секундой. Мда. Это не просто пиздец. Это его величество Пиздец с большой буквы «П», восседающий на троне из её же ошибок. Это ПИ-ПИ-Пиииздец. Как я тут оказалась? — пронеслась в голове паническая мысль, хотя ответ был очевиден. Она оказалась здесь, потому что Пинки умела строить такие щенячьи глазки, что отказать было невозможно. «Ну пожалуйста, Сансет! Всего на часик! Я никогда не была на настоящей старшеклассной вечеринке! Я буду тихой, как мышка!» — Ну да, конечно. Тихая, как мышка, которая умудрилась выиграть танцевальный баттл у капитана футбольной команды Шадоуболта и случайно запустить фейерверк в чужой бассейн. — Не потрудишься объяснить, где ты была? — голос матери резанул тишину, как скальпель. Спокойный, ровный, убийственный. Сансет почувствовала, как подкашиваются ноги. Вот оно. Конец её короткой, но бурной карьере ночной бунтарки. Как там? Торжественный поклон и… А где-то за спиной, из-за дверного косяка, раздался сдавленный, нервный хихик Пинки. Занавес. Предательница. Теперь комната казалась ловушкой. Свет лампы без абажура резал глаза, а молчание родителей было хуже любого крика. — Мы… — Сансет попыталась собрать мысли в кучу, но язык будто прилип к нёбу, намертво приклеенный вишнёвым леденцом. — Мы просто… Мы... — Мы просто...— Пинки высунула голову из-за косяка, но, встретившись со взглядом матери – взглядом, способным остановить буйного быка на скаку, — она мгновенно съёжилась и замолкла, сделав вид, что её здесь нет. Отец медленно, почти театрально поднял куртку, поднеся её к лицу. Сансет внутренне сжалась. — Это пахнет краской. О, чёрт. — И дымом. И какие то духи? О, двойной чёрт. Сансет зажмурилась. Духи Трикси, с которой Пинки танцевала весь вечер. Дым от фейерверка. Краска? Откуда краска? Может, от стены, на которую она опиралась, пока курила (единственная сигарета за вечер, просто чтобы не выглядеть белой вороной). Мод, не проронив ни звука, лениво протянула руку к пакету с попкорном, словно наблюдала за лучшим в своей жизни сериалом. Её лицо, как всегда, не выражало ни единой эмоции. — Так, — мать сделала шаг вперёд, и Сансет инстинктивно отступила. — Кто-то расскажет мне, почему ваши вещи пахнут, как после взрыва в мастерской? Сансет зажмурилась, чувствуя, как по щекам разливается жар малинового румянца. Всё. Они мертвы. Похоронены заживо под лавиной родительского гнева. Всё. О. Это реально все… А Пинки, выглянув из-за её плеча, виновато улыбалась своей фирменной улыбкой на тридцать два зуба. Как будто это всё – просто неудачная шутка Как будто это всё – просто, просто игра. Сансет глубоко вздохнула, собирая в кулак всё своё мужество. Лучше уж правда. — Мы были на… — начала было она, но Пинки, словно чёртик из табакерки, резко ее перебила и с отчаянной уверенностью выскочила вперёд. голос Пинки зазвенел фальшивым энтузиазмом: — В гараже! Мы были в мастерской! Сансет широко раскрыла глаза, уставившись на сестру. «Что за бред?!» Пинки лишь незаметно пожала плечами, словно говоря: «А что, вариант же норм. Импровизируй!» Сансет сжала кулаки в карманах джинсов так, что ногти впились в ладони. Ладно. Похоже, отступать некуда. Сейчас или никогда. — Ммм, да. Да, мы были в гараже… — она нервно стала крутить на пальце кольцо — дешёвую побрякушку, купленную на блошином рынке, — избегая встречи взглядом с отцом, изучающим её с невозмутимым спокойствием следователя. — Мы чинили «Искорку», ну…мой мотоцикл. Он там немного… сломался. Ничего серьёзного, правда. Просто карбюратор барахлил. Отец медленно, скептически приподнял бровь. Она изогнулась, как вопросительный знак. — Вы чинили мотоцикл с Пинки? — его голос звучал так, будто он только что услышал, что они вдвоём слетали на Луну и обратно. — Ты и Пинки? Вдвоём? Ночью? — Да. — хором, но без всякой уверенности, ответили сёстры. — В три часа ночи? — Да…? — на этот раз их голоса прозвучали гораздо тише, почти шепотом. Почтиии справились. Отец закатил глаза к потолку, словно взывая к небесам о помощи, а мать сжала переносицу двумя пальцами, словно пытаясь сдержать надвигающуюся мигрень. — Вы не могли это сделать… ну, не знаю… завтра днём? — отец развёл руками, и в его жесте читалась полнейшая безнадёга, — Обязательно надо было идти ночью, да ещё и в секрете от нас? Вы вообще понимаете, как это абсурдно звучит? — Мы всё понимаем…— попыталась вставить Сансет, но мать резко оборвала:   — Нет, не понимаете! А если бы с вами что-то случилось? А мы бы даже не знали, где вас искать?! Вы хоть на секунду задумались о нас? Голос матери дрогнул на последней фразе, и Сансет впервые за вечер почувствовала острый, тошнотворный укол вины. Не той, дешёвой, от того, что попалась, а настоящей, тяжёлой, от осознания, что она заставила мать волноваться. — Прости… — прошептала она, глядя в пол и чувствуя, как горят кончики ушей. Мать отвернулась, скрестив руки ещё плотнее, словно отгораживаясь от них. — Я вам тут не помощник. Разбирайтесь с отцом, — её голос был холодным, но Сансет уловила в нём трещину, выдававшую, что она едва сдерживается. — Но если бы решала я, вы бы не выходили из дома до конца месяца. И не включали бы свою дурацкую попсу. Сансет вздрогнула, вспомнив, как днём включила на полную громкость свой плейлист с зажигательной латиноамериканской музыкой, пытаясь заглушить тоску своей души. Отец вздохнул, потирая виски, словно у него раскалывалась голова. Сансет знала этот жест. Он означал крайнюю степень усталости и разочарования. — Так…— он посмотрел на них так, будто пытался понять, как вообще такое возможно. Как две его дочери, которых он учил ответственности, могли выкинуть такой фортель. — Вы точно ничего не сломали в гараже? Учитывая, что у нас даже гаража-то своего нет… чей гараж? Пинки заулыбалась ещё шире, если это вообще было возможно. — Ну… — протянула она, косясь на Сансет. Сансет, не задумываясь, резко ткнула её локтем в бок. — Нет! — выпалила она. — То есть… почти. Мы только взяли старую канистру и лампу. Всё остальное на месте. Честно. А гараж знакомой с моего кружка…по лепке! Я и Сансет ничего не сломали. Просто… еще позаимствовали пару других инструментов. Которые, эм, уже вернули. Всё на месте. Честно при честно. Нихерасе сказочница. Я не знала что ты так умеешь! Ну хоть каплю жидкого правдоподобия в их хромающее представление. Отец закрыл глаза, явно молясь о терпении, которое явно заканчивалось. — Ладно. Завтра утром разберёмся. — он махнул рукой в сторону двери. — А сейчас – спать. И если я услышу хоть один звук… Он не договорил, но Сансет поняла.   Домашний арест. Возможно, навсегда. И прощай, «Искорка». И прощай, остатки свободы. Пинки, не теряя оптимизма, подмигнула сестре и буквально поплыла к своей комнате, напевая себе что то под нос – видимо, ту самую песню, под которую она выиграла танцевальный баттл. Сансет посмотрела на мать.   Та не смотрела в ответ, делая вид, что поправляет занавески. Всё. Они влипли. По самые уши. И теперь оставалось только ждать утра, которое, Сансет была уверена, не принесёт ничего хорошего. А где-то на матрасе, в углу, тихо хрустела попкорном Мод, наблюдая за ними своими ничего не выражающими глазами. Но это было самое близкое выражение увлеченности. Словно это и впрямь было самым увлекательным кино на свете. И, кажется, она даже делала мысленные ставки на то, сколько продлится их наказание