Не беспокоить

Ножки у Кэтти что надо. Она сидит полубоком, ее коленки, обтянутые тонкими капронками, мелькают из-за стойки каждые три секунды. Туфелька, которой она покачивает, то и дело задевает лодыжку Дина. — В бассейне сегодня никого, — розовый коготок Кэтти поигрывает связкой ключей. — Особенно после обеда. Ее когти, как у неясыти-переростка: никакие ключи не нужны. Вставила, повернула, щелчок — частный бассейн к вашим услугам. — Ну так? — с улыбкой спрашивает она. Туфелька почти добралась до второй лодыжки Дина. А ведь ее заточенные каблуки можно использовать вместо кинжала. Дин смотрит куда угодно, но только не на ее коленки. Острые и слишком обтянутые карамельным полупрозрачным нейлоном. Он ненавидит четверги. Не потому что это четвертый день недели, а четыре — число смерти, как однажды рассказал Сэм. Не потому что пропускает выходной шестую неделю подряд. И даже не из-за Кэтти, которая все никак не обидится на его отказ. Четверг — день заезда. На их неказистой планетке всегда многолюдно, но именно на четвертый день отель изрыгает волны гостей с особым усердием. Штампует их, словно хрустящие доллары, а Дин все гадает: откуда в мире столько богатых людей? — Ну что, друзья, — Захария улыбается. — Готовы к новому дню? Кэтти хихикает за стойкой. Дин отходит на пару шагов — так, чтобы каблуки не достали. Захария — самый мерзкий администратор из всех, что были у Дина. А он пережил алкоголиков, потаскунов, даже одного прощелыгу-клептомана, который крал у старушек сережки (причем только левые). — Забота, вежливость, скорость. И Дин, — улыбка у Захарии скользкая, голос приторный, а взгляд… — Ты знаешь. Взгляд у него жестокий. Дин вежливо скалится. Захария хлопает в ладоши. — За работу! Кэтти прячет ножки за стойкой регистрации, Дин провожает их взглядом и отворачивается. Перед ним хрустально-мраморный холл, великолепие бесконтрольной роскоши. На нем небесно-голубое поло с белыми крылышками и приторная улыбка профессионального мальчика на побегушках. Мужчины на побегушках, поправляют остатки достоинства. Лучше не становится. Работа не пыльная: улыбаешься, шевелишь ногами и еще лучше шевелишь языком. Дин знает, что очешуенно смотрится даже в этом дерьмовеньком поло. Знает, что леди за сорок с визгливыми собачками в сумках будут хватать его под руку и что-то влажно шептать, сверкая бриллиантами в ушах и алмазами на пальцах. Знает, что молодые девчонки будут смотреть ему вслед, цокая шпильками по золоченому мрамору. А он получит на пару долларов больше — ведь умеет миленько улыбаться. — Отстой, — ноет Эш. Они выстроились у главного входа. — Говнюк сказал мне подстричься. Иначе попрет. — Не вынес конкуренции, — хмыкает Дин, — твой хаер против его залысин. Эш хихикает, но тут же подбирается. Говнюк запрещает им разговорчики. «Не по статусу», — говорит он. Что там за статус такой, Дин без понятия. — А что он тебе сказал? — шепчет Эш. — Что ты должен знать? Дин не успевает ответить. Прибывают гости. Все как в кино, даже круче: стеклянные двери распахиваются, персонал аплодирует. Ангелочков под потолком не хватает. Вереница людей с чемоданами заполняет начищенный холл. Дин давно не различает их лиц. Он приветствует гостей в унисон со всеми, улыбается и думает, что скоро обед. Чувствует мешанину духов и пота, видит калейдоскоп брендовых сумок и каблуков. Сверкание дорогих часов и еще более дорогих коронок. И взгляды. Гости заходят, Дин движется на автопилоте. Его клиент — всегда предпоследний, и боже, что за отель такой, что даже гости промаркированы? — Добро пожаловать, — говорит он, в мыслях пиная себя под зад, — в «Небесные каникулы»! Название сахаром скрипит на зубах, едва скулы не сводит. — В зоне регистрации ждут напитки. Позволите ваш багаж? Текст простой и давно заученный. Вымуштрованный. Он протягивает руку. — Не стоит, — раздается голос от лица, которое Дин не видит. — Я сам отвезу. Он моргает, рука замирает в воздухе. Лицо гостя проясняется — пришлось обратить на него внимание. Первое, что видит Дин — голубые глаза. Спокойный и твердый взгляд. Длинные ресницы. Немного поджатые губы. — Все в порядке, сэр, — улыбается Дин. — Позвольте помочь вам. Он снова протягивает руку, чуть дальше, и почти касается чемодана. — Не стоит, — гость накрывает ручку ладонью. Кончики пальцев Дина касаются его кожи. Совсем слегка. Он убирает руку. — Можете заняться другими гостями. Гость отворачивается. Словно канал переключили — Дин теряет его внимание, перестает существовать в его вселенной. Мужчина начинает оглядываться. Спиной Дин чувствует взгляд Захарии. Скользкий и предвкушающий. Почему сегодня, сейчас и именно с ним? Ему вот вообще нельзя проблем создавать. А гость, отказавшийся от помощи, отворачивающийся от него, словно взволнованный — это, блин, проблема. — Вы разве знаете? — спрашивает Дин, наполняя голос концентрированным спокойствием. Гость оборачивается. — Что? — потерянно уточняет он. — Где комната с багажом? — улыбается Дин. Он подрубает все обаяние, все тепло и искренность, источая столько приязни, что дышать тяжело. — Если я помогу, получится быстрее и комфортнее, да? — он наклоняется вперед. — Обещаю, все будет хорошо. Дин ловит потерянный взгляд голубых глаз. Его голос ниже, чем стоит — гость замирает. Да от такого у старушки с собачкой бы приступ случился. Секунду Дин боится, что перегнул. Пальцы гостя расслабляются. Он отпускает ручку чемодана, кивает и, помедлив, отворачивается. Даже не благодарит. Ну и пошел ты, думает Дин. Выдавливает: — Спасибо, — и отступает. Быстрее, дальше, прочь с этого полигона отельных солдат, из-под рафинированного взгляда Захарии. Дин влетает в багажную комнату, подтаскивает чемодан к стене. Сердце колотится о ребра, Дин шепчет ему: все окей, все окей. Никаких проблем. Просто очередной придурок. Но все разрешилось. Дин маркирует чемодан, прицепляет бирку с номером. «Небесными каникулами» управляет психопат, раз даже комната каждого гостя известна заранее. Впрочем, не его это дело. Его задача — принести чемодан, унести чемодан, получить пару баксов и дальше по кругу. Дин вздыхает, отряхивает руки и поворачивается к двери. Нос к носу с Захарией. — Дин, — улыбается тот, — все в порядке? — Да? Конечно. Лучше не бывает. — О чем ты говорил с нашим гостем? Проклятый глазастый говнюк. — О, ну, знаете, наркотой торговал, — заткнись, заткнись, заткнись. — Чуть не спалил контору, но, кажется, все обошлось. Я пойду. — Дин. Он прикусывает язык и смотрит в лицо Захарии. Там — помесь смеха и отвращения. Локтя касаются шершавые пальцы, пропахшие табаком. — Помнишь, о чем мы с тобой договаривались? — а как же. — Никаких проблем… — …с гостями, — цедит Дин. — Если не хочешь, чтобы проблемы начались… Да пошел ты. — У нас. Захария радостно хлопает в ладоши. — Вот это командный дух! А теперь вон отсюда. И уходит первым. Дин не двигается пару минут, вдыхает и выдыхает. Всего ничего, жалкие сто двадцать секунд, чтобы вновь обрести покой и с головой обернуться в беспечность. Он натягивает улыбку, поправляет рубашку и выходит из комнаты. Впереди четыре заезда гостей.

***

Дин улыбается, Дин здоровается, Дин таскает чемоданы. Ему попадаются два мужчины в деловых костюмах и одна старушка со снежно-белой болонкой, визжащей без умолку, пока он воркует с ее хозяйкой. От внутренней злости он просто очарователен и в конце смены находит десятку в кармане брюк. Заднем. Гости разбирают напитки. Вокруг них кружат сотрудницы статусом выше — девчонки на острых каблуках, с когтями-ногтями и отточенными улыбками. Начинается часть, которую Дин и его поясница ненавидят сильнее всего. Доставка. На нее выделяют пару сотрудников, и, конечно, всегда в этой паре есть Дин. «Потому что ты у нас самый крепкий», — улыбается Захария. И потому что ты у нас самый мудак. Дин грузит багаж на тележку и отправляется в паломничество по номерам. Он повторяет свой грузоподъемный ритуал пять раз по десять чемоданов, и в конце, к обеду, ненавидит всех и вся. Его карманы пополнились жалкой десяткой, а поясница — глухой ноющей болью. Он чертовски давно не тренировался. Дин чувствует себя чемоданом с поломанным колесом: кое-как въезжает во вторую половину дня. Обед. На кухне выдают тарелку супа и гарнир, в котором слишком много овощей для взрослого мужчины с сомнительным образом жизни. Дин секунд десять смотрит в тарелку, затем поднимает взгляд. — Венди, — улыбается он. — Мэнди, — поправляет девочка лет двадцати. На ней голубой фартук и карамельные капронки. Юбка тоже есть, вроде, Дин не присматривается. — Мэнди, — смиренно соглашается он. Склоняется к Венди поближе, так, чтобы дыхание коснулось ее покрасневшей щеки, — а нет ли чего посытнее? Так ему достаются бургер и картошка, которые Вэнди утаскивает со шведского стола. Дин мурлыкает ей на ухо, сметает все подчистую и убегает — скоро его смена в баре. Он успевает залететь в номер, швырнуть голубое поло под кровать, и на ходу застегивает белую рубашку. Она не такая нелепая. На светлой ткани молочные крылья почти незаметны, и Дин закатывает рукава — так проще работать. Ему уже прилетал один выговор, «не по статусу», мол, так ходить, но девчонки тусят у стойки активнее, стоит пару пуговиц расстегнуть, и чаевых отсыпают. Дин готов рискнуть. Вот такой он отчаянный парень. За барной стойкой дежурит Бенни. Он что-то внушает восторженным гостьям, и Дин ухмыляется, пихая его: — Полегче, ты их прямо заворожил. Юные богатые леди в купальниках и полупрозрачных туниках щебечут на все лады. — Кто же нас расколдует? — говорит одна. — Где наш прекрасный принц? — поддакивает вторая. В номере, думает Дин. Отсыпается после обеда — годы уже не те. — К вашим услугам, леди, — он кланяется. Стайка девушек смеется и упархивает поближе к Дину. — Вам как всегда? Он готовит два мохито и один джин-тоник. Градус восторгов повышается: а как же. Он ведь все помнит. Какой заботливый. И сексуальный, дамы, и сексуальный. Спустя десять минут в его ладони — пятнадцать долларов чаевых и номер телефона, нацарапанный на салфетке. Деньги он прячет в карман, салфетку незаметно рвет и выбрасывает. Дину нравится время после обеда — гости сонно-сытые, разбредаются по углам, прихватив по бокальчику, и на пару часов вокруг устанавливается тишина. Он может даже присесть иногда, переговариваясь с Бенни, и не ждать, что из любой тени покажется Захария — тут не его территория. — Как прошел заезд? — спрашивает Бенни без особого интереса, лишь бы не заскучать. — Тоска, — зевает Дин. Вспоминает первого гостя: потерянный взгляд, холодные пальцы. Не от мира сего. — Зарядился прелестями командного духа? Дин ухмыляется. — По самые гланды. Он мастерски умеет запихивать дискомфорт себе поглубже в глотку и проглатывать без возмущений. Последний год научил. В их барной зоне — тишина и спокойствие. За панорамными окнами мелькают девчонки в купальниках, искрится вода в бассейне, пальмы качаются на ветру. Гости прячутся по теням от зонтов и на небольшой террасе у бара. Там Дин и замечает фигуру. Почти невидимую, в дальнем плетеном кресле. И когда только нарисовалась? По правилам он обязан обслужить гостя сразу, как тот пришел. Тяжелая стеклянная дверь выпускает его, звуки воды и ветра становятся громче. Дин щурится, направляясь к гостю. Приходится идти под солнцем — в тени только кресла и мелкие кофейные столики. — Желаете напиток? — спрашивает он. Перед глазами мельтешат блики. — Не надо, спасибо, — уже знакомый ответ. Уже знакомым голосом. Пятна рассеиваются, Дин наконец видит гостя. Его голубые глаза. И это так внезапно, что он говорит: — Вы сами? — и ухмыляется. Черт. Гость моргает. — Прошу прощения? Ну кто за язык тянул. — Сами приготовите напиток? — что может быть хуже, чем объяснять свою шутку? — Ну как с чемоданом с утра. Гость полупустым взглядом всматривается в его лицо. Такой отстраненный, что Дину не по себе. — …Понятно, — отвечает гость. Хуже объяснения шутки только момент, когда даже это не помогло. Впрочем, Дин знает причину, она до тупого проста: про него забыли. Этот чувак выкинул их диалог из головы сразу, как отвернулся. Ничего. Дин привык быть пустым местом с тупыми крылышками на груди. Он улыбается и отворачивается. — Спасибо, — говорит гость. — Что отвезли чемодан. Хах. — Это моя работа. — Вот как, — мужчина осматривает его с ног до головы. — Вы работаете… и в баре? — Ага, такая многозадачность. По четвергам в холле, два через один в баре, по субботам даже аквааэробику веду. Приходите, будет весело, — вываливает Дин, словно с кокетками у бара не натрещался. — Я Дин, кстати. Да какое ему дело до твоего имени. — Кастиэль. — Как ангел? — идиот болтливый. Отстань уже от него. Кастиэль снова моргает. Уголок его губ изгибается, и это самое близкое к улыбке, что получает от него Дин за весь день. Не то чтобы он считал. — Да. Но лучше просто… — Кас! — кричит кто-то за спиной. Дин вздрагивает и оборачивается. В их сторону несется… чувак. Чувак в кислотно-розовых шлепках, в рубашке с фламинго и ярко-синих шортах. Он такой аляпистый, до рези в глазах. И явно уже поддатый. — Габриэль, — слышит Дин тихий вздох. — Ну и как это понимать? — возмущается Габриэль. — Туса в разгаре, а ты тут шухеришься, хотя… — его взгляд пробегает по Дину. С ног до головы, и если с Касом было просто неловко, сейчас уже почти мерзко. — Хотя я тебя понимаю. Приветик… — Дин, — чеканит Кастиэль. — Дин, — Габриэль растягивает губы в улыбке. — Прекрасно, прекрасно, Дин. Два секса на пляже, окей? И текилу. И… ты что-нибудь будешь, Кас? «Одну тишину и спокойствие», — говорит обреченный взгляд Каса. Дин почти хихикает. — У нас неплохой кофе со льдом, — подсказывает он. В награду ему — теплый взгляд. Благодарность вперемешку с облегчением. — Спасибо, — Дин получает бережный изгиб его губ. Неплохо. Притормози. — Момент. За спиной еще какое-то время раздается громкий, жизнерадостный треп Габриэля, а вот тихие ответы Каса ему не слышны. Он и не пытается их разобрать. Дин возвращается в зал, идет за стойку, огибая Бенни. Тот зевает и косит на него сонный взгляд. По его лицу ползет ухмылка. — Сколько? — Что? — рассеянно уточняет Дин. Он выставляет стаканы, запускает кофемашину, достает лед. — Сколько отсыпали? Больно рожа у тебя довольная. Дин замирает. Понимает, что улыбается — и тут же стирает улыбку, оставшуюся после разговора с Касом. И Габриэлем. Да. С Габриэлем и Касом. Так-то лучше. — Нисколько, — бормочет он. Бенни присвистывает. — Тогда другой вопрос. Сколько ей лет? Придурок. Дин кидает ему за шиворот кусок льда и сматывается с подносом быстрее, чем Бенни успевает его достать. В спину летит возмущенное шипение. Ему явно под тридцать. И это не имеет значения. Совершенно никакого. *** Он вваливается в свою комнатушку задолбанный и сонный. Бросает на стол пару яблок, спертых со шведского стола, и бутылку воды, прихваченную из бара. Жаль, не водки — завтра подъем в шесть утра. Спать осталось… а, к черту. Комната крохотная, в нее с трудом влезают две скрипучие кровати, пара столиков и шкаф в коридоре. Дин живет без соседа (хоть немного удачи), но на второй кровати видит сопящую гору. В груди ворочается клубок, он вздыхает и прикрывает дверь как можно тише. Но гора все равно приходит в движение. Она копошится — и становится Сэмом, растрепанным, с отпечатком подушки на щеке. — Приветик, карьерист, — Дин наполняет голос остатками радости. — Привет, — Сэм зевает. — Ты поздно. Да так, блевотину после гостей вытирал. Убирал осколки бутылок. Оттащил пару тел в номера — о, не парься, они скорее живы, чем нет. — Пустяки, — Дин выуживает из карманов измятые бумажки чаевых. Цифры на них расплываются. Он валится на кровать. В комнате — полумрак и почти тишина. Лишь скрип пружин, когда Сэмми поворачивается в его сторону. Дин пялится в темноту и ждет. Вырубаться нельзя. — Как твой день? — спрашивает Сэм. — Таскал чемоданы, мыл стаканы, таскал стаканы, убирал стаканы… а! и еще снова таскал стаканы. Дин придает голосу беззаботную шутливость, и это просто, когда не надо следить за выражением лица. Глаза болят, до рези, и Дин давит на веки пальцами. — А ты как? Снова скрип пружин. Вот в голосе Сэма — улыбка неподдельная. — Договоры составляли. Дальше идет рассказ, больше половины которого для Дина — неразборчивый шум. Он мало понимает в этом деле, но знает одно: Сэм счастлив. Делает то, чему учился столько лет, пусть и не совсем так, как они ожидали. Сэмми работает, становится лучше, и у него не болит поясница, как после спонтанной оргии. — Да ты их всех порвал. Юридически… выражаясь, — поддакивает Дин, сражаясь с зевотой. Сэм хихикает. В темноте с ним всегда как-то проще — и не так занудно, стоит признать. Дин еще пару минут вслушивается в их диалог, даже бормочет что-то. На секунду прикрывает глаза. А потом наступает утро.