Не беспокоить

— Ты невыносим. Сэм кидает на него тяжелый взгляд из-под сведенных бровей, но молчит. — Просто немыслимо, — у Дина в голове не укладывается. — Какого хрена, чувак? Он ходит вдоль комнаты от окна до двери, места так критически мало, что это похоже на кручение вокруг своей оси. Сэм насупливается и дергает плечом. — Ты сказал, что это гребаный апокалипсис, — почти кричит Дин. — Это он и есть. — Ну поцеловался ты с мужиком, это, блять, не трагедия! — голос срывается, вдалеке вопит ночная птица, вторя его возмущению. Сэм вскакивает на ноги. Они повторяют этот диалог уже третий раз за ночь, все похоже на проклятый день Сурка, вот только Дин понятия не имеет, что нужно сделать, чтобы это все прекратилось. — Это не просто… мужик, — Сэм сердито шепчет последнее слово, — это гость, Дин, как ты не понимаешь? О, вашу мать, Дин понимает. Еще как понимает. Два часа назад он самолично целовал гостя, обнимал гостя, почти трахнул гостя, и вот это почти ему все еще не дает покоя. Он, идиот наивный, бежал через весь отель. Волновался, худшее себе представлял. Он нашел своего младшего брата на полу, в темноте, в шоке — в таком, словно за ним адские псы гнались. Отпаивал чаем, что-то внушал, даже хотел врача вызывать. И все ради чего? Ради того, чтобы сорок минут и три микроинсульта спустя Сэм прошептал замогильным голосом: «Я поцеловал гостя». Господи. гребаный. боже. — Тебя должны были перестать пугать целующиеся мужики еще когда мне стукнуло восемнадцать, — цедит Дин. — Или ты, мелкая гомофобная задница, все это время мне врал? — Да не врал я тебе! — психующий Сэм — самый разрушительный Сэм из всех. Он машет руками, и телефоны, чашки, украденные яблоки разлетаются во все стороны. — Просто я никогда этим не интересовался. — Сексом? — хмыкает Дин. — Мужчинами! — ох, да его брата удар вот-вот хватанет, не иначе. Весь красный, злой и смущенный. Дин вздыхает и первый садится на кровать. — Так, и что… как это произошло? Сэм обрушивается следом. Они встретились четыре дня назад, на работе. Начальство представило этого человека как «делового партнера», и Сэму предстояло вести все документы, связанные с налаживаением сотрудничества (видимо, заладилось даже слишком, хмыкает Дин и тут же получает пинок в лодыжку). Этот партнер оказался общительным, и шумным, и раздражающим, первые два дня Сэма от него воротило. А потом… ха, так всегда и бывает. Потом — ночная встреча, лишний бокал алкоголя, и вот его брат награжден кризисом ориентации и парой засосов после лучшего секса в мире. — Можешь избавить меня от подробностей? — морщится Дин. — Ты сам нарвался. Это, оказывается, было позавчера. Затем — душевные метания, паника, чувство вины. Вечером — виски и снова — поцелуи и секс. Дин пытается не завидовать, честно, но какого хрена его нелепому братцу-ага-ага-натуралу перепало уже два раза, а он и одного не смог получить? И вот апогей безумия. Эта ночь. Сэм ждал Дина весь день и, не получив даже весточки, отправился на поиски. Те, разумеется, привели его ко все той же двери все того же мужчины («Может, имя уже назовешь?» — «Никогда в жизни»). Итог: поцелуй, самобичевание, апофеоз чувства вины. Итог номер два: один Дин Винчестер, вытянутый из номера Каса, в панике и с недотрахом. — Я не вижу в этом апокалипсиса, Сэм, — вздыхает Дин. За окном уже занимается рассвет, когда они все проясняют. — Просто прими, что мужчины тебе тоже нравятся. С твоей прической это не будет сложно. Он морщится на тычок под ребра, но смотрит на брата серьезно. Тот хмурится. — Дело не в том, что он мужчина. Хотя и в этом тоже. Просто… он гость, и я не хочу все испортить, нам так мало осталось тут продержаться. — Ты сказал, он «партнер». Приехал сюда по работе. — Да, но большую часть времени он отдыхает, его вечно приходится дергать из баров, и, черт, — Сэм зарывается пальцами в волосы и зажмуривается. — Если кто-то узнает… — Тогда у тебя будут доказательства, что все сугубо по работе, — Дин ухмыляется и двигает бровями. — Смотри на вещи позитивно, может, тебе еще и премию выпишут, если договор поудачней составишь. — Да иди ты, — Сэм пихает его, но, не выдержав, улыбается. Его плечи опускаются, напряжение покидает тело. — Дин… спасибо. Дин смотрит на него пару секунд, не моргая, затем отворачивается, встает и начинает собирать разбросанное барахло. — Ложись уже спать. И постарайся без влажных снов, окей? Ему в спину прилетает подушка, Сэм кричит, и он ухмыляется, убегая в ванную. Так-то лучше. Приходится умыться ледяной водой раза три и насильно затолкнуть себя в душ, чтобы смыть остатки желания, осевшие на коже. Оказавшись в одиночестве, Дин приваливается лопатками к промерзлой стене и запрокидывает голову, позволяя воде литься и литься, ослепляя его. В животе — узел неудовлетворенности и вины. Он даже не может толком сосредоточиться и подрочить, слишком много тревожился за последние полчаса. Лишь вспоминает шепот Каса, его поцелуи, объятия, обещания, произнесенные одними губами… И ведь даже не написать ему — у Дина номера нет. Посреди ночи возвращаться тоже кажется странным, время далеко уже за полночь. Наступил понедельник. Профукал свой восхитительный выходной — будь добр, возвращайся в реальность. Дин моется, переодевается и ложится в кровать. Сэмми, измученный их перепалкой, уже вовсю сопит у другой стены. Дин же ворочается еще очень долго. Мужчина, гость, поцелуи. Они с братом так похожи, что это даже пугает. Вот только Сэм (как, черт возьми, ну как?) умудрился найти обычного человека, работника, а не гостя, что бы он там ни твердил. За это не увольняют — в отличие от того, что натворил этой ночью Дин. Он не жалеет. Даже спустя половину ночи. Вернись Дин назад, он повторил бы все в точности до малейшего жеста и вздоха, он поцеловал бы Каса гораздо, гораздо раньше — и довел бы все до конца. Это совсем не так, как два года назад. И он хочет верить, что все сложится по другому. Как-то… светлее и лучше. Правильнее. Дин не поведет себя, как придурок, и Сэма не уволят, и Кас останется рядом. Мог же он это хотя бы немного, но заслужить? Дин засыпает, объятый надеждой, и ему снятся темные извилистые тропинки зеленого лабиринта, наполненные шепотом и горячими вздохами. Спустя пять часов его вызывают в кабинет Захарии. *** Понедельник проносится чередой заполошных мгновений. Суматоха лиц и улыбок, чуждых ему даже более, чем всегда. Дин слышит их через незримую стену, окружившую тело, говорит сквозь толщу воды, забившую глотку. Он шутит, ходит, готовит коктейли и варит кофе, а внутри сжимает игольчато-жгучий узел. В кабинете Захарии всегда царит запах дорогого табака и еще более дорогого алкоголя — и спустя час, два, даже восемь этот тошнотворно-роскошный шлейф следует за Дином по пятам. За барную стойку, мимо диванных рядов, сквозь группки улыбчивых девушек. Дин старается идти быстрее, пытается готовить коктейли как можно резче и звенит хрустким льдом в стакане на весь барный зал. Но в ушах его — вкрадчивый и лоснящийся голос. «Ты не так хорош в маскировке, Дин». «Что за чудесные танцы были вчера, скажи?». «Я даже вышел проветриться после них. В лабиринте». Каждая фраза — точно удар под дых. Липкая и торжествующая квинтэссенция мерзости. Он едва не бросается на Захарию прямо там, в кабинете. Чего стоит схватить его за лацканы и приложить головой о стол, хорошенько, до пузырящихся хрипов и влажно-соленых стонов? Дин швырнул бы его и сквозь весь кабинет, но стоит, стоит и молчит, прикованный грузом ответственности и страхом за людей, которых подвел. «Тебе повезло, — говорит Захария, — что плечи у тебя широкие. Очень повезло, Дин». «Но знаешь что? Я не тороплюсь. Подожду. Как думаешь, сколько протянешь?» Дин покидает его кабинет живым воплощением ужаса, обернутого в злость. Захария не знает, с кем он был в лабиринте, пока что не знает, и в одном этот ублюдок прав: Дину недолго осталось. Взгляд, прикосновение, случайный жест — и разрушится все. Стоит только найти доказательство. Дин и так уже многих подвел. Он, вообще-то, само воплощение разочарования. Он поддался своим слабостям не раз и не два, твердил себе «хватит» и ни разу не прекратил. От его поступков зависит судьба Сэма. Не просто работа — а вся карьера, ради которой они с отцом носа со своей каторги не казали. Дин кусает внутреннюю сторону щеки до терпкого вкуса металла. Думает пару секунд, не расшибить ли голову о мраморную колонну (справился бы ударов за пять) — и приступает к работе. Выбора нет. Выхода тоже. Коктейли, кофе, коктейли. Белая рубашка, сросшаяся с кожей. Кусочки льда, хрустящие в высоких стаканах. Бенни смотрит, но вопросов не задает — гением быть не надо, чтобы считать сигнал. Дин работает до полудня, пропускает обед и работает после. В его руках почти не оседает чаевых — он не флиртует. Делает, делает, делает. Вечером появляется Кас. Он подходит к стойке и улыбается уголками губ. — Как Сэм? — в его глазах — искренняя тревога. — В порядке, — отвечает Дин и отворачивается, чтобы достать из нижнего ящика что-то (сам не знает что). Барный зал кишит гостями, справа Бенни смотрит на них слишком пристально, и Дину мерещится взгляд, мерзкий и сальный, прямо над головой. Словно весь он как на ладони, и любое неверное слово — путь к поражению. Поэтому он не оборачивается ни через пять, ни через десять секунд. Хватает поднос с напитками и уносит, минуя Каса по широкой дуге. Лишь мимолетом выхватывает его силуэт — дернувшийся, как от удара, а после застывший. Когда Дин возвращается, все уже кончено. Каса нет, и это не больно ровно настолько, насколько сильно он кусает себя за щеку — и сплевывает кровь в белоснежную раковину уборной. В груди поганое чувство стыда, горло забито послевкусием меди вперемешку с виной. Он знает, что это правильно. Но лишь сильнее мечтает разбить себе голову о сверкающие колонны белого мрамора. *** Понедельник. Вторник. Среда. Суматоха тоски и тревоги. Он работает, как бездушный, расчетливый механизм. Пропускает обеды, побирается ужином. Каса не видит. Ни разу. Тот понял все даже без слов. Не легче от этого Дину ни капли. Он ждет. Сам не знает чего — может, конца недели, а может, и месяца. Черт знает сколько Кас здесь пробудет, но надо переждать, перетерпеть. И он справится. Как справлялся все эти месяцы. Это не подвиг — лишь понятие долга. Вечером третьего дня, на границе четверга, Дин выползает на морской берег. Вокруг никого, даже фонари не горят, лишь беспросветная чернильная темень. Песок под ногами ледяной, и пальцы сводит, но Дин бредет, спотыкаясь, вперед. Ночь в южных краях столь же темна, сколь ослепителен полдень. Не разобрать, где кончается берег и начинается океан — и Дин плетется вперед, пока ног не касаются волны. Они холоднее песка, сковывают пенными кандалами, и он вглядывается вдаль — в беспроглядное ничто, без краев и границ, объятое тьмой и блеклыми вкраплениями звезд. И если на краткий миг он мечтает уйти еще дальше, это желание останется только его. Порывистое и потаенное, скрученное в тугой узел, спрятанное далеко-далеко. Он проводит несколько часов в темноте и шорохе волн. Сидит на песке, перебирая пальцами мелкие камни. Не видит, не слышит и даже не думает. — Ужин закончился, — звучит голос над головой. Дин беззвучно вздыхает. — Ты мне маячок в задницу вставил? — Иу. Сэм садится рядом. Глаза уже привыкли к темноте, и его силуэт похож на огромную серую гору. Слишком сентиментальную, по мнению Дина. — Можем пропустить момент слезливых разговоров? — И сразу перейти к слезливым объятиям? — в голосе Сэма прорезаются язвительные нотки. — Да пожалуйста. Он наклоняется, всем весом привалившись к плечу Дина, и тот, чертыхаясь, нарушает свой окоченелый ступор. — Придурок. — Идиот, — парирует Сэм. — Что сказал тебе Захария? Примерно то же, что и последние месяца три в разных интерпретациях. — В любви признавался, — его обветренные губы кривятся в ухмылке. — Свадьба в четверг. Я разве не говорил? — Нет. В основном ты мрачно шатался по отелю и распугивал гостей. Хах. Дин был лучшего мнения о своих актерских способностях. Ему, честно, не до сентиментальщины. Есть дела поважнее — например, бесконечное чувство вины. Ему в нем комфортно и уже не холодно, а вода в легких почти не мешает дышать. — Дело в Касе? — Нет. Слишком быстрый ответ. Чересчур очевидный. Сэм шумно сопит под боком. — У вас что-то было, — торжественно объявляет он. Вау, и где же динов запас шоколадных медалек? — Поэтому тебя вызывал Захария. Умничка. Просто, черт возьми, юный гений. — Что ты хочешь услышать, Сэм? — голос Дина наполнен неоправданной злостью, он не может ее заглушить. — Что я снова тебя подвел? Снова не удержался? Что из-за меня ты опять можешь потерять работу? Так вот это, блять, именно так. Сэм потрясенно молчит. Это к лучшему — Дин просто в бешенстве. — Что еще нужно? Подробности? Четкий пересказ? Не волнуйся, я обязательно расскажу, когда все окончательно скатится в бездну, и тебе придется чемоданы паковать. Осталось, благо, недолго. Он сцепляет пальцы в замок до осплепляющей боли. Едва ли она отрезвляет. — Дин, я никогда не считал, что меня уволили из-за тебя. Ну а вот он считает, и — сюрприз-сюрприз — кто косячит, тот и виноват. — Она была завистливой сучкой, — как грубо, Сэмми, — и, я уверен, даже без тебя нашла бы способ все испортить. Ага, вот только Дин там был — там, два года назад — и это он решил, что молоденькая девчонка с работы Сэма, с пушистыми ресницами и милой улыбкой, так удачно (идиот, идиот, идиот) влюбленная в старый рок — просто идеальная пара на вечер. А затем на второй, и на третий, и на седьмой — и даже через месяц, когда эта сука верещала на всю округу о домогательствах, когда тянула свои когти в сторону Сэма и всем совала видео из их с Сэмом дома — Дин все еще почему-то думал, что это абсурд. Что ее подменили. Что не может девочка, танцевавшая на кухне в его футболке, оказаться такой. И не человеком вовсе, а так, пародией. Сэма выгнали даже без разбирательств. Дина никто и слушать не стал. С чего бы, ведь он — лицо эмоционально скомпрометированное. И вот история повторяется. Словно все в мире циклично, и все Сэмы Винчестеры обязаны находить работу и снова ее терять, а все Дины — влюбляться и так унизительно ошибаться. Благо, тут влюбленностью и не пахнет. Простая физиология. Всего лишь химические процессы его идиотского тела. — Он ничего не знает, — говорит Дин, вновь вспоминая мерзкую ухмылку Захарии. Старается звучать уверенно и почти сам себе верит. — У него доказательств нет. Это моя ошибка, Сэм, но я ее исправлю. Он не считает Каса ошибкой. Только не ошибкой — с его голубыми глазами, тёплыми губами, настойчивыми руками. Это понятие всегда принадлежало одному только Дину, с ним и останется. Сэм хмыкает. — Какая жертвенность, — и это довольно жестоко. Но Дин заслужил. — Ну, раз ты так говоришь… наверное, это правда? Это должно быть правдой. Они поднимаются с песка и какое-то время смотрят в черную бездну. Дину не легче. Он и не заслужил облегчения, но благодарен за то, что Сэм просто позволяет исправить его же… ошибку. — Только, — лица Сэма не разобрать, но голос его почему-то немного насмешлив. — Есть одна деталь. О, Дин уже наигрался в эти эмоциональные пазлы, его, честно, просто тошнит от них. — Что ещё, — устало говорит он. — Мне предложили работу. Возможно, Сэм ждет реакции, как в кино. Радость, неверие, все дела. Он говорит это торжественно и улыбается, а у Дина в голове мысль только одна. Какого хрена? — Какого хрена? — говорит Дин. Нет. Серьезно. Какого хрена? — Небольшая контора в Пало-Альто, но там уже полгода работает друг Бобби, и… в общем, за меня замолвили словечко. Каждое слово пролетает сквозь Дина, и он почти не дышит, не позволяет себе ничего — ни радости, ни надежд — ведь это было бы слишком хорошо. — Но рекомендации? Даже в темноте видно, как Сэм улыбается. — Кажется, рекомендации Бобби Сингера им хватило. Дин молчит. А что сказать? Он наверняка спит. Ворочается в своей душной каморке, покрытой трещинами. А может идет ко дну, не сдержавшись, и все это — его бесконечный бред. Муки самообмана, самая жестокая пытка его эмоционального ада. — Выхожу через три недели. Вылетаем через две, и, — Сэм вновь ухмыляется, — я уже все подписал. — Ты шутишь, — с трудом выдавливает Дин. — Едва ли. Или ты думал, я буду сидеть и просто ждать…чего? Чтобы мне рекомендации в ноги швырнули? Или пока судьба все решит за нас? Или пока ты не прикопаешь где-нибудь Захарию? Я уже давно связался с Бобби, просто… не хотел тебя обнадеживать. Ну а теперь — ура. Вроде как. Вроде как. Вроде как. Дин с размаху лупит Сэма в плечо. Тот ойкает и шипит, обиженно что-то бормочет, растирая больное место. — За что? — Раньше сказать не мог? — его голос звучит непривычно громко и возмущенно, Дин словно впервые слышит себя. — До всего этого сопливого дерьма? — Ну что ты, Дин, я еще даже носовые платки не достал, — Сэм со смехом уворачивается от очередного тычка. — К тому же я ждал договор. Иначе примета плохая. Примета плохая. Хах. Ха-ах. Дин запрокидывает голову к небу. Ему хочется смеяться — наверное, дело в нервах. Его тело мелко трясется от холода, и шока, и надежды, которая вцепляется в кожу ржавыми крюками, не слушая разум, и черт, теперь он так просто ее не достанет. Сэм нашел работу. Нормальную работу. И его не уволят. Не из-за Дина. — Утром отнесем заявления, я уже все распечатал. Дин? Он неохотно отрывает взгляд от неба. — Что? — Я уже не ребенок. А ты ни в чем не виноват. И пускай Сэмми всегда будет ему младшим братом, пускай Дин лучше прочих знает, сколь глубоко простираются корни его вины — в темноте и ночной прохладе он кивает, словно завороженный. Сэм улыбается и тянет его вперед, к золотистому свечению фонарей на отельных тропинках. Ледяной песок и шуршащие волны остаются за спиной, как и горечь воспоминаний. Они уходят, не оборачиваясь, перебрасываясь подколками. — Так что… — Сэм оборачивается к нему, в его глазах искрится лукавство, — что там с твоей ошибкой? — С Касом, — строго поправляет Дин. И прикусывает свой чертов язык. Вторая проколка за вечер. Да что ж такое. — С Касом, — его брат слишком уж нахален для человека, который только что три тычка под ребро получил. — Что с ним? — Да ничего, я… — Дин было машет рукой, но вдруг замирает. Внутри что-то ухает вниз. — Черт. Черт. — Что? Твою мать. Идиот. — Идиот. — Да что случилось? Дин Винчестер в худшем смысле слова случился. — Эти три дня я… боже, я был полнейшим придурком. Грубый. Холодный. Равнодушный. Человек, который целовал Каса ночью, а утром сделал вид, что они незнакомы. Так ни разу на него и не взглянул, а после даже не попытался найти. Ни днем, ни вечером. Целых три дня. — Ну, — Сэм потягивается, и в его лице — ни капли сочувствия. — Тебе будет чем заняться эту неделю. Дин стонет, прикрыв глаза. Какой же он идиот.