Не беспокоить

Дин просыпается как по щелчку. Распахивает глаза, садится в постели и в серых рассветных лучах понимает, что больше в комнате никого. В этом нет ничего удивительного — у Сэма есть своя комната, приличнее, больше, и кровать у него не скрипит. Видимо, решил разок умыться без толкучки локтями и лечь во весь рост. Дин понимает и не особо волнуется. И уж точно ни за что не признает, что без Сэма ему некомфортно. На часах четыре утра, и это просто чертовски несправедливо, ведь воскресенье — единственный выходной, который он себе позволяет. Без коктейлей, чемоданов и танцев у бассейна, один день простой человеческой жизни. А сна ни в одном глазу. Он так хорошо отдохнул, и тело приятно ноет, и хочется вновь двигаться, бегать, размяться… Тогда Дину приходит идея. Она, может, и не совсем законна, но куда безобиднее всех тех идей, что посещали его последние несколько дней. Черт, да она прямо-таки невинна по сравнению с тем, что он недавно себе представлял. Эдакая идеюшка-девственница. И он собирается еще как ее оприходовать. Дин вытаскивает из самого дальнего ящика старые кроссовки. В едва занимающемся рассвете быстро переодевается и покидает номер. Скользит между коридоров эдаким призраком, пока не спускается вниз. В святая святых каждого сумасшедшего отпускника. Тренажерный зал. Комната, до краев наполненная самыми навороченными сверкающими тренажерами, что Дин когда-либо видел. С панорамным видом на море, кондеем и даже миленькими маленькими салфеточками, чтобы сидушки за собой протирать. Все здесь такое идеальное, словно из фильма, с обложки или хотя бы из поганенькой рекламы по телеку с майонезной семейкой качков — и Дин посреди этой гантельной роскоши, со своими потрепанными кроссовками и неловкостью, спрятанной глубоко в душе. Дин разминается, делает подобие растяжки, на которой всегда настаивает Сэм. Сам он не лучше, корячится всегда хуже Дина, но возмущается со всей серьезностью. Вообще-то, персоналу сюда нельзя. Святая святых дражайших клиентов все-таки. Но и Дин сегодня не сотрудник, и в этот день ему даже разрешают тихонечко пообедать в ресторане ближе к закрытию, как обычному человеку. Поэтому он идет на сделку с моралью: либо тренировка, либо его яйца взорвутся в ближайшие двадцать четыре часа. А они ему, вроде как, нравятся. Дин решает не мелочиться: выбирает комплекс на все тело. Кто знает, появится ли еще один шанс дорваться до этого тренажерного рая. Начинает он с приседаний. Закидывает блины на гриф, стараясь особо не греметь, обхватывает покрепче штангу, и… да. В самый раз. Присед, подтягивания, отжимания — он отрывается на полную. Спустя сорок минут его старая футболка с потертым изображением еще более старой рок-группы мокрая насквозь, и он кое-как стягивает ее, вытирая последним сухим кусочком лицо. Тренажеры в зале что надо, не сравнятся с самодельной штангой в подвале у Бобби. Там, может, и не штанга вовсе, Дин всегда подозревал в ней изощренное орудие пыток. Последние двадцать минут он отводит бегу. Новехонькая дорожка смотрит прямо на океан, и это, типа, самое роскошное, что когда-либо случалось с Дином Винчестером? Не сдержав блаженного вздоха, он взлетает на нее, устанавливает подъем, и мчится, мчится вперед. И это вау. Уж простите его простецкую речь. Дин как будто бежит по небу, в сторону моря, и он немного чувствует себя той зеброй из Мадагаскара, так что ему позволена капля восторга. В рокоте беговой дорожки он не слышит собственные мысли и желания, просто несется дальше и дальше. И да. Это вау. — Здравствуй, Дин. блять. Звук, который издает его рот, позорен. Он подходит маленькой девочке в платье принцессы, но точно не взрослому мужику. Его сносит с дорожки, опрокидывает на пол, и он чудом не успевает смотаться. Нехилый такой ушиб на бедре помогает. — Боже, Дин! Все тот же голос, но с нотками испуга. Искры перед глазами рассеиваются. Дин видит Каса, упавшего перед ним на колени. Его глаза расширены, губы приоткрыты, и весь его вид — квинтэссенция вины и страха. Он такой живой в этот миг, потерявший даже подобие своей извечной возвышенности, что Дин смеется. Возможно, он нехило ударился головой. Руки Каса тянутся в его груди и ногам, проверить, почувствовать, насколько все плохо, но словно натыкаются на незримый барьер. Замирают. Кончики его пальцев подрагивают, и он, кажется, переживает один из худших кризисов жизни. А вот Дин смеется. Точняк. Головой конкретно приложился. Наконец Кас решается. Бережно касается его лба подушечками пальцев. Медлит. Запускает их в волосы. Дин смеяться перестает. — Ты в порядке? — в голосе Каса — испуг вперемешку с болью. В теле Дина — мурчащее, извивающееся нечто, умоляющее пальцы в волосах никогда никуда не деваться. Он сглатывает и жмурится. Может, прикинуться с концами пришибленным? Тогда не придется отстранять его руку. — В порядке, — через силу говорит он. — Буду. Если никому и никогда не расскажешь, насколько это было позорно. Хах, да это не самая худшая его шутка, честно. Однако Кас не улыбается, даже уголком губ не дергает, а лишь продолжает всматриваться в его лицо, шарить взглядом по его телу в поисках следов падения. И пускай Дин знает, что через несколько часов следы и правда появятся, ему как-то похрен. Кас растерян. Он почти в панике. Сбивчиво шепчет по кругу: — Мне жаль, очень жаль, — и его бормотания сливаются в одну отчаянную молитву, самую болезненную из всех, что когда-либо обращали к Дину Винчестеру. Но он не ангел. Он, если честно, тот еще черт. Поэтому хватает запястье Каса и вытягивает его ладонь из своих волос. Не отпускает, тянет ниже и прижимается к ней щекой. Прохладная. Дрожащая. И все-таки очень приятная. Он прикрывает глаза. — Порядок, Кас. Правда, — Дин отсчитывает пять секунд. Ровно столько он позволяет себе наслаждаться этим чувством. — И что тебя сюда принесло? После он отстраняется. Это сделать куда сложнее теперь, когда он знает, насколько мягкие эти пальцы. На лице Каса мелькает сожаление, он сжимает ладонь в кулак и неохотно ее убирает. Встает, протягивает руку, и Дин с кряхтением и его помощью оказывается на ногах. — Ну так? Кас… отводит взгляд. На нем светлые хлопковые штаны, нежно-голубая рубашка с коротким рукавом — с таким видом только штанги тягать (шутка. Ха-ха. Проявите уважение к пострадавшим). — Заблудился, — бормочет он, но даже такого простака, как Дин Винчестер, это не убеждает. Возможно, удар о землю ему третий глаз раскрыл — потому что он отчетливо видит алеющие кончики ушей и розовые скулы. Даже в этом полутемном пространстве. Кас пришел к нему. Это ясно как день. Даже яснее того, что Дин в щенячьем восторге от этого факта (пусть и пытается скрыть). — Что ж, — он добредает до беговой дорожки и выключает ее. Бедро ноет, но это не главное. — Я все равно уже сворачивался, так что смогу тебя проводить. Кас прикусывает губу. Он явно ещё не придумал, куда ему надо, и Дин пользуется моментом — касается пальцами его поясницы, подталкивая к выходу. — Предлагаю начать с чашки кофе. Тело Каса под его ладонью ощущается, без преувеличений, очешуенно. Это, типа, самое сексуальное, что случалось с Дином Винчестером. М-да, видимо, он слишком сильно ударился головой. Не осуждайте, понятно? Это первый его выходной за месяц, он нехило так долбанулся, перепугался, а еще не трахался хрен знает сколько. Перед ним мужчина с самыми голубыми глазами на свете, который хочет его, очевиднейше хочет, а Дин Винчестер — он просто парень. Он не святой. И он может позволить себе гребаную чашку кофе в компании Кастиэля. У самого выхода Кас замирает. Пару секунд вглядывается в лицо Дина и все-таки произносит: — Твоя… футболка. А что с ней? Дин смотрит вниз. А. Ее нет. Понятненько. Он быстро возвращается, игнорируя боль в ноге, но одеваться — она грязная, мокрая и противная. А еще это явно не понравится Касу. — Мне нужно переодеться, — признается он, — иначе запаха кофе ты не почувствуешь. Уголки губ Каса дергаются. Его плечи, кажется, немного расслабляются. — Подождешь меня в баре? — Я пойду с тобой. Вау. Это даже не просьба — констатация факта. — Ну смотри, — фыркает Дин, — это не ваши семизвездочные апартаменты. Он понятия не имеет, насколько Кас богат. Как-то и не задумывался об этом. Однако «Небесные каникулы» — просто адски дорогой отель, вот настолько дорогой, что самая дешевая вещь здесь — сам Дин Винчестер. Кас ему прежде сказал: «Это традиция. Останавливаться в тех номерах». Выходит, ему не привыкать к золотым коврам и бриллиантовым люстрам. А вот в комнате Дина крючок для рубашки почти отвалился, и кровати скрипят на все семь ладов. Так, не думаем о кроватях. — Пятизвездочные, — бездумно поправляет его Кас. Дин уже почти и забыл, о чем они говорили. Точняк. О золотых ложках в задницах? О задницах мы тоже больше не думаем. Особенно после кроватей. — Как знаешь, — легко соглашается он и ведет Каса в крыло для сотрудников. Там все аскетично до той степени, что граничит с бедностью. Эдакие задворки Эдема, неприглядные и покрытые паутиной. В комнате по-прежнему никого. Спасибо, Сэмми, знаешь, когда вовремя испариться. Дин пропускает своего гостя вперед: пара секунд на осмотреться и пять секунд на маскировку культурного шока. — Чем богаты, — ухмыляется Дин. — Кровать чистая, яблоко на столе тоже. Угощайся, развлекайся. И скрывается в ванной прежде, чем Кас успевает к нему обернуться. Как бы он ни храбрился, привести в свою тесную каморку с вполне себе функциональной кроватью мужчину, на которого ты (вроде как) недавно чуть не набросился — не самый умный поступок. Сердце колотится в глотке. Дин списывает все на микросотряс. Он лезет в душ, яростно смывает пот, грязь и похоть. Умывается, чистит зубы, зачем-то старательно наводит порядок на голове, но тут же, опомнившись, лохматится. Ну прям как девчонка. Собирается выходить — и понимает, что одежду не взял. Окей. Окей. Дин оборачивает вокруг бедер полотенце и выходит так невозмутимо, насколько может. — Ну вот, дай мне еще пару минут, и… Он затыкается. Словно громкость перекрыли. Кас полулежит на его кровати, скрестив руки на груди. Его голова склонилась к стене, уткнулась в потрескавшуюся штукатурку. Рот приоткрыт, ресницы подрагивают. Уснул. Что-то в груди сжимается с теплым, забытым чувством. Таким резким, что становится больно, и Дин яростно кусает внутреннюю сторону щеки, лишь бы прийти в себя. Как же мало спит этот человек, что ему хватило пяти минут и подобия тишины? Лицо Каса расслаблено, но под глазами дрожат тени усталости. Он кажется измученным, брови тревожно сведены — не таким должен быть человек на отдыхе. Совсем не таким. Дин не будит его. Рука не поднимается. Вместо этого он тихо переодевается в чистые шорты и футболку — наконец без придурочных крылышек на груди — и садится на вторую кровать. Морщится, когда та противно скрипит, но даже так Кас не дергается. Тогда и Дин прикрывает глаза. *** — Сколько я спал? — голос Каса хриплый и потерянный. Он моргает, заторможенно оглядываясь. — Четыре часа, — усмехается Дин. — Можешь и дальше спать, мы никуда не торопимся. Он говорит правду. Это единственный выходной за месяц, и он может провести его, как захочет — даже если решит продежурить у постели Каса до самой ночи. — Нет, я… — Кас резко садится. — Почему ты меня не разбудил? Потому что ты выглядел так, словно тебе очень нужен отдых. Потому что твои ресницы слегка подрагивали во сне. Потому что уснул и сам. — Не знаю. Тебе нужно идти? Это не приглашение на выход, но Кас опускает взгляд. Неловко встает с кровати и направляется к двери. Дин внимательно следит за ним и прекрасно видит ту секунду, когда его плечи напрягаются — по ним пробегает дрожь волнения. Кас оборачивается. — Утренний кофе все еще в силе? Дин ухмыляется. — А то как же, — и идет следом. *** Отель проснулся уже давно. На часах десять тридцать, завтрак они проспали, и Дин сообщает об этом, рисуя во взгляде беззаботность. — Ну ничего. Подождем до обеда. Кас странно на него смотрит. Дину еще не знакомо это выражение — позже он узнаёт, что это был взгляд богатого человека. Не просто мажора зарвавшегося, а человека, который привык жить в достатке и всегда получает желаемое. Кас чуть вздергивает подбородок, хмурится, и глаза его сужаются. Словно он очень силится понять, что же Дин имеет в виду. Так они и оказываются в номере Кастиэля. Это просторный двухкомнатный люкс с таким шикарным и большим балконом, что на нем бы с легкостью поместилась беговая дорожка. За стеной, к счастью, тихо — Габриэль завершил очередной марафон. С триумфом, не сомневается Дин. Номер потрясает. Обычно Дин старается не разглядывать всю эту роскошь, когда развозит чемоданы, ни к чему себе душу травить, но тут он обходит каждый угол и не находит ни единой трещины краски. Мебель новая, словно из чистого дерева, диван предательски мягкий и широкий. А кровать… он заглядывает в спальню всего на миг. Кровать идеальная. И совершенно точно не скрипит. Кас улыбается, наблюдая за ним. Дин чувствует себя мелкой собачкой на выгуле, но легко опускает это чувство — когда еще он испытает такое? Лучшее воскресенье месяца. Затем приносят еду. Вот так в номер приносят. Закатывают две тележки со сверкающими серебряными колпаками, под ними — завтраки на любой вкус. Мясо, яйца, овощи, красная рыба. Когда он вообще в последний раз ел красную рыбу? — Да, я бы тоже такой номер бросать не хотел, — Дин по-приятельски толкает Каса плечом. Тот улыбается. Они сидят за столом (реальный обеденный стол прямо в номере). Очень близко, соприкасаясь бедрами и локтями. Дин набирает побольше еды, делает глоток кофе… жмурится. Это еще вкуснее, если готовишь не сам. — У тебя мне понравилось больше, — спустя какое-то время говорит Кас и смотрит на него слишком прямо. Его лицо очень близко. Так, что Дину мурлыкать хочется. Потереться о него щекой. И не только щекой. Он допивает кофе и строит из себя дурачка. — Ну, можем махнуться, я не против, — и смеется. Кас, помедлив, улыбается тоже. — Там две кровати. — А у тебя одна, зато какая, — брякает Дин. И тут же затыкается. Да, кровать у Каса и правда огромная. Она напоминает знатный такой траходром, нетронутый. Но вовсе незачем об этом упоминать в ответ на осторожный флирт. Кас смущенно кашляет. — И правда. Ага. Прекрасно. Чудесно. Теперь они оба в неловкости. До конца завтрака Дин держит свой длинный язык за зубами. Когда в него уже не лезет рыба вперемешку с сосисками, Дин счастливо вздыхает. Не помешал бы бокальчик виски, но на часах еще даже двенадцати нет. — Кто ты сегодня? — спрашивает Кас, сытый, отдохнувший и расслабленный. Напоминает Дину кота. Он пожимает плечами. Никаких аниматоров, барменов и портье. — Просто Дин, — на легкий наклон головы уточняет, — у меня выходной. На лице Каса мелькает смесь сомнения и надежды. Так обычно ведут себя дети, когда очень чего-то хотят, но стесняются попросить. — И… какие планы на этот день? Вообще-то Дин еще две недели назад решил, что отправится в ближайший бар, даже самый захудалый, и напьется в такое мясо, что ничего и не вспомнит. Три дня назад к этому плану добавилось еще и намерение кого-нибудь затащить в постель. Желательно темноволосого, голубоглазого и не из отеля. Однако вот он, Дин Винчестер, прелестным воскресным утром завтракает в шикарном номере с темноволосым голубоглазым мужчиной, который даже не является дешевой подделкой самого себя. Поэтому все его планы отходят назад. — Вообще-то, — говорил Дин, — мешаться у тебя под ногами. Кастиэль плохо скрывает радость: она искрится в его глазах, румянцем окрашивает щеки. — И даже не собираешься убегать под покровом ночи? Хах. А он запомнил. Дин ведь сбежал, поджав хвост, от этой самой двери. Он хочет наклониться ближе и прошептать что-то, что наверняка убедит Каса: никто никуда не уйдет. Но чудом держит себя в руках. — Только если обещаешь меня вот так же кормить. Они посмеиваются, и это, наверное, лучшее утро за последний год. В подсознании бьется благоразумие. «Ты идиот?» — верещит оно. Дин хватает его за глотку и зарывает под землю, забивает гвозди в крышку его гроба, топчется сверху. Он так отчаянно убеждает себя, что воскресенье — особый день. Это его выходной, он не сотрудник, он, в конце концов, заслужил хоть что-нибудь приятное в жизни. И такое голубоглазое. Дин улыбается и смеется, потому что Кас — странный человек. Он не любит солнце и море, не купается, не пьет алкоголь. В его апартаментах на журнальном столике — стопка старинных книг. Хобби, смущенно говорит Кас. Хобби. Старые книги читать. Его шикарная, королевских размеров кровать идеально заправлена, словно на ней и не спали. Номер сияет, помимо книг и тарелок на столе, в нем ни следа его жизни. — Ты здесь вообще бываешь? — спрашивает Дин. — Иногда, — слишком уклончивый ответ. — Так не пойдет, — он полон решимости. — Сегодня будем тебя оздоравливать. — Дин, что ты имеешь в виду? — спрашивает Кас, но ответа не получает: Дин тащит его из номера. Отель живет своей счастливой и беззаботной жизнью. Яркое солнце, музыка у бассейна, эпицентр счастья в этом паршивеньком мире. Весь персонал по умолчанию счастлив — вот как Дин выглядит со стороны? Да он образец очарования. У бассейна работает Бенни, его глаза округляются, когда он видит Дина. В компании. — Я думал, ты больше по старушкам, — ухмыляется он. Дин хочет вновь накидать ему льда за шкирку, но вместо этого рисует самую миленькую улыбку из всех. — Два коктейля, и, бога ради, только не мохито с джин-тоником. На слабые возражения Каса Дин кладет руку ему на плечо. Этого уже достаточно, чтобы заполучить его внимательный взгляд, и искры напряжения, и мерзкий хихик от Бенни. — Просто попробуй, — как можно убедительнее говорит он и тотчас получает покорный кивок. Они берут по коктейлю (что-то цитрусово-мятное, с легкой кислинкой) и отправляются к пляжу. Вообще-то, все это против правил. Не то чтобы сотрудникам разрешали вот так свободно гулять в свой выходной среди гостей. Однако Дин, сказать по правде, настолько задрался, что готов рискнуть. А еще все его просто обожают (ну он же душка), и персонал ему улыбается: тылы надежно прикрыты. Оказывается, Кас был у моря всего лишь раз: когда Габриэль его притащил. Обратно Кас утаскивал уже Габриэля, причем буквально. Он со скрытой усмешкой показывает ступени и считает, сколько раз голова брата билась о них. — Вы часто путешествуете вдвоем? — Я вообще не путешествую, — ответ спокойный, пусть и несколько настороженный. Дину трудно это понять. Пару лет назад он исколесил всю страну, сунул нос в каждый кабак каждого штата. Кое-где до сих пор в черном списке. Он любит ветер в волосах, и чувство новизны, и ощущение жизни, которое дает путешествие. — А хотел бы? Кас задумчиво смотрит на него. Его брови в такие моменты немного хмурятся, и лицо приобретает отрешенно-печальное выражение, и Дину так хочется разгладить эту складку. Очень хочется. — Возможно? — наконец отвечает он и отворачивается. — Я не вижу смысла в этом. Но разве есть ответ проще? — Смысл в этом, Кас! — Дин делает шаг на песок, его ноги утопают в шелковом золоте. Солнце греет щеки, за плечами шумит прибой, и это настолько невыносимо красиво, что он обводит все вокруг широким взмахом руки, силясь выразить чувство. Кас смотрит на море и на золотой песок. Скользит взглядом по линии прибоя и задерживает взгляд на Дине куда дольше, чем на всем остальном. Они приближаются к морю, и ноги щекочет белая пена. Вода прохладная, самое то накануне полудня, Дину так отчаянно хочется рвануть прямо туда, в волны, он, стоит признаться, тоже давно не плавал. Может, слишком давно. Их путь лежит дальше — по бесконечной извилистой тропе на границе песка и соленых вод. Они бредут, сталкиваясь плечами, и капли конденсата падают Дину на пальцы. Лед в стаканах тает, и эта прохлада остужает жар ощущений. — Ты работаешь здесь… давно? Дольше, чем хотелось бы. — Почти год, — отвечает Дин. — Я здесь с братом, его зовут Сэм. Такой здоровяк в сером костюме, волосы длинные, и зануда… вы вряд ли встречались. На лице Каса было мелькает непонятная эмоция, но в итоге он просто задумчиво кивает. — Осталось два месяца, — вдруг признается Дин. Он никому еще этого не говорил, но удержаться не может. — Два месяца, и мы сбежим. Тяжело скрыть столь отчаянную радость и надежду, которую дарит ему эта мысль. — Почему не сейчас? Возможно, спокойное внимание Каса — вежливое и ненавязчивое — подкупает его. — Сэму нужны рекомендации. Отработает с документами год и сможет устроиться куда поприличней. В нормальную контору, юристом, как… — прежде — …как и мечтал. Конечно же, Кас спрашивает про учебу Сэма. Так всегда и бывает, всем интересно послушать про талантливого младшего братца, а Дин отточил эту историю, огранил ее, как алмаз, он знает, в каких моментах пошутить, а в каких представить Сэма получше. Старая, как мир, легенда. О двух братьях, один из которых мечтал стать юристом, а второй мечтал ему в этом помочь. Младший брат учился и радовал всех, а старший работал. Много, много работал, лишь бы оплатить универ. Было проще, пока жил отец, и стало паршиво после. Однако они смогли, справились со всем, и Сэм устроился на работу. Гордость семьи, как никак. — А что насчет тебя? — и этот момент предсказуем. Элемент вежливости, не иначе. — А ничего, — легкомысленно отвечает Дин. — Где я, там и Сэм, а грязная работенка всегда найдется. — Чем тебе нравится заниматься? — не унимается Кас. «Нравится» для него — привилегия. Есть только «платят» и все, вкусами здесь не пахнет. Хотя кое-что есть. — Возиться с машиной, — он не может сдержаться. — О, ты бы видел ее, Кас. Черная красотка, зверь, ты оценишь ее… Они смотрят друг на друга. Строить планы на будущее — гиблое дело для их сугубо дружеского променада. — …если ты любишь машины, конечно. — Так, быстро, развеять неловкость, — кстати, а что любишь ты? — Книги, — простой ответ. Такой лаконичный, сухой, но лицо Каса смягчается, а губы дарят улыбку. В отелях уровня, подобного «Небесам», есть строгое правило: никогда не спрашивать гостей про карьеру. Это личное и не всегда законное, а еще ни к чему себе душу травить. Поэтому Дин спрашивает про семью. — У меня три брата, — говорит Кас, — и сестра. Анна. Мы видимся очень редко. — Проблемы? — Работа. Семейный бизнес. Все раскиданы по стране, так много дел, что порой не замечаешь, как годы проходят. После слова «работа» в дрессированном отелем мозгу Дина загорается красный свет, и тему они больше не развивают. Хотя… — Габриэль… — Дин. Голоса сливаются, они замирают, снова встречаясь взглядами. Совсем как в нелепом кино, даром что вся его жизнь в последнее время походит на какой-то ромком с элементами одинокого порно. — Ты первый, — успевает Дин. — Просто хотел сказать спасибо, — Кас собирает пальцем последние капли конденсата со стакана. — Это прекрасный день. Возможно, лучший из тех, что были в последние годы. У меня тоже, думает Дин. В череде фальшивых улыбок и мешанине вины и усталости спокойная прогулка по пляжу становится чем-то недостижимым. Он жил бы вот так всегда. Шел бы по этому пляжу, и говорил, говорил, а порой и молчал. И если бы рай существовал — Дин превратил бы его в эту золотую дорогу, полную молочного шороха волн. Он не отвечает, но Кас, кажется, все понимает и так. У него нос подгорел, внезапно замечает Дин. Красный особенно на контрасте с его белой кожей. И кончики ушей тоже — они алеют, как маково поле. А может, и не от солнца? Наверное, его губы теплые. Теплей, чем шелковистый песок, нежнее, чем морская пена. Сладкие, с легкой кислинкой — после коктейля. Эта мысль бьет Дина прямо меж ребер, и он резко отводит взгляд. — День ещё не закончен, — говорит он. — Ты ещё торчишь мне обед. И ужин. Может ли ужин перетечь в завтрак? Притормози, чувак. Кас улыбается, и Дин позволяет себе легкую вольность: щелкает его по носу. — Ты начинаешь гореть. Бежим, пока от тебя кучка пепла не осталась. Обмениваясь историями, они возвращаются в отель. Так Дин узнает, что Габриэль не всегда разгульный паскудник (…общительный, тактично поправляет Кас), отпуск для него — единственный шанс повеселиться. Кажется, все семейство головы от работы не отрывает, но какой в этом смысл, думает Дин, если на заработанные деньги нормально не отдыхать? Кас явно пашет как три коня, раз может позволить себе такой отель, но и на четвертый день выглядит все таким же измученным. Словно никто ему не объяснил, что отели «включено все и даже больше» существуют, чтобы забыть о проблемах. Окунуться в море, насладиться едой, нажраться, в конце концов. Завести летний роман и вспоминать о нем сквозь долгие годы с теплом — соленые поцелуи у моря, жаркие стоны в темных углах, шелест накрахмаленных простыней. Дин пытается все это рассказать, объяснить и умолкает лишь на простынях. Его вновь понесло, и Кас красный, как мак, слушает его, не моргая. — У тебя… бывало такое? О, только не в подобных отелях. Не на золоченых коврах под алмазными люстрами. Его удел — полутемные комнатки на втором этаже кабака с послевкусием сожалений. И даже это уже в прошлом, которым он не гордится. — Такое — нет, — он сам до конца не уверен, о чем именно говорит. Дин до последнего верит, что сможет превратить воскресенье в спокойный дружеский день. У него, в общем-то, выходит неплохо: они смеются, разговаривают и вовремя переводят темы (почти). И если порой его ладонь касается талии Каса, и если он иногда наклоняется слишком близко, лишь бы дыхание Каса коснулось его щеки… простите ему эту слабость. Он не ангел. Всего лишь простой человек. *** Вечер настигает их незаметно. Так стремительно все особенное утекает сквозь пальцы, застывает на губах послевкусием воспоминаний. В череде разговоров и улыбок Дин теряет себя, уставшего и скованного чувством долга. Он забывает, что завтра вновь станет обычной шестеренкой — сегодня он вновь человек. Живой, смеющийся не ради десятки баксов. Он говорит с другим человеком на равных и чувствует, что его видят. Им интересуются. Его хотят. Они с Касом не обсуждают, что будет завтра. Да и вряд ли Дину понравился бы ответ. Сейчас он готов на все: раствориться в мгновениях, остаться лишь смутной дымкой воспоминаний. Ему хватит и песчинки в руках, лишь бы она была с ним подольше. Возможно, все идет даже слишком идеально. Они делят обед и послеполуденную сонливую негу, первые рыжеватые краски заката и самый восхитительный ужин из всех, что когда-либо доставались Дину (а он пробовал яблочный пирог Элен и, поверьте, в высокой кухне сечет). С последней чашкой кофе, неловко звякнувшей о фарфоровое блюдце, приходит понимание: осталось недолго. Они как могли отворачивались от стрелок часов, так легко и приятно было вообразить, что время застыло и никуда более не пойдет. Придется произнести слова прощания, и, черт возьми, Дин не девчонка, он встанет и спокойно уйдет. — Шоу, — говорит Кас. Удивление обоюдно: они растерянно переглядываются. — Обычно я не посещаю подобные мероприятия… …но пускай сегодняшний вечер станет исключением. Да, Дин понимает. Дин хочет. Дин позорно надеется — еще одна непозволительная роскошь этого дня. — Сегодня в программе танцы, — и так просто поддаться моменту. Они направляются к амфитеатру, обсуждая все что угодно: путешествия, машины и даже немного книги. Кас так загорается рассказом о коллекции летописей, что запинается, захлебывается словами. Его глаза горят, но раз в пять минут он смущенно замолкает и говорит: — Прости, я увлекся… А Дин каждый раз отвечает: — Мне интересно, продолжай, — и даже не врет. Ему настолько плевать на летописи, насколько не плевать на искры в глазах Каса, на его улыбку и то, как он взмахивает руками, точно крыльями, когда пытается что-то ему втолковать. Кас увлечен, и Дин увлечен тоже. Так бесстыже и отчаянно сильно. В амфитеатре — все те же колонны. Гости стекаются со всего отеля, у сцены разместилась зона живой музыки, звучит мягкий переливчатый джаз. На возвышении сверкают артисты — они уже в танце, их призывные взмахи руками напоминают волны. Дин и Кас замирают на границе танцевальной площадки. Она просторна, слева огражденная каменным возвышением мест, справа — сценой. Гостей уже предостаточно, большинство разбилось на пары, атмосфера… достаточно интимная, чтобы Дин мысленно схватил самого себя за горло и приказал: «Даже не смей». — Ты… танцуешь? — тихо спрашивает Кас. Он стоит так близко, что тепло его тела окутывает Дина с ног до головы, и ничего не стоит скользнуть ладонью ему на талию. Не здесь, не с ним, не сейчас, — шепчет Дин свою мантру. В глазах Каса — недоверие вперемешку с вызовом. Возможно, все из-за этого. — Танцы у бассейна считаются? — усмехается Дин. — Что поставили мне жюри? Кас прикусывает губу. Такой крошечный жест, а прошибает с ног до головы. — Издалека было не разобрать, — искры дерзости совсем не вяжутся с его скромным образом, но так потрясающе возбуждают. — Возможно, потребуется повторная демонстрация. Дин протягивает ладонь. Внутренний голос молчит, придавленный и скулящий, повиливающий хвостом. — Надеюсь на ваше честное мнение. Кас касается его руки, словно пробует воду. В момент, когда их пальцы переплетаются, Дин сжимает ладонь и тянет Каса за собой, к танцующим. Оторваться от его глаз в этот момент сложнее, чем пережить год этом отеле. Ни один из них, по правде сказать, танцевать не умеет. Дин неплохо пользуется своим телом, когда надо, и знает, что вовремя снятая футболка компенсирует недостатки техники. Кас же… судя по его рассказам, сливался лишь в мысленных танцах с литературой. Однако все это неважно. Амфитеатр объят полумраком, и никому нет до них дела. Ничего не имеет значения, кроме секунды, когда Дин кладет руку на талию Каса и притягивает его к себе. Ему в награду — сорванный, потрясенный вздох, согревающий губы. Он улыбается. Кас прижимается к нему грудью и животом… и дальше лучше не думать. Дин мягко покачивается, переступая с ноги на ногу, и Кас движется следом. Они не отрывают взгляда друг от друга, дыхания слились в одно теплое, подрагивающее нечто. — Дин, — шепчет Кас. Его пальцы призрачно скользят по плечу, касаются шеи, мягко гладят волосы на загривке. Дину мурлыкать хочется. — Этой ночью ты хочешь остаться у меня? — Да, Кас, пожалуйста, — голос срывается. Глаза Каса расширяются, дыхание становится глубже. В следующий момент смешинка мелькает в его взгляде. — Даже не притворишься, что не понял намек? И, возможно, это рушит стеклянную стену между ними двумя. Ту призрачную защиту, что Дин возводил дрожащими пальцами, склеивая разбитые желанием части раз за разом, окропляя красными нитями из порезанных пальцев. Столько раз бился об эту преграду и, почти преуспев, пугался осколков стекла — страшился хруста разбитых запретов. Он их, может, выстроил сам. Ему их и преступать. Дин не помнит, как они покидают танцпол. Он словно в бреду, и перед глазами жаркая дымка. Кас уводит его так далеко, насколько хватает сил. Они едва-едва добредают до зеленого лабиринта, минуют парочку поворотов. В первой же нише Кас толкает его в темноту. Дин спиной упирается в колюче-упругую стену. Следом его вжимает теплое, крепкое тело — Кас наваливается на него, притягивает ближе за талию и целует. Возможно, Дин стонет. Возможно, это так хорошо, что колени дрожат, и приходиться ухватиться за плечи Каса. Его губы горячие и настойчивые, в его поцелуях — неумолимый голод. Дин тонет в этом желании, захлебывается удовольствием, он не видит, не слышит, лишь чувствует, и это вау. Куда, куда круче вау из спортивного зала. Они целуются с жадностью оголодавших зверей. Кас столь же настойчив, сколь робок был прежде. Когда его язык проникает внутрь, Дин не выдерживает: рывком меняет их местами. Выбивает из Каса возмущенный стон — и тут же превращает его в умоляющие поскуливания. Он вылизывает его рот, подаваясь все глубже, и бедром раздвигает его ослабевшие ноги. Они трутся друг о друга, постанывая, порыкивая, и Дин целует уже не только губы — но шею, ключицы и грудь. — Дин, — шепчет Кас, его голос наполнен хмельным удовольствием, — пожалуйста, да… Он пьянит лучше виски, сильнее абсента. Его вкус застывает на губах теплом и солью, и Дин облизывается, спускаясь все ниже. Пуговицы рубашки сдаются его пальцам, открывая живот Каса — мягкий, подтянутый, дрожащий. Дин проводит по нему языком, срывая с губ Каса потрясенный вскрик. Он сам чуть не стонет, когда трется щекой о его бедро, падая коленями на холодную землю. Дин готов отыметь его своим ртом здесь и сейчас, до звезд и шепчущих увещеваний. Пальцы Каса в его волосах сжимаются особенно сильно — и да, это Дин планирует умолять. — Дин… Тело Каса бьет особенно сильная дрожь, он не контролирует голос и отчаянно зажимает губы ладонью. Вовремя. За поворотом раздается шорох. Они застывают, укрытые тьмой, Дин резко встает, прикрывая Каса собой. Он укрывает его между рук, чувствует запах его кожи — к солоноватому теплу примешался мускус. Шорох за их спинами нарастает. Идут секунды, Кас утыкается лбом Дину в плечо, рвано вздыхая, и медленно трется своими бедрами о его. Боже. Дин чувствует его стояк. Очень чувствует. Кас устраивается удобнее, пропуская его ногу между своих бедер, и вжимается лишь сильнее. Шею опаляет вздох его удовольствия. Дин почти рычит, но не может пошевелиться — тогда их точно заметят в этом углу. — Кас, — шепчет он. Пытается звучать серьезно, но слышит в своем голосе лишь беспомощное желание на границе с мольбой. Господи гребаный боже. Кас целует его шею. Его губы прихватывают кожу, втягивают ее, следом идет язык — он проводит широкую, горячую линию, и Дин почти падает — перед глазами взрываются звезды. Он сходит с ума. Просто крышей, блять, едет. От трения, и влаги, и жара, и сумбурного шепота Каса. Когда шорохи за спиной наконец стихают, Дин почти что рычит: — Ты с ума сошел? И Кас ухмыляется ему пьяно и смело. — Вау. И как давно ты заметил? То, что Дин делает дальше, в будущем, возможно, увековечат в учебниках, как пример силы людского духа. Он почти до крови прикусывает губу и делает шаг назад. Расставаться с теплом Каса равносильно прыжку в ледяную прорубь. Дыхание перехватывает, сковывает тяжестью и пустотой. Они встречаются взглядами, и целый миг, непозволительно долгий, Кас смотрит на него с беспокойством. Дин большего не позволяет. Берет его пальцы, тянет на себя и говорит так твердо, как позволяет желе, в которое превратилась вся его сила воли: — В номер. Сейчас же. Потому что он не переживет еще одного перерыва. Он, черт возьми, не святой. *** Они идут по коридорам, нет, почти что бегут. Дин гордится собой: за весь путь он вжимает Каса в стену всего пару раз, покрывая его шею и губы рваными, обещающими поцелуями. К тому моменту, как на горизонте показывается дверь, он уже почти молится — и его просьбы наконец обретают форму. Пальцы Каса подрагивают, когда он отпирает дверь. Замок поддается не сразу, и Дин приваливается к Касу со спины, целуя в загривок, прихватывает зубами. В награду ему достается рычащий стон. Они вваливаются в номер жарким изнемогающим клубком. Стоит двери захлопнуться, Кас вжимает в нее Дина спиной, бросается следом, сплетаясь с ним ногами, проникая в его рот языком, и это самое горячее, что случалось с Дином за всю его жизнь. Пока что. У них вся ночь впереди. Они целуются, кое-как стягивая друг с друга одежду. С рубашкой Каса расправляются быстро, а вот футболка Дина так просто не поддается — он путается в ней, задирая руки. В этот момент звонит телефон. Плевать, думает Дин. Кое-как сбрасывает вызов, швыряет мобильник куда подальше и притягивает к себе Каса. Целует его, шепчет что-то, в чем и сам себе не признается. Телефон звонит снова. И снова. И снова. — Твою мать, — Дин утыкается лбом в лоб Кастиэля. — Погоди секунду. Я убью кое-кого и вернусь. Неохотно они разлепляются. Он раздраженно подлетает к телефону, упавшему у дивана, и отвечает на звонок. — Сэм, богами клянусь, если это не апокалипсис… «Гребаный апокалипсис, Дин». Что-то в голосе Сэма отрезвляет его. Плохо скрытое волнение на границе паники — Дин не слышал его уже очень давно. Он проводит рукой по лицу, пытаясь стереть сладкий морок возбуждения. За спиной Кас подходит ближе. — Что случилось? «Я… Боже, Дин…» На том конце слышны шорохи, следом — грохот, словно упало что-то очень большое. — Сэм? Ответа нет. Да твою мать. — Твой брат? — шепотом спрашивает Кас. На него даже смотреть тяжело — красная от поцелуев шея, распухшие губы, хаос на голове. Само воплощение соблазна. Дин до боли сжимает кулак. — Что-то случилось. Я… — Иди. Кас не колеблется. Последние искры возбуждения гаснут между ними, и Дин срывается с места, едва успевая надеть футболку. Он бежит, ещё не зная куда, стараясь лишь заглушить панику и отголоски неудовлетворенного сожаления, камнем осевшие в животе. Спустя десять минут часы пробивают полночь. Он находит Сэма в своей комнате — вцепившегося в волосы, сидящего на холодном полу.