Не беспокоить

Есть четкая грань в сознании человека, стоящего на пороге увольнения. По одну ее сторону полыхают синим пламенем чувство вины и долга вперемешку с тошнотворным страхом. По другую — необъятное чувство свободы. Оно, может, и эфемерно, ведь одну работу сменяет другая, но попробуйте объяснить это трудяге, который вот-вот вырвется из кандалов прежнего места. И есть такие места, из которых не увольняются. Из них сбегают. «Небесные каникулы», персональное чистилище имени Дина Винчестера, давно стали подобным местом. Он любовно подобрал и повесил рядом с названием и золотыми звездами мысленную табличку «спасайся кто может» почти сразу, как повстречал Захарию, и знал, что выдержит все только лишь ради Сэма. Но его брат повзрослел. Принял какие-то взрослые решения, работу новую нашел, а Дин был слишком занят гормональными взрывами и синими глазами Каса, чтобы это заметить. Теперь же он встречает последнюю пятницу в роли слуги «Небес». Заявление с самого утра сияет на столе Захарии, сам Захария плюется ядом где-то неподалеку, а Дин бессовестно счастлив. Ему еще страшно переступать ту самую рабочую грань, но он смотрит на нее все смелее и вот-вот сделает шаг. Бенни поздравил его по-своему, медвежьим хлопком по плечу и довольным: — Наконец девчонок уводить перестанешь, — сказанным с плохо скрытой печалью. Дин знает, что будет скучать по нему, и знает, что будет скучать по Эшу. Их четверговые разговоры спасали не одно дерьмовое утро. Захария неохотно подписывает его заявление. Дин соглашается отработать всего пару дней, до воскресенья — плевать, что принято задерживаться дольше. Для места, которое высосало его душу, оставив лишь подобие сосуда, и этого много. Никто ему не перечит. В середине дня Дин видит Сэма, сияющего, с кипой бумаг. Тот украдкой показывает язык, и Дин улыбается, вдруг понимая: ну вот и все. Пара дней, и они сбегут. Нет, уйдут через главные ворота, не оборачиваясь и не жалея. Остается только одно, самое важное. Кас. Дин не торопит его и не ищет. Пускай остается всего два дня, он почему-то чувствует: этого хватит. После полудня Кас появляется у бара. Медлит пару секунд и не приближается, плавной дугой огибая стойку, садится неподалеку. Бенни со смехом пинает Дина: — Иди, пока я не решил, что это намек для меня. Дин фыркает на него и осторожно подходит к Касу. Что-то внутри сжимается, но он цепляет на лицо маску уверенности и говорит: — Кофе? Кас смотрит на него задумчиво, чуть наклонив голову вбок. Его пальцы поглаживают обивку кресла, и Дину гораздо сложнее сосредоточиться теперь, когда он знает, каковы эти пальцы на ощупь. Он попробовал бы их и на вкус и — черт, прекращай отвлекаться. Он сглатывает и подбирается, вновь смотря Касу в лицо. Тот улыбается. Самыми кончиками губ, в глазах его — хитрые искры-звезды. Он все понимает. Видит Дина насквозь. И от этого еще хуже. Пауза между ними растягивается сладкой патокой. Кас скользит взглядом по Дину, изучает его с ног до головы и, лишь вернувшись к глазам, отвечает: — На твой вкус. Дину хочется застонать. Он кивает и скрывается за стойкой, чтобы приготовить карамельно-яблочный фраппучино, едва перебарывая желание сожрать кусок льда, лишь бы потушить огонь, разбушевавшийся в животе. Его реакция ненормальна, понятно? Попросту неадекватна. Он приносит Касу напиток, тот пробует его сразу и жмурится. На губах его мелькает белая пенка, и Дин, как во сне, следит за языком, собирающим ее. В этот момент его воля трещит по швам. Ему нужно хоть что-то. Прикосновение, взгляд, поцелуй. Тепло кожа к коже, смесь вздохов и стонов, запах секса и удовольствия. Он хочет все сразу — теперь, когда вновь заполучил внимание Каса, его взгляды, улыбки, движения языка. Это лучше и хуже в тысячу раз, потому что Дин обещал дать ему время. Поэтому он уходит, как хороший мальчик, и работает до самого вечера. Жар под кожей не покидает его, даже когда он в тысячный раз натирает барную стойку после закрытия, в полумраке и одиночестве. Ему кажется, что Кас придет, и Дин ждет почти до полуночи. Безуспешно. Что ж. Окей. Кас не обязан был приходить. Не обещал ничего и сроков не называл. Может, и к лучшему — Дин набросился бы на него в ближайшие пять минут. Ему нужны душ и чистая стена, которую можно испачкать, и вновь станет легче. Он не дрочил с того раза у бассейна, и вкупе с многомесячным воздержанием это походит на особый вид мазохизма. Прерывать его Дин не торопится. В нем уже проснулось чувство свободы. Он переступил эту грань, когда представил, как выдернет из пальцев Каса стакан и вышвырнет прочь — чтобы слизать с его губ остатки сливок, вжать его в мягкое кресло и заставить дрожать от одних только поцелуев и бедра между ног. Поэтому Дин позволяет себе новую вольность. Ту, о которой прежде и думать не смел — и которая кажется ему таким пустяком сейчас, когда он вот-вот покинет «Каникулы». Дин идет в бассейн. О, нет, погодите, не так. Дин направляется в Бассейн. Просторный крытый красавец, с трех сторон обитый белым мрамором с золотыми вкраплениями, с четвертой украшенный окнами в пол и награжденный невероятным видом на море. Почти как в спортзале, только гораздо, гораздо богаче — его бронируют лишь для особых гостей. И для Дина Винчестера, он же душка. Всего пять минут легкого флирта с девчонками на ресепшн, и в его руках оседает ключ с многообещающим: — В следующий раз нас позови! — Непременно, дамы, — улыбается Дин, точно зная, что ничего следующего не будет. Так в его распоряжении оказывается частный крытый бассейн с самыми мягкими полотенцами, что Дин когда-либо трогал. Они белые, и пушистые, и просто огромные, и он из жадности берет сразу три. Бассейн не самый большой, его легко проплыть вдоль и поперек меньше, чем за минуту, но это определенно самое роскошное, что случалось с Дином Винчестером, если не считать воскресный завтрак в номере Каса. Воздух теплый и влажный, свет убавлен на минимум, и самые яркие огни — мягкая подсветка на самом дне. Дин забирается в бассейн в обычном белье (кого стесняться?) и плавает, плавает, плавает. Вода чуть теплая, мягким шелком обтекает его, когда он проплывает от края до края. Он теряется во времени и пространстве, наслаждаясь движением и плеском рукотворных волн. Пропускает тонкую полосу золотого света, когда дверь плавно открывается, не слышит, как она закрывается и как щелкает замок. Лишь когда на периферии мелькает силуэт, Дин сбивается с курса и резко встает посреди бассейна. Перед ним Кас. Босой, в светлой рубашке, мягких серых штанах. Словно только из постели, такой растрепанный, просто восхитительно лохматый. Дин взгляд от него оторвать не может. — Откуда ты?.. — только и может выдохнуть он, дыхание подводит. Черт, может, у него и правда маячок в заднице, почему все его так легко находят? Нет, не то чтобы он против, ведь это Кас. Кас, который расстегивает рубашку. Кас, который пуговица за пуговицей обнажает грудь и позволяет белой ткани соскользнуть с плеч. Кас, который подцепляет пуговицу и на штанах, оставаясь лишь в нижнем белье, и делает медленный шаг в воду. Дин не в силах пошевелиться. Он замер посреди бассейна, скованный этим зрелищем и сладкой болью в груди. Кас и не ждет его — приближается сам, и мягкие волны расходятся в стороны от его движений. Они оказываются друг подле друга быстрее, чем кажется — возможно, Дин сам сделал шаг. Всего пара движений, и их губы соприкасаются, и Дин стонет, не в силах сдержаться. Он хватает Каса за талию, прижимая как можно теснее, вдавливая его в себя бедрами, грудью и животом. Кас тоже стонет, обнимая его за шею, путается пальцами в волосах, беспорядочно гладит плечи. Они целуются голодно, не в силах насытиться и наверстать то, чего так не хватало целых пять дней — а может, гораздо дольше. Губы Каса все такие же мягкие, но настойчивые, какими Дин их запомнил. Их так восхитительно вылизывать и прикусывать. Его язык раскаленный, каждое его прикосновение — как укол, прошивает насквозь, до тянущей боли внизу живота. Они так близко, что Дин чувствует дыхание Каса, каждое его движение — в воде любое прикосновение сильнее в десятки раз. Его нетерпеливые касания бедер, мелкие, неконтролируемые толчки вперед, сорванные вздохи и дрожь, бесконечная дрожь, когда Дин вылизывает его шею, покрывает поцелуями плечи и грудь. Кас стонет, запрокинув голову, и вцепляется Дину в волосы. — Дин, да, — шепчет он без конца, и это слишком, просто слишком для Дина Винчестера. Он уже очень давно на грани. Дин хватает Каса за талию и тянет за собой. Тот вяло сопротивляется, пытаясь вернуть его губы, притягивая его голову, но Дин смеется и двигается все дальше, ближе к краю бассейна. Тогда Кас сдается и обхватывает его бедра ногами — в воде он почти невесом, и это просто восхитительно. Его кожа шелковая, Дин гладит ее и сжимает. Он, честно, не отказался бы ощутить вес Каса на себе целиком, но все это позже. Он подтягивает их ближе к выходу из бассейна, туда, где не так глубоко. Целует Каса еще раз и мягко касается его бедер. Тот стонет, притираясь ближе, толкаясь в подставленные пальцы — тогда Дин сжимает его член и сцеловывает громкий, нетерпеливый, скулящий стон. Так хорошо. И так хочется большего. — Снимай, — шепчет он, и Кас судорожно кивает, позволяя избавить себя от белья. Дин чувствует его возбуждение — горячая кожа, напряженная упругая головка. Он касается ее, но тут же возвращает руки Касу на талию и плавно сжимает. Раздается плеск, Кас охает — Дин подсаживает его на бортик бассейна. Вода здесь едва достает ему до груди, и он оказывается прямо напротив бедер Каса. Напротив его возбужденного члена. Дин смотрит снизу вверх и улыбается. О, он знает, как выглядит в этот момент — по темному жадному взгляду Каса, по нетерпеливым пальцам, сжавшим его плечо. — Можно? — спрашивает Дин. Так невинно, как может, с ворохом порочных мыслей в его дурной голове. «Да», — шепчет Кас столь тихо, что не разобрать. Это неважно — Дин уже целует его бедра, вылизывает их, кусает, сжимая пальцы до побеления. Он чувствует тепло, жар, идущий от тела Каса, и терпкий запах его возбуждения. Вода в бассейне просто неприлично чиста, без капли хлорки — ее, пожалуй, добывают из гребаного ключевого источника — и тем вкуснее слизывать ее капли с бедер Каса. Тем слаще проводить языком по головке его члена и жмуриться, когда он охает и притягивает голову Дина ближе. Дин вылизывает его с мучительным усердием. Проходится по всей длине, пуская волны тепла, собирая каждую капельку смазки. Он играется с головкой, выбивая из Каса короткие жалобные звуки, и тут же принимает его целиком, растягивая поскуливания в протяжный и сладкий стон удовольствия. Живот Каса дрожит, его пальцы судорожно вцепляются в волосы Дина, то подталкивая, то, словно опомнившись, ослабляя хватку. Дину, в общем-то, нравится — он позволил бы Касу трахнуть себя в рот как следует, до звезд в глазах и нехватки воздуха. Но все впереди. Сейчас он вылизывает его медленно, до дрожащих коленок, до собственного изнеможения. И лишь когда Кас безвольно падает спиной на мраморный пол, разводя бедра шире и шире, когда его пальцы сжимают волосы Дина до боли, — тогда он доводит все до конца. Дин насаживается на его член до конца, задерживая его в тепле и тесноте горла, и это пьяняще кайфово, так грязно и сладко, и он стонет сам, когда Кас кончает, наполняя стены звенящим эхо скулящих просьб. Дин выпускает его член, обмякший, теплый, и улыбается. Кас едва дышит, приходя в себя на прохладном полу. Его бедра и живот подрагивают. Дин подтягивается на руках, вылезая из воды. Собственное возбуждение мешает почти до боли, но он игнорирует его, подхватывает с лежака огромное махровое полотенце и укутывает Каса в него. Тот ошалело моргает. — Вау, — шепчет он. Дин смеется, целуя его. И правда вау. Проходят минуты. Он помогает Касу подняться и перебраться на лежак. Приносит воду и салфетки, вытирает его, то и дело урывая сонно-ленивые поцелуи. Кас пару раз тянет его на себя, порываясь помочь и Дину, но тот лишь со смехом отмахивается. — Я ценю твое желание опорочить этот бассейн еще сильнее, но все-таки лучше нам покинуть место преступления. Он лукавит. Бассейн в его — их — распоряжении еще добрых три часа. Но Каса так размазало после оргазма, а Дин так хочет сделать все правильно, хотя бы сейчас — поэтому он берет себя в руки и помогает Касу одеться. Кое-как вытирается, стараясь не смотреть на самый болезненно-очевидный в мире стояк, и одевается сам. Уже у выхода Кас вновь целует его, и Дин, не выдержав, прижимает его к стене, такого теплого и размякшего. Он позволяет себе минуту этого удовольствия, затем все-таки отстраняется и шепчет: — В номер, — и Кас с улыбкой кивает. *** Едва дверь закрывается, Кас толкает его в грудь. Дин охает, лопатками впечатавшись в дерево. Затем уже стонет — к нему прижимается теплое, мягкое, но такое настойчивое тело. Кас целует его шею, втягивая кожу, покусывая ее, его руки шарят по талии Дина, бедро раздвигает его ноги, и, воу, все это быстро, просто чертовски быстро. Дин смеется, запрокинув голову. Прикладывается затылком о дверь, но все равно не может сдержаться — впервые за столько дней, месяцев и недель в груди так легко. Кас исподлобья смотрит на него вопросительно-недовольно и что-то бурчит ему в ключицы. — Прости-прости, — мурлыкает Дин, — я просто счастлив. Он не привык скрывать чувства, и все же внутри что-то екает, когда взгляд Каса смягчается. Тот в последний раз целует покрасневшую, горячую кожу, и пятится, утягивая Дина за собой. Они падают на кровать. Черт, она такая мягкая, как и представлялось. Немного пружинит — спина благодарно вытягивается, мышцы ноют — Дин уснул бы на ней за считанные секунды. Но сейчас не до этого. Стоит ему прилечь, сверху тут же оказывается Кас. Перекидывает колено через бедра Дина, устраиваясь удобнее, нависает и целует. Это горячо, глубоко и мокро. Его поцелуи кажутся сладкими, с легким цитрусовым послевкусием — словно коктейль, что они пили на морском берегу, так и остался на его губах. А может быть, дело в запахе — у Дина голова от него кружится. Аромат тепла, соли и фруктов, невесомый, словно утренний ветерок. Дин предположил бы, что Кас пахнет кофе, но нет, его окружает шлейф свежести и порока — томное послевкусие оргазма. Финальная нота композиции его дурманяще мягкой кожи, к которой Дин прижимается носом, которую сжимает пальцами. Ему хочется впечатать Каса в себя, каждую его клеточку, превратиться в переплетение стонов, тепла и жажды, бесформенно-экстатическое ничто. Они целуются до сбитого дыхания и звезд. Прикасаются, чередуя приступы голода с приливами ленивой нежности. Дин почти не замечает, как сильна уже боль возбуждения, пока Кас на его бедрах не начинает покачиваться. Он двигается вперед и назад, проходясь по члену Дина, и этого, честно, достаточно, чтобы кончить через пару минут — но у Дина еще осталась гордость. Поэтому он хватает Каса, замедляя движения его бедер. Ловит взгляд, подернутый поволокой возбуждения. — Разденься, — тихо просит Дин. Кас, словно зачарованный, кивает. Рубашка стекает с его плеч, он избавляется от штанов и помогает раздеться Дину. Снова забирается сверху, прижимается и — ох, боже — обхватывает их члены пальцами. Дин до боли кусает щеку. Все его естество в объятиях этого мокрого жара, он бесконтрольно вскидывает бедра, позволяя Касу задавать темп, скорость, силу — да он что угодно ему позволит, лишь бы не прекращал, не останавливался, не… Дин закрывает глаза и шепчет имя. Кас. Так легко произносить его на выдохе, смешивая со стонами, с беззвучными просьбами — вплетать их беззвучным кружевом каждый раз. Кас, Кас, Кас. Так приятно задыхаться им, наполнять им легкие, дышать им одним. Дин не видит и не слышит. Он окутан удовольствием и теплом, внутри — узел напряжения, он вот-вот разлетится на кусочки, растворится в переплетении пальцев и стонов. И тогда Кас впускает его в себя. Это происходит так быстро — а может, растягивается на минуты. Дин не знает. Он лишь чувствует, как погружается в тепло, как со всех сторон все сжимается, как тесно, жарко, мокро, очень, очень тесно, боже. Он распахивает глаза. — Кас. Тот улыбается. Пьянящей, самой порочной своей улыбкой. Он запрокинул голову, кадык его дергается, и он опускается на член Дина — и это самое возбуждающее, что Дин когда-либо видел. И самое пугающее. — Стой, — на грани паники говорит он, начиная приподниматься на локтях. — Кас, без подготовки… В грудь ему упирается рука. Кас вжимает его в кровать, роняя обратно, и шелохнуться не позволяет, пока не впускает в себя Дина до конца. Его пальцы блестят — от смазки? — он кусает губы и в конце торжествующе смотрит на Дина. Самые невыносимо синие глаза на свете. — Я готов, — говорит он. И в этом слове — темнота и тишина долгих вечеров, наполненных той же жаждой, что терзала Дина. В них таится та сторона Каса, что еще скрыта от него, и та, к которой он тянется, словно мотылек на лампаду. Кас готов. Дин это чувствует. Внутри он тугой — и все же спустя пару минут, расслабившись, уже может двигаться. — Ты готовился, — пораженно шепчет Дин. — И как давно? Сколько вечеров и ночей провел Кас, доводя себя до исступления, здесь, в одиночестве? Кас ухмыляется. — Достаточно, — и, приподнявшись, опускается на член Дина. С этой секунды нет ни вопросов, ни слов. Лишь скулящие голодные стоны, рычаще-шепчущие, и влажные ритмичные звуки. Кас впускает его в себя вновь и вновь, то нежно-бережно, то резко, до стиснутых зубов и истерзанных губ. Постепенно он ускоряется. Плавные изгибы его бедер заменяются дергаными рывками. Румянец ползет по его щекам, окрашивает шею, он тяжело дышит, закрывает глаза, запрокидывает голову, выстанывая имя Дина. Он — самое неземное воплощение красоты, что встречал Дин Винчестер. Потустороннее, не от мира сего — и тем сильнее хочется вцепиться в него, оставляя здесь, подле себя, сделать его своей частью — частью жизни, тела, мыслей, души. Кас со стоном подается вперед. Он почти падает, и Дин, обнимая его за талию, мягко переворачивается. Он помогает Касу устроиться на сбившихся простынях, не выходя из него, и нависает сверху, осторожно толкаясь внутрь. — Быстрее, — шепчет Кас. Дин целует его. В воздухе — пьянящий запах удовольствия. Сбитое дыхание, изможденные стоны, влажные звуки толчков. Дин входит в Каса, пока движения не смазываются, превращаясь в единый порыв, пока их не прошибает молния — пока Кас не вскрикивает, царапая его спину, и не кончает ему на живот. Дин срывается следом. Тонет в оргазме, прижимая Каса к постели, толкаясь в его размякшее тело уже по инерции, сцеловывая жар и соль с его кожи. Толчки стихают. В волосах Дин чувствует нежные пальцы. На скуле — невесомые поцелуи. Он слепо улыбается и целует Каса, скатываясь с него. На грани сна и реальности он слышит: — Ты мне нравишься, Дин, — и хихикает в ответ. Совершенно по-дурацки, но это не важно, правда, совсем не важно. Кас признался ему, и это так… вау, да — и все же Дин не может сдержаться. — А я думал, это мы так деремся, — за что тут же получает тычок в плечо. Вновь смеется — и к этому звуку примешивается еще один, тихий и нежный. Кас смеется в ответ.