В Азкабан не летают совы

      Ни шока, ни ужаса, ни обиды, ни злости.       Ничего не было в момент, когда сильно потрепанного героя пригласили в кабинет директора.       Битва, кажется, отгремела вот только что. Перед глазами все еще всплывает красноглазое и безносое лицо Воландеморта, а в ушах звучит его свистящий холодный голос. Его сменяют неуверенные возгласы победы, чей-то плач по погибшим. На периферии мелькают вспышки лечебных и поисковых заклинаний, призрачные тени патронусов.       Под ногами все еще ощущались обломки стен, хитиновых панцирей акромантулов, лужи крови и слизи, обрывки мантий и сломанные волшебные палочки.       Путь до гаргульи не запомнился. Как и лица провожатых. Только нетерпеливый ветер в разбитых окнах нескончаемого коридора.       Круглая директорская башня всегда была чем-то незыблемым. Будто сердце самого Хогвартса — нетронутая константа бытия. Портреты директоров молча взирали на людей, столпившихся в помещении. На золоченом насесте привычно чистил огненные перья феникс. А за столом все так же сидел благообразный старец в лиловой мантии. Будто и не было года, полного лишений и жестокости Воландеморта.       Гарри Поттер ощутил стойкое дежавю, словно он снова окружен тенями мертвых близких людей, по пути на смерть в Запретном лесу. Но эти немертвые были слишком живыми.       Сириус, роскошно одетый, гладко выбритый, помолодевший лет на десять, нетронутый Азкабаном и падением в Арку Смерти два года назад. Гарри отчетливо понял — действительно. Как? Сейчас не важно. Не менее свежий, живой и здоровый Римус Люпин, вольготно расположился с женой на уютном диванчике. Нимфадора улыбалась и что-то шептала супругу на ухо.       Чуть в стороне сидели Рон и Гермиона. На их лицах застыло выжидательное злорадство, вместе с пренебрежительным превосходством.       Трое людей, сидевших спиной ко входу, притягивали взгляд с первых секунд. Именно так могли бы выглядеть его родители и, вероятно, брат, если бы не роковой Хэллоуин 1981-го. Плотный коренастый мужчина в круглых очках и рыжеволосая женщина. С ними юноша, лет восемнадцати, такой же плотный как отец, но немного выше. Тоже в очках и с едва заметным шрамом на лбу. Непохожим на молнию абсолютно. Но кто будет присматриваться?       Ни разочарования, ни раздражения, ни боли, ни страха.       — Мне очень жаль, мой мальчик, но зло проникло так глубоко в тебя… крестраж был частью тебя и мы не уверены, что это прошло бесследно… так будет лучше, поверь…       Спокойный голос и глаза, исполненные грусти, за очками-половинками. Такой диссонанс со звучащими словами.       — Ты навсегда останешься в наших сердцах. Твой подвиг и твоя жертва. Но настало время настоящему Гарри Поттеру появиться перед общественностью…       Вероятно, абсолютно живой и здоровый Дамблдор говорил много чего еще. Может быть троица Поттеров тоже что-то говорила. Наверняка Сириус Блэк, будто состоящий из одной лишь широкой белозубой хулиганистой улыбки, тоже что-то говорил. Но запомнился только его рот, открытый в лающем смехе. Впрочем, звук смеха тоже не запомнился.       Но бывший герой не помнил этого. Всего несколько фраз врезались в сердце сильнее и глубже, словно начертанные кровавым пером.       — К сожалению мы не знаем твоего имени, патруль Азкабана нашел тебя на берегу восемнадцать лет назад.       Лица, знакомые до последней обветренной морщинки, кривятся в небрежении. Как во сне. Или одном из тех видений, что насылали крестражи перед уничтожением.       — Будет лучше, если ты добровольно принесешь обет, мальчик мой…       Совершенно точно никто не применял Силенцио, но горло отказывается воспроизводить звуки. Удается только заторможено кивнуть, после того, как кто-то бесцеремонно тряхнул и подтащил вперед за рваный замызганый рукав. Это был Блэк. Неперпеливый, брезгливо очищающий руки палочкой.       — Как был недоразвитым идиотом, так и остался. Не тяните резину, Альбус, заставьте его уже!       — Ну-ну, Сириус, не будь так суров. Мальчик потрясен. Возможно он действительно не может говорить. Не будем давить. Достанет и его молчаливого согласия.       И он соглашается с произнесенными директором словами, обещая не разглашать тайну.       — Ну вот и всё. Заклинание подобия развеется тридцать первого июля, ты уж потерпи.       Извиняющийся тон и холодное безразличие в глазах. Именно последнее объединяет всех присутствующих.       — Наконец-то не нужно пасти этого тупого очкарика… — несется тихое в спину от Рона.       Молчаливые хмурые авроры уводят подростка камином. На плечи ложится чёрная глухая мантия, голову скрывает плотный капюшон. Запястья тянет от тяжести антимагических кандалов, тихо позвякивающих в такт шагам. Длинные полутемные коридоры, чад магических факелов.       Никакой трансгрессии или портала. Почему-то, переместившись из Хогвартса в неизвестное место, дальше они идут пешком, каждые несколько часов останавливаясь в небольших комнатушках без окон. Конвоиры меняются там же, не выделяясь лицами или одеждой. Вероятно, это специальные чары.       Ему дают хорошую еду — глубокая миска, до краёв полна обжигающей мясной похлебкой. Пузатый запотевший кувшин с яблочным соком роняет капли на простой дубовый стол. И целая коврига мягкого белого хлеба. Парнишке кажется, что столько в него не влезет, но с удивлением обнаруживает себя подбирающим последние крошки со стола и вылизанную до блеска миску. И запоздало вспоминает — последний раз ел ещё перед сражением. Сколько дней назад это было? Спрашивать страшно. Конвоиры продолжают молчать, только поглядывают с жалостью. Думать не страшно, но не получается. В мыслях - гулкая пустота. В висках бьётся только одно: "Как? Почему?" Неоформленное, не прожитое, не прочувствованное.       В однообразной и пустой речи Дамблдора не было слов про казнь. Но добрый дедушка никогда и ничего не говорил напрямую. Может, это был последний ужин? Кто бы знал.       Но вскоре путь продолжается. Они покидают каморку в ответвлении коридора и идут дальше. Здесь нет окон. Земляной потолок увит корнями с небольшими утолщениями. В памяти всплывает — норник узловатый, растёт в гротах и глубоких пещерах, накапливает в себе кислород, очищает воздух. Травологию так и не удалось полюбить, но кое-что в голове все же задержалось.       В какой-то момент пленник замечает понижение уровня коридоров. Вокруг становится ощутимо холоднее, а на стенах проступает прихотливыми узорами иней.       Они снова останавливаются в какой-то комнатке. Много горячей вкусной еды и узкие койки вдоль стен с толстыми шерстяными одеялами. Негарри выдают добротные удобные ботинки, взамен, окончательно развалившихся по пути, кроссовок. Это странно. Если он смертник, то не стали бы тратиться на новую обувь? Ну почти новую. Ботинки слегка поношены, но он привык к такому. Конвоиры спят по очереди, бывший герой моментально проваливается в чёрное ничто, стоит наконец прилечь. Его не мучают кошмары впервые за всю осознанную жизнь. И сейчас, на пути в неизвестность, становится спокойно на душе как никогда прежде.       Не хочется ни о чем думать и переживать. Сейчас не время.       Он чувствует, что конец пути близок, когда маленькая процессия пересекает незримый рубеж, от которого волоски на руках стают дыбом. А воздух вокруг становится ещё холоднее. Не так уж много в волшебном мире мест, где вместе с холодом приходит ощущение необратимости и безысходности.       Догадка верна.       Череда невероятно старых, выщербленных каменных ступеней приводит в просторное замковое помещение. Азкабан.       Их встречают всего двое одинаково одетых людей. Плотные меховые мантии, высокие тёплые сапоги и куртки. На рукавах эмблема — чёрный силуэт дементора на сером фоне. Ножны с палочками на поясе, на шее странной формы амулеты.       Старый настолько, что кажется сейчас рассыпется, архивариус скрипит пером по пергаменту. Негарри осматривает небогатое убранство — после долгого времени в подземном ходе, грубые серые стены просто пир для глаз.       — Заключённый Б-118. Камера 12-С. Вам воспрещается открывать лицо, разговаривать с персоналом или другими заключенными. Передачи и свидания запрещены. Апелляция запрещена. Уведите.       Тот, второй, кто был в комнате, цепляет к кандалам длинный «поводок» и увлекает за собой на анфиладу ступеней.       Много позже бывший герой узнает, что «Б» — это «безымянный». Политический заключённый, чья участь сидеть до конца жизни в Азкабане потому, что он неудобен. У него отняли имя даже раньше, поэтому уже не так обидно быть безымянным, сто восемнадцатым из самых неудачливых сидельцев. А «С» означает — средний сектор. Который считается чуть ли не самым комфортным, если это определение вообще применимо к Азкабану.       И его камера действительно не так уж плоха, как можно было бы представить.       Отхожее место в углу огорожено невысокой каменной кладкой. Спальное место — подвешенная на цепях к стене широкая койка с соломянным тюфяком. Было даже одеяло. Старое и заплатанное, немного отсыревшее, но ещё вполне плотное. Ни мантию ни ботинки у пленника не отобрали. Сняли кандалы и заперли за толстой стальной дверью с маленьким окошком.       В стене тоже было окно, забраное мутным толстым стеклом, в самом верху. Крохотное и далекое, едва пропускающее свет. Недосягаемое.       Крики чаек и шум волн, грызущих неприступные скалы, да тихое бормотание нескольких голосов на этаже. Прислушавшись, Негарри понял, что кто-то читает молитвы на латыни, прерываясь лишь изредка на короткие сухие всхипы.       Время окончательно потеряло свое значение. Как и он сам.