В Азкабан не летают совы

      Истерика догнала бывшего Поттера. Только голоса по-прежнему не было. Он беззвучно катался по полу своей камеры, выл, широко раскрыв рот, царапал грубо отесаные камни, кусал тощий тюфяк, захлебывался слезами и соплями. Когда умирает надежда и рушится жизнь — это всегда адски больно. Невыносимо.       Тело покрыли глухо ноющие ссадины, лицо — глубокие царапины. Он пытался перегрызть себе вены, рассечь об угол койки, разбить голову об пол, выцарапать себе глаза. Но животный инстинкт самосохранения каждый раз брал верх. Два раза в день — Негарри вычислил это по смене теней на стене под окном — дверца камеры лязгала ржавой откидной секций, и ему приносили еду. Та же мясная похлебка, кусок серого плотного хлеба и кувшин уже простой воды. Подчиняясь непонятному инстинкту, он прятал хлеб и сушил под матрасом. Рваная рубашка пошла на кривой, связаный уголками, мешочек, куда парень прятал сухари.       От постоянно текущих слез воспалились глаза, а кожа под носом высохла и растрескалась. Ногти на руках частью обломались, частью содрались о камни. Иногда он умывался остатками воды из кувшина, иногда пытался постирать белье, слив воду в углубление стены. Глупые бессмысленные попытки остаться человеком, а не заросшим вонючим мешком тряпья.       На лице росла щетина, редкая и клочковатая, раздражающе зудящая.       Апатия сменялась истериками, а потом снова полным безразличием. Однажды он попытался не есть. Но тяжёлая дверь открылась, вошёл высокий худой человек в чёрном, со скрытым лицом, и влил в него какое-то зелье, после чего парень не помнил, как съел все до крошки, даже часть сухарей. Он не делал отметки на камне, не считал про себя секунды и минуты, не запоминал сколько раз приносили еду. В тишине холодных стен времени не существовало.       Негарри не удивлялся отсутвию дементоров в коридоре, неразборчивому бормотанию соседей по этажу, скрытым лицам стражников, нормальной еде. Сознание переживало коллапс. Первый из многих. Всё сразу кромсало душу и разум, выгрызая на каждую личную трагедию по кусочку.       Кровавое сражение и смерти знакомых, убийства, пытки, тошнотворный запах разложения и внутренностей. Беснующиеся Пожиратели Смерти, монстры, давящая безнадежность, страх бесполезности всех усилий и жертв.       Напряжённость последнего года, полного скитаний, бессистемного барахтанья в поисках крестражей. Ужас осознания — власть захватило жестокое чудовище, с которым невозможно договориться. Отвратительное понимание — многих волшебников это устраивало, пострадали только те, кто не имел протекции уважаемых родов или покровителей. Нонсенс ожившего Дамблдора, оплаканного от чистого сердца, не потерявшего образ наставника и опоры, не смотря на всю клевету. Правда, которая не укладывалась в голове. Вся жизнь — ширма, фикция, роль в театре. У него ничего нет. Даже имени. Кем себя считать? Как идентифицировать в мире? От какой величины вести личный отсчёт своей личности? Даже если вся жизнь теперь пройдёт в тесных каменных стенах.       И ещё миллионы разрозненных вопросов обо всём. Это ворочалось в голове огромным болезненным комом, будто царапая череп изнутри. Приносило ночи, полные давно забытых сцен и фрагментов воспоминаний. Дни, под завязку набитые попытками «переварить» хоть немного, чтобы освободить часть себя под осмысление и понимание. Ведь с чего-то же нужно начинать?       А потом вдруг к нему зашли, надели наручники и «поводок» и отвели вниз, в уже знакомое большое помещение. Там его ждал Альбус Дамблдор. Кажется, будто ничего не случилось и прошло каких-то несколько часов с момента возвращения из жуткой пещеры инферналов. Просто Гарри так устал, что заснул на ходу и пропустил путь в башню директора. И не было больше ничего, лишь кошмар, навеянный испарениями проклятого места и переживаниями. Вот сейчас директор предложит чай, они вместе рассмотрят крестраж, мудрый учитель как всегда, окольными путями, расскажет очередную притчу о добре и зле, и отпустит к друзьям, делиться подробностями приключения. Но иллюзия измученного сознания разрушилась, стоило лишь моргнуть.       Бывший герой покорно опустился на массивную лавку, напротив гостя тюрьмы.       По жесту директора, конвоиры вышли за дверь. В длинных цепких пальцах мелькнула палочка, и воздух дрогнул от какого-то заклинания. Полог тишины, с запозданием сообразил заключённый.       — Мальчик мой, как же так… нам пришлось приложить столько усилий, чтобы твоё нахождение здесь было комфортным. Мы все — и я, и Поттеры, и твои друзья, не забываем о тебе. Надеемся, что ты понимаешь, как важно защитить и мир и самого тебя от зла…       Как обычно, Негарри никак не мог сообразить о чем говорит воскресший волшебник. Вроде все слова знакомы, но смысл фраз полностью ускользал. В переполненной мыслями и переживаними голове, не было места под дополнительные умозаключения. Бывший Поттер хотел бы попросить старика объяснить понятнее, четче. Надеялся, что в конце-концов ему, как прежде, всё пояснят доступно.       — Я надеялся, что несмотря на всё зло, что проникло в тебя, ты борешься с ним. Я верил, что твоя душа стремится к свету и добру. А оказывается, ты присвоил себе имущество Блэков и Поттеров… Неужели ты не понимаешь, как нехорошо брать чужое? Такая неблагодарность и эгоизм. Это ведь остатки Воландеморта говорят в тебе и отравляют душу…       Бывший герой отстраненно слушал пространную речь, не в состоянии вычленить цель визита. Что ему нужно? Какое имущество? Негарри обыскивали несколько раз, причём весьма унизительными способами. Что у него могло остаться? Какое отношение он теперь имеет к чужим вещам, если сам не известно кто, сидящий в тюрьме? Что всё это значит?       Он молча ждал, когда Дамблдор перейдёт к делу, задумчиво рассматривая старика. Взгляд зацепился за совершенно обычную гладкую волшебную палочку. Интересно. Неужели Старшая палочка перестала слушаться? Честно говоря, бывший герой ещё тогда совершенно запутался в принципе её передачи и кто её хозяин. Просто починил свою, а потом… Потом он хотел вернуть бузинную палочку в гробницу или сломать… странно. Дальше воспоминания обрывались вплоть, до пробуждения в Больничном крыле и вызова в кабинет Дамблдора.       — Ты слышишь меня, мальчик? — директор наконец растерял всю благость и недовольно сверлил холодным взглядом поверх очков.       Негарри неопределённо передернул плечами.       — Напиши отказ от имущества Блэков, Поттеров и Дамблдоров. Эти вещи тебе не принадлежат. Ни особняк на Гриммо, ни мантия-невидимка, ни вокрешающий камень, ни бузинная палочка. Так будет правильно. Не будь неблагодарным, не уподобляйся Тому Реддлу.       Наконец что-то начало проясняться. Но парень и сам бы не отказался узнать, с чего вдруг названные вещи, по мнению Дамблдора, принадлежат ему. И как отказаться от того, чего у него нет.       Он покачал головой и пожал плечами. Вся мимика, доступная человеку в глубоком капюшоне с немотой и тряпичной маской на лице. Если бы директор мог видеть недоуменное лицо заключённого, то не стал бы упорствовать. Или может если бы попробовал добиться от Негарри письменного ответа. Или если бы просто поверил ему. Ведь узник никогда не лгал обожаемому наставнику. Но скрюченные пальцы правой руки, едва разгибающиеся после недавнего приступа саморазрушения, не удержали бы перо. А директору не нужна была правда, только то, что он озвучил, ни больше не меньше.        — Я дам тебе время подумать. И раскаяться в своей алчности. Когда я снова приду, будет лучше, если ты искренне напишешь отказ от чужого и очистишь свою совесть от этого греха.       Старик снова взмахнул палочкой и крикнул конвоиров. После передал им конверт без подписи, звякнувший мешочек, и покинул казематы, не оглядываясь, брезгливо приподнимая полы красной с золотой оторочкой мантии.       Стражники обменялись какими-то жестами и кивками, понятными только им, а потом пленника повели куда-то. Негарри не очень-то запомнил дорогу на свой этаж, ведь ходил по ней всего два раза, не поднимая головы, лишь рассматривая истоптаный камень под ногами. Но довольно быстро понял, что его ведут в другое место. На казнь? Почему-то эта мысль не вызвала ожидаемого ужаса. Хотя нет, Дамблдор говорил что-то про подумать. Может в пыточную? Чтобы он, как невинные простецы, попавшиеся Инквизиции, под пытками сознался во всем, что потребуется дознавателю?       Они спускались по широкой винтовой лестнице, и с каждым пролетом становилось все холоднее. Конвоиры вытащили палочки и активировали свои амулеты. На стенах появилась стылая корка мутного толстого льда, сбитого только на части ступеней. Факелы на стенах плевались зачарованным синим огнём, превращая процессию в призрачные тени. Глухо лязгнула тяжёлая дверь, а за ней сразу вторая. В уши ударила жуткая какафония, в нос — затхлый холодный воздух, пропитанный вонью нечистот, разложения, гнили, отходов.       Негарри запнулся и поднял голову, всматриваясь в полумрак.       Широкий, тускло освещенный коридор, тонул в завихрениях туманной сырости. Под ногами грязные лужи перемежались кусками льда и каких-то темных сгустков, не то обрывков, не то мусора. По бокам — ниши с толстыми решетками, где копошились какие-то существа. Вдоль камер, из одного конца коридора в другой, плыли над полом высокие фигуры в рваных чёрных балахонах. Дементоры.       Как только восемь стражников и пленник ступили через порог, какафония достигла какого-то пика, взрываясь отдельными партиями ужасающих звуков. Жалобные стоны и мольбы, безумный смех, проклятия, леденящий душу вой, крики, поскуливание, нечленораздельное мычание. Глухие удары, чавканье, рычание. Сиплое дыхание инфернальных тварей, оживившихся при появлении новых жертв.       Сияние двух крупных патронусов отогнало дементоров с прохода и Негарри быстро потащили в самый конец, где торопливо впихнули за решётку последней камеры. Так же слажено и стремительно тюремщики покинули и запечатали этаж.