За горизонт

16 октября, 2003 год.       Я наконец-то смог выбраться из того кошмара, в который был заточён ранее.       Ладно, по правде говоря, всё было не так ужасно, я просто склонен к драматизму — так мне говорили мои учителя ещё в средней школе, и как же они были правы! Просто теперь от знания, что я смогу вдыхать морской бриз и греть свой разум в одиночестве, будто в огне, мне становилось спокойно. Все тревоги остались в Оклахома-Сити, штат Оклахома, который сейчас казался мне ещё более невыносимым, чем тогда, когда я впервые там оказался, несколько лет назад. Даже когда мне пришлось остановиться на ночь в Ноксвилле, штат Теннесси, который показался мне грязным и ещё более шумным, чем Оклахома-Сити, я едва ли переживал по этому поводу.       Мои мечты о Мистик давали мне силы, когда я становился слишком слаб и придирчив к своей жизни. Моя работа в редакции становилась менее скучной, если я мимоходом представлял себе эту поездку. А когда в моей голове возникали возможные пейзажи того, что я увижу, я и вовсе испытывал тот энтузиазм, который позволял мне заканчивать редактирование очередного текста быстрее, нежели другим моим коллегам. Копил я не только деньги на поездку, но и отпускные. И трепетное ожидание.       Я не обращал внимания на запах уже во втором автобусе за два дня дороги, на его ржавую крышу, на боль в спине от долгих часов непрерывной поездки, от лёгкой тошноты или голода. Потому что я всё-таки смог добраться до этого городка, который любой другой человек мог бы назвать неподходящим местом для отдыха: уж слишком тут ветрено, холодно, да и сам город далек от туризма. Так, небольшое жилище для пары тысяч рыбаков. Но меня это мало волновало.       Мой выбор жилья не пал на отели, ещё когда я только обдумывал детали поездки — да и здесь их было всего два; и мне почему-то становилось противно от одной лишь мысли, что я буду жить в гостиничном номере. Я испытал сковывающее чувство, едва ли не клаустрофобию, только думая о том, как подойду к стойке регистрации, а скучающая женщина или сонный мужчина, окинув меня удивлённым взглядом, будто забыв, что, у них могут останавливаться люди, назовёт цену втридорога и даст мне грязный ключ, во всю растягивая улыбку, показывая свои жёлтые зубы. Картина была настолько живой, что мне захотелось поморщиться.       В конце концов, а зачем мне отель? У меня есть давний знакомый, ещё со времён учёбы в колледже. Именно благодаря нему я узнал о Мистик. Где-то год назад, когда я пересекся с ним, Генри и рассказал мне про дом своих родителей, который практически пустовал после смерти его матери и переезда престарелого отца в пансионат. — Налегке, да? — Тим, старший брат Генри, окинул меня придирчивым взглядом. Багаж с собой у меня и впрямь был небольшим: лишь один чемодан да сумка, хотя я и планировал задержаться здесь не на один день.       В доме жил только он. Тим был человеком большим — высоким, толстым, простодушным, или, может, правильнее будет сказать «равнодушным». С очень толстой кожей и стальными нервами. Я почему-то чувствовал в нём неприязнь, будто ему хотелось прогнать меня; но он этого не сделает, ведь мы уже договорились. В его порядочности я тоже не сомневался. Генри был очень скромным и тихим, не доставлял проблем никому — от окружающих до себя самого. Я всегда думал, что хотя бы общие характеристики у родных сестёр и братьев должны сходиться.       Так и вышло.       Тим провёл меня по дому, впустил на второй этаж, при этом не замолкая. Лестница под тяжестью наших тел заскрипела. — Комната сырая, в одном углу разрастается плесень. Я об этом предупреждал раньше, но напоминаю, — Тим правда говорил об этом, когда они с братом несколько раз созванивались полгода назад и на прошлой неделе. — Я дома нечасто. Свою комнату запирай, когда будешь уходить: может забежать кот.       Он остановился возле одной из дверей, и я вдруг подумал о том, что будет, если я случайно в него врежусь. От Тима неприятно пахло — смесь пива, пота и сигарет. Мне хотелось слабо толкнуть его, будто от неожиданности, что он остановится так быстро, просто дабы посмотреть, какая у него будет реакция. Я этого не сделал и стал где-то в полуметре от него, неловко держа свой чемодан. — Ванна дальше по коридору, — махнул Тим рукой в нужном направлении. Там было две двери, но я не стал уточнять, какая из них нужная.       Тим зашёл в комнату, которая предназначалась для меня. Я зашёл за ним, обойдя мужчину и наконец-то поставив чемодан на пол возле кровати.       Я обернулся на Тима, и тот во второй раз посмотрел мне в лицо. — Не шуметь – это самое главное. Можешь приводить кого хочешь, лишь бы всё по-приличному было. Мебель не ломать и не портить, — говорил Тим монотонно. Я мог представить, что он придумал эту речь несколько дней назад и повторял про себя незнамо сколько раз, чтобы не забыть ни один из пунктов. И из-за этого эмоциональный окрас снизился. — Если застану обдолбанным, сразу выгоню, и плевать я хотел, что ты друг моего брата. А ещё я отлично знаю, где и как лежат мои вещи. Попробуешь что-то взять, не спросив, я это замечу. — Я не из таких, — это было моей первой фразой, сказанной в этом доме и этому человеку.       Тим кивнул. — По дому тоже не броди. Кухня, ванна, эта комната — пожалуйста. Но не рыскай.       Другой любой человек мог бы решить, что Тим настроен враждебно. Но я чувствовал какое-то родство с ним. — Я тоже ценю уединение, — всё-таки выразил своё понимание я.       Тим опять кивает.       Я начинаю рыться в своей дорожной сумке, где у меня были те вещи, которые мне бы пригодились в автобусе, а также ноутбук, который я бы ни за что не положил в багаж.       Я достал половину той суммы, о которой мы договаривались с Тимом, и передал ему.       Тим молча принял свёрнутые купюры, пересчитал их, и сначала хотел было засунуть их в карман своих джинс, но передумал, так и сжимая их в ладони. — Думаю, мы друг друга поняли, — вздохнул Тим. — Более чем.       Тим не стал больше ничего говорить, только передал ключи от входной двери. Не стал ни прощаться, ни желать удачи, ни, тем более, предлагать свою помощь в чём-либо. Это всё мелочи. Я и сам в состоянии найти несколько магазинов и разобраться, что и где находится.       Дверь за Тимом закрылась, и я остался один.       Я более детально осмотрел комнату.       Постельное белье было застиранного болотного цвета. Стены белые и голые. Единственное большое окно едва ли можно было рассмотреть: плотные шторы не пропускали солнечный свет. Стол, стул. На столе стоял небольшой электрический чайник, видавший лучшие годы. Шкаф. Тумбочка возле кровати. Сама кровать была двуспальной, и на неё я кинул свою дорожную сумку, разводя плечи в сторону и облегчённо выдыхая — они успели занеметь в автобусе.       В одном из углов на потолке и впрямь была плесень.       Я подошёл к окну, раздвинул шторы.       Немного постояв так, я подвинул стул и встал на него, на секунду привыкая к высоте, находя устойчивое положение. Несколькими махинациями я снял тяжёлые шторы, едва ли не упав на пол, когда их вес оказался полностью в моих руках. Я аккуратно слез со стула, на котором осталось два неопрятных следа от обуви.       Шторы я сложил настолько осторожно, насколько мог, и оставил в том углу, над которым потолок был испорчен грибком. Солнце не сияло, но мягкий дневной свет всё-таки освещал комнату достаточно, чтобы я мог не думать о темноте и видеть поднявшуюся в воздух пыль.       Я распахнул окно, впуская свежий воздух.       Обойдя комнату по кругу, даже без особой на то причины, я решил не тратить время зря. Уже и так перевалило за пять – и так неяркое, тусклое солнце уже скрывалось. Пока первый день полностью не подошёл к концу, истекая с той же скоростью, с какой сыпется песок в часах, я решил сходить на пляж.       Выйдя из комнаты и закрыв за собой дверь, я вдруг понял, что единственный способ запереть её — небольшой засов, который был как с внутренней стороны, так и снаружи, со стороны коридора.       Почти минуту я просто держался за дверную ручку, нахмурив брови и смотря на ненадежную, едва ли не смешную металлическую задвижку.       Я не был уверен в том, чего именно хотел. Возможно, даже ржавый ключ от гостиничного номера меня устроил бы больше.       Первой панической мыслью было: «Меня могут запереть в комнате, а я даже этого не пойму, пока не захочу выйти». Это меня напугало. Поселило зудящую тревогу в мою черепную коробку.       Я подумал о том, что у меня можно украсть. Ноутбук, деньги... на этом всё. Вещи у меня не славились своей новизной; хотя я и старался за ними следить, но невооружённым взглядом мои рубашки, брюки и уж тем более футболки можно было назвать неоднократно застиранными. Ноутбук и тот был потрёпанным – я его купил у друзей знакомых, после чего вручную очистил от порно и вирусов, поэтому он и так подвисал, периодами выдавая страшные надписи в духе «Вся важная информация была успешно удалена, нажмите любую кнопку для самоуничтожения устройства».       Я решил просто взять с собой самое ценное. Не то, чтобы я не доверял Тиму — был он скорее хамоватым, чем подозрительным, да и любопытным или заинтересованным его назвать было нельзя. Но сумку я всё же перекинул через плечо и, хотя это и не имело ни малейшего смысла, закрыл дверь на засов.       На улице было прохладно. Несильный ветер казался пронизывающим и проникал даже под мой бежевый тренч, который я привык считать довольно тёплым. Ладно, я просто убеждал себя в этом. Не имея привычки бездумно тратить деньги, я тщательно просчитывал свои затраты, чаще выбирая одежду в подержанных магазинах, нежели тратя суммы вдвое больше за те рубашки и галстуки, которые до меня никогда не носили. А вот тренч был новым. Его я приобрёл в прошлом году в одном из тех красивых магазинов, которых всегда сторонился. Поэтому свой плащ я считал едва ли не единственной достойной вещью у меня в гардеробе. И поэтому был готов мириться с лёгкой холодной дрожью, пробегающей по пояснице.       Дошёл я до пляжа относительно быстро.       Я успел зайти на почту до того, как та закрылась, и приобрел небольшой пыльный проспект, в котором также была карта местности. Мистик — пристанище рыбаков, но даже в те дни, когда поймать солнце всё же удавалось, туристы дотягивались и до этих лучей на побережье, будто им было мало Монтока и Нантакена — двух городов поблизости, что были больше развиты в туристическом плане. В разгар сезона места не хватало даже в Нью-Лондоне. И теперь, имея при себе карту, я смог добраться туда, куда меня тянуло. Не просто тянуло, а манило.       Мой шаг был быстрым, а сердцебиение – и то быстрее. Я чувствовал себя так, будто иду на встречу с любимой женщиной, которую не видел так долго, что сердце под рёбрами начинало выть от тоски. Да, именно тоску я и испытывал. Именно тоска меня выматывала.       Волнение разливалось по моему телу подобно вину, что разливается по бокалам, наполняя их лишь наполовину.       Ближе к морю ветер усилился. Я слышал редкие крики чаек, и я приближался к этому звуку. Мне повезло: я успел до заката.       Выйдя с небольшой тропы, я наконец оказался на том побережье, что мелькало до этого.       Моё волнение вдруг пропало. И тоска. И та тревога, что всё-таки не вся отстала от меня, как только я сел в автобус.       Характерный солёный запах исходил от синей глади.       Я смотрел на ровную поверхность воды и удовлетворённо вдыхал. Я дышал медленно. Наслаждаясь каждым мгновением, что мог просто так стоять и вдыхать кислород, будто нечто ценное.       Как мало человеку нужно для счастья!       Вдалеке можно было разглядеть рыбацкие корабли разных размеров. Чуть дальше находился порт, где стояли эти корабли и яхты. Пролетающие над морем чайки хищно глядели сквозь воду, видя в ней лишь добычу и сегодняшний ужин. Одна чайка стояла на берегу, но достаточно далеко от меня.       Ещё где-то дальше по суше тихо прогуливалась женщина с ребёнком. Ребёнок смотрел на море с тем же восхищением, что и я, а женщина обнимала себя за плечи, пытаясь согреться. Второй ребенок, чуть постарше, вероятно, будучи здесь сам, кидал в воду камни, пытаясь сделать так, дабы те отскакивали от воды, а не сразу шли ко дну.       Я снова перевёл взгляд на воду.       Мои губы приподнялись в небольшой улыбке – а ведь мне казалось, я уже и забыл, каково это.       Если я и создавал со стороны странное впечатление, то абсолютно не обращал на это внимания.       Всё моё внимание сосредоточилось здесь. В этой самой секунде.       Берег был каменистым. Камешки всевозможных размеров врезались бы мне в босые ноги, и я мог поклясться, что чувствовал это, несмотря на то, что на моих ногах были туфли.       А солнце казалось настолько горячим, что мне мгновенно захотелось скинуть с себя этот дурацкий, но любимый плащ, и эту рубашку, и эти брюки. Господи, да зачем мне галстук?! Разве галстук надевает на себя человек, который идёт на пляж?!       Я присел на корточки чуть поодаль от того места, куда доставала вода, дабы не намочить свою одежду.       Я протянул руку, чтобы дотронуться до воды. Её холод меня едва не обжег, но руку я не отнял. Наоборот, подтянув рукав рубашки и плаща, я зарылся рукой в те самые камешки, перебирая их под водой. Мои пальцы запутались в водорослях, которые выбросило на берег и побережье. Они скользили у меня в ладони, казались неприятными, чуть ли не мерзкими. Конечно же, я не спешил выпутывать из них пальцы.       Поднялся я лишь через пару минут, когда моя ладонь задубела от ледяной воды и я едва ли мог ею шевелить.       Да, спасибо тебе, Господи, что я выбрал это место для своего отпуска.       Я вдруг услышал детский смех и, повернув голову, увидел того мальчика, бросающего камни. Он увлеченно смотрел на конкретную точку в воде, так что я не сомневался: у него вышло кинуть камень под правильным углом. Я вдруг услышал свой собственный смех. Я тоже рассмеялся, счастливо, удивлённо и радостно, будто это я был тем мальчишкой, для которого не было большей удачи, чем оставить несколько бликов на воде.       Мальчик посмотрел на меня, и я помахал ему всё ещё мокрой рукой. Мальчик, немного неуверенно, повторил мое движение и тут же вернулся к своему занятию, будто если он помедлит хоть миг, то навсегда утратит только что приобретенное умение.       Несколько следующих секунд я снова смотрел только на море. Только сейчас я испытал спокойствие. Я уже испытывал спокойствие ранее, единожды.       Мне было девять, когда отец повез меня в Сан-Диего. Я до сих пор понятия не имею, откуда у отца-одиночки, экономившего на каждой мелочи, взялись деньги на такое путешествие.       Как жаль, что я запомнил немногое.       Но я отчётливо запомнил то, как мы сидели на пляже. Он приносил себе раскладной стул и садился на него, пока я резвился в воде. В Калифорнии не бывает холода и ветра. Солнце кусало мою бледную кожу и припекало голову всё время, мне тогда казалось, что даже круглосуточно. Пляж был песчаным, поэтому я мог рисовать на песке какие-то непонятные даже мне завитушки, а после смотреть, как очередная волна смывает их. А папа сидел на своем стуле, мягко улыбался. В его руках был небольшой столовый нож и апельсин, который он очищал от кожуры и давал мне по дольке, приговаривая: «Только не вырони».       Это воспоминание не хотелось опошлять до «самого счастливого». Но так спокойно, как тогда, мне не было вот уже почти двадцать лет.       И сейчас, вновь стоя у моря под жуткие завывания ветра, под крик чаек, под гул яхт и кораблей, я был спокоен. Я был свободен. Я могу делать, что захочу: могу кидать камни в воду, могу мочить одежду и обувь, могу утопить ноутбук и утопиться сам.       Я снова улыбался, но как-то робко. Будто мне претила эта свобода. Но нет же. Я просто не хотел сглазить.       Я достал свой блокнот и ручку. Мой почерк, до этого довольно каллиграфический, теперь стал размашистым и неровным из-за того, что писал я навесу. «...прямо сейчас, в этой спальне и в этот самый момент, Джейн не была лучше его. Она не была самой умной, не знала больше одного языка, не пересказывала книги и не вела беседы о музыке и звучании скрипки. Прямо сейчас она была такой же, как и Чарли. Простой, прямой, как шпага. Проговаривая свою почту, она не была кем-то непостижимым, она больше не казалась далёкой звездой, за которой невозможно угнаться. Она была Джейн. Джейн, которой нравилось сладкое и которая плакала ему в плечо, когда её что-то расстраивало. Джейн, которая требовала у него сигареты с наглостью заядлого курильщика, хотя никогда до этого не курила. Джейн, которая говорила свою почту, разрешая писать ей, обещая, что они обязательно сыграют свадьбу, пусть даже не знают имён родителей друг друга и ни разу не видели себя вместе на срок больший, чем ночь и утро. И именно из-за того, что Джейн, горящая звезда на ночном небе, была так близко, она так грела, пусть и руки её были холодными...»       Я закончил писать, когда уже ничего не было видно и приходилось выводить слова наугад, даже не имея возможности их прочесть.       Мой отец тоже был писателем. Сидя на том стуле, на берегу, он тоже всё время писал, хотя мне и казалось, что единственное, чем он занимается, – это смотрит куда-то за горизонт.       Теперь я понимаю его намного лучше.       Папа не смотрел за горизонт от скуки, он пытался оторваться от своего тела и разума так далеко, чтобы осталась только душа и лист бумаги с ручкой. Возможно, у него получалось. И сейчас я чувствовал, что получается и у меня.       В редакции всегда рождались писатели или журналисты. Так сказала мадам Даллас, когда я много лет назад рассказал, где хочу работать. Она была права. Мой отец тоже был редактором в своё время.       Я иду в дом Тима, чувствуя себя пьяным. Я опьянён всеми теми идеями, что пришли мне в голову, когда я стоял на берегу. Я впервые думал о своих персонажах так глубоко и так точно, будто смотрел на них вживую, будто видел каждую морщинку на лице солдата Второй Мировой войны и его женщины, которая так ждёт его возвращения. Зайдя в ближайший супермаркет, я купил себе кофе, хлеб, ветчину, сыр и какие-то полуфабрикаты, которые будут готовы к употреблению через полторы минуты в микроволновке. Я остановился у прилавка с фруктами и овощами. Мой взгляд пал на апельсины. Большие, оранжевые. Они были настолько яркими, будто их вытащили или из мультика, или из моих воспоминаний. Не то чтобы я ни разу не ел апельсинов с девятилетнего возраста, просто они впервые с тех пор казались такими красочными. Я взял себе лишь один – попробовать.       В доме я никого не встретил. Точнее, не встретил я никого в коридоре и кухне, ведь дальше не пошёл.       В маленьком холодильнике Тима было на удивление аккуратно и чисто, так что я без проблем сложил свои продукты чуть в стороне, дабы те не перемешались с чужой едой.       Я разогрел то, что купил в супермаркете, съел, не чувствуя вкуса, и выкинул упаковку в мусорку.       Апельсин вместе с ножом я взял с собой на второй этаж.       Проходя сквозь гостиную, я случайно пнул что-то. Мягкое нечто отозвалось шипением и поспешило скрыться до того, как я его рассмотрел. Ах, да. Кот, о котором говорил Тим.       У меня в комнате было так же холодно, как и на улице. Уходя, я оставил окно открытым, и теперь мне хотелось натянуть плащ, что я снял с себя на кухне, обратно.       Чемодан, что я так кинул у кровати, остался нетронутым.       Я закрыл окно и включил батарею, которая не спешила греть. Пришлось смириться.       Сев на стул, я взял кухонный нож и принялся счищать шкурку. Апельсин был настолько же сладким, насколько и красивым.       Липкими руками, измазанными в соке, я кое-как открыл дверь и прошел к ванной. Угадал я с первого раза. Свет пришлось включать локтем. Ванна выглядела так же заброшенно, как и весь второй этаж. Я быстро помыл руки и умылся сам.       Уже у себя я поставил ноутбук на стол и включил его. Раскрыв блокнот, я принялся переносить текст на экран.       Несколько часов я беспрерывно писал, хотя ни разу так не делал. Всё моё «писательство» ограничивалось идеями, которые я смаковал у себя в воображении и представлял, будто всё это уже написано. Сейчас мне не нужно волноваться о работе или о других будничных вопросах, которые всегда давят где-то фоново. Я предоставлен самому себе. У меня целая жизнь, целое море, целый месяц.       Когда мои глаза начали болеть от напряжения, а слова сливаться друг с другом, я сходил в душ и лёг в постель.       Неразобранный чемодан теперь лежал на полу, будучи перерытым мною же. На нём уже лежало несколько тех вещей, которые мне не потребовались в эту секунду, но которые мешали мне в поиске других.       Я закрыл глаза, но ещё не смел отключаться. Я чувствовал себя так хорошо – и это продолжалось целый день, каждую минуту и секунду за эти двадцать четыре часа, – что мне казалось кощунством просто забыть об этом. Не поблагодарить.       Многие считают, что если верующий христианин молится, то это должно сопровождаться драматизмом. Что человек стоит на коленях, сложив руки и прижав пальцы к подбородку. Что верующий в этот момент говорит вслух, а потом вдруг вскидывает голову вверх и пялится в потолок, будто видя лицо Господа вместо паутины, а голос начинает дрожать или становится громче, когда просьба или слова благодарности значат что-то особенно личное. Но это влияние поп-культуры. В Приюте Святой Марии никто никогда не знал молитвы наизусть, и никто не заставлял нас, детей, учить их.       Поэтому и сейчас, лёжа в теплой кровати, вдыхая свежий и холодный воздух (вместе с порами грибка в углу), я мысленно подумал о том, что ценю этот день. Ценю то, что сделал для меня Генри, поговорив с моим братом и дав мне его телефон. Ценю моего начальника, который дал мне возможность взять весь свой отпускной за раз. Ценю и солнце, что слабо светило, и ветер, что завывал на улице, и чаек, и ту женщину с ребенком, и того ребёнка постарше, который преуспел в кидании камней. — Спасибо, — одними лишь губами произнёс я, при этом не собирая руки в дурацком жесте и даже не думая об имени Господа, не произнося «аминь».       Я вдруг понял, что это была самая чистая молитва за уже долгое время, где я не лукавил, где я не просил помощи или просветления.       Чувствуя себя возвышенным, я не успел понять, что мне потребовалась всего секунда, чтобы заснуть.       Мне снился шум прибоя и вкус апельсина, детский смех и мягкий взгляд папы.       Хотя, скорее всего, я лишь подумал об этом перед тем, как уснул. Спокойные сны не снились. Спокойные сны мне и вовсе не были нужны.