За горизонт

      Я был в Мистик вот уже ровно неделю. Каждый день я брал свой ноутбук, блокнот, ручку и уходил на пляж. Сидел на холодных камешках, тулился спиной к большому валуну, трясся от проступающей дрожи и писал так, как мне никогда не снилось. А когда я этого не делал, изредка отводя взгляд, дабы дать своим глазам отдохнуть, то смотрел на море, покой которого передался мне в тот же миг, как я ступил на побережье.       Всё это время я ходил в один и тот же магазин, покупал что-то относительно быстрое в приготовлении, апельсины — единожды даже думал о том, чтобы взять пиво, но вспомнил об этом, уже когда стоял на кассе, а вновь идти в глубь супермаркета мне не хотелось.       С Тимом я пересекся ещё дважды. Один раз мы даже не поздоровались: он ушёл из дома, хлопнув дверью так, что стены затряслись. Я не стал придавать этому значения. В тот раз, когда нам всё-таки выпала возможность поговорить, я рассыпался в извинениях. Дело было в том, что, когда я заходил в дом после пляжа, из-за двери на улицу вдруг выбежала кошка. Я всё звал её, пытался поймать, но она убегала со скоростью гепарда, а не домашнего животного. Мне было так жаль, и я был так обеспокоен этим, что тут же начал предлагать Тиму денег и обещать, что кину все свои силы, дабы отыскать её. Я был уже готов пойти к соседям, дабы проверить, нет ли на их участках несносной пятнистой беглянки, когда вдруг заметил высоко вскинутые брови Тима. И уровень ошеломления, исходившего от него.       Тим посмотрел на меня удивлённым взглядом, будто я был самым настоящим безумцем. Я вдруг всерьёз на мгновение подумал о том, что никакой кошки здесь не было и это лишь плод моего разыгравшегося из-за свежего воздуха воображения.       Тим сказал: — Так она на улице живёт, — пожал он плечами и хмыкнул, будто я и сам должен был догадаться. — В дом лишь погреться заходит, когда холодно совсем уж. Ты, главное, свою комнату запирай, а то ещё мышь туда притащит или нассыт где-нибудь.       Я опешил, чувствуя себя последним идиотом. Безвылазная жизнь в городе заставила меня позабыть о том, что коты умеют ловить мышей и могут жить на улице. Я вдруг задумался о том, когда в последний раз видел кота, который мог бы выжить во дворе. Ах, да, в последний раз я видел такую способную кошку в тот момент, когда она проскользнула мимо моих ног.       Вчера кошка вернулась. Когда я пришёл с пляжа, она спала на стуле на кухне. Выглядела она вполне здоровой. Даже счастливой. Я не осмелился её погладить, но мне нравилось знать, что с ней всё в порядке. Выбирая между Тимом и кошкой, тихо рассуждать в голос мне было комфортнее именно рядом с ней. Перед Тимом я опозорился достаточно, показавшись ему невеждой, а вот кошка ещё не могла составить своё мнение обо мне.       Жизнь протекала быстро, и мне это нравилось. Прячась в редакции, я чувствовал тягость времени, слышал тиканье часов, абстрагироваться от которого мне не удавалось, и единственное, что я мог делать — просто ждать, пока рабочий день подойдёт к концу, чтобы пойти в свою квартиру в не самый благополучный квартал и надеяться, что сегодня полиция не пожалует в мой район. А потом просыпался, с точностью до секунды зная, сколько я спал, и с идеальным таймингом завершал свой рутинный завтрак, свою быструю зарядку, чистку зубов, умывание и всё то, без чего мое утро не было бы моим. И всё по кругу. Моя жизнь была скучной, среднестатистической. Я и сам был скучным. Меня это не обижало.       Но сейчас всё иначе.       Я знал, что должен сделать то, чего не делал до этого. В конце концов, я был свободен ото всех — никто из моих друзей и знакомых, кроме Генри, который ни разу не пересекался с другими людьми, что я знал, понятия не имели, где я. Я лишь сказал, что ненадолго уеду. И взял отпуск.       Я никогда не выплывал в море на яхте. Я подумал об этом три дня назад и сразу же пошёл на причал; как раз по возвращении с него и случился тот инцидент с Тимом, когда он убедился в моей тупости. Но речь не об этом — мнение Тима обо мне меня не особенно волновало.       Персонаж моей истории, бравый солдат британской армии, должен был отплывать от побережья Франции и Англии как минимум несколько раз в своей жизни. А я даже не знаю, как это ощущается. Не то чтобы я гнался за каждым чувством и опытом, которое приписывал своим героям, но это осознание вдруг неприятно меня кольнуло. Задело за живое.       И в тот же день, 19 октября 2003 года, я договорился со старым рыбаком, что отправлюсь вместе с ним и его небольшой командой в море. Мы пробудем там весь день, и я не буду путаться под ногами. Он не взял с меня денег, лишь обещание, что после мы будем пить за мой счёт.       Это было три дня назад. Я ждал с нетерпением, и моя книга помогала мне с этим — снова пачкая брюки, сидя на камешках на пляже, я не замечал, как спешат часы.

***

22 октября, 2003 год.       Я рано встал, слишком возбуждённый, чтобы спать, и слишком опасаясь, что могу опоздать.       Ещё вчера я заметил, что моя сумка не выдерживала всей тяжести, что я в ней таскал. Ей приходилось удерживать в себе не только ноутбук и мою писанину, но ещё и продукты, которые я кое-как в неё вместил. Поэтому шов, который соединял длинную лямку и саму сумку, начал расходиться. Будь она из кожи, а не из нейлона, то прослужила бы дольше. В любом случае, сегодня я не собирался брать ноутбук, так что никаких проблем быть не должно. Я решил, что обязательно попрошу у Тима иголку и нитку любого цвета, дабы попытаться укрепить шов (явно сделанный швейной машинкой) вторым слоем.       Я умылся, смотря в своё отражение в зеркало. Ванная комната на втором этаже выглядела такой же заброшенной, как и весь второй этаж. В уголке зеркало было разбитым, и несколько некрасивых трещин тянулось едва ли не через всё стекло. В Приюте Святой Марии я наслушался множество примет, и каждый раз, вспоминая об одной из них, я тут же отгонял наваждение беспокойства всего одной фразой: — Отец бы с этого посмеялся, — вслух прошептал я.       Да, непременно. Скажи я отцу, что смотреть в разбитое зеркало к беде, он бы тут же улыбнулся. Будучи человеком, который каждый вечер молится, он очень чётко обозначал грань своей веры. А в разбитые зеркала он никогда не верил. Значит, и мне не стоит.       Когда я вернулся в комнату, мой персональный электронный чайник уже закипел, и я залил чашку с кофе.       Я успел немного размять свою шею и спину, которые тянуло неприятной болью (и неясно — меня продуло или я просто часто сижу в неудобной позе?), выпить свой кофе и позавтракать, включить ноутбук и тут же его выключить, сложить сумку, проветрить комнату. А мне было ещё слишком рано выходить из дома.       Я точно также мялся, когда впервые позвал на свидание девушку. Выполнив все дела до назначенного времени в разы быстрее, чем должен был, я беспокойно ходил кругами по комнате, тем самым нервируя своих соседей.       Но теперь мне было не пятнадцать, и я справлялся лучше. Я заставил себя вдохнуть, затем медленно выдохнуть. А после немного почитать книгу — одну из тех, что я привёз с собой.       И я смог отвлечься достаточно, чтобы выдвинуться в сторону причала так, что до отправления рыбацкого корабля останется минут пятнадцать. Может, всего десять, если я не буду идти быстро.       Сегодня было холоднее, чем до этого, тем более, ранним утром. А в море будет ещё хуже. Вместо привычной рубашки, что приросла ко мне второй кожей (и личиной работника бухгалтерии), под моим бежевым плащом был тёплый свитер, который мне всегда не особо нравился, но который я никак не решался выкинуть из-за его хорошего состояния. Если бы мне пришлось выбирать, на какую мою одежду прольётся нечто, что невозможно вывести, не оставив пятна, я бы выбрал именно этот свитер. В чёрной одежде я казался себе слишком бледным, почти болезненным. Вкупе с моими тёмными волосами весь чёрный цвет подчеркивал мои круги под глазами, а сами глаза делал скорее грязно-серого цвета... Мне нужно переставать думать о своей внешности. Зацикливаясь на материальном, от духовности не остаётся ничего.       Как хорошо, что мне не перед кем выглядеть хорошо или даже опрятно. Коллеги не подумают, что я неряха, друзья не начнут волноваться за моё здоровье, понравившаяся мне знакомая не решит, что ей лучше со мной не связываться.       Не думать о материальном.       Не ду-ма-ть.       В конечном счёте я оказываюсь около причала за десять минут до отплытия. Я быстро нашел Ларри — старика, с которым договаривался девятнадцатого октября. Он стоял возле своей лодки, куря вонючую сигарету, от которой тянуло тяжёлым табаком.       Я подошёл ближе. — О, отлично, — он махнул мне, чтобы я подходил ближе, что я и сделал. — Пунктуальность мне нравится.       Мы обменялись рукопожатием. Хватка у Ларри была крепкой. — И вам доброго утра, — кивнул я ему.       Ларри — первый человек, помимо Тима, с кем я заговорил в этом городе. Да, был ещё парень с заправки, но все кассиры говорили одинаковыми, пустыми голосами, кидая выученные фразы без разбора. С парнем за кассой в посещаемом мною супермаркете мы ни разу не пересеклись даже взглядом. Не то чтобы я этого искал. — Эй, поздоровайтесь с попутчиком, — крикнул Ларри, повернувшись к своей лодке.       Отсюда было видно, что там ходят двое людей. Лодка не качалась от их движений, ведь была чуть больше тех яхт, которые покупают для отдыха и души. Сама она выглядела старой, повидавшей многое и многих. Но вместе с тем при взгляде на неё сомнений или вопросов в безопасности судна у меня не возникало. Старая, но надёжная.       На деревянные доски причала сошла темнокожая женщина ненамного старше меня. Она не была худой — она была сильной. Эта сила отражалась в её мышцах, которые не было видно под слоями одежды, но которые чувствовались просто рядом с ней. Должно быть, это называется уверенностью. — Здравствуй! — она не улыбалась, но в голосе женщины слышалось дружелюбие. Она окинула меня взглядом, но не цепким, будто не пытаясь найти торчащую нитку, но лишь рассматривая из чистого любопытства. — Ты бы куртку надел, холодно будет.       Я усмехнулся и покачал головой, будто её комментарий меня позабавил. На деле же я лишь понимал, как она была права. — О, поверь, я привык. — Да по тебе видно, — беззлобно сказала она. — Ты из Вайоминга?       Я на мгновение замолчал, пытаясь найти верный ответ на её вопрос. Сказать ей, что я из Оклахомы? Так это неправда, я там лишь учился и жил последние пару лет, мои корни идут не оттуда, я там не родился, не вырос... А откуда вообще я родом? Из Калифорнии? Мысль о солнечном штате сначала показалась соблазнительным ответом, я почти почувствовал тепло, что могло бы обогнуть меня со всех сторон жарким калифорнийским воздухом, но я сразу же почувствовал к ней невероятное отторжение. Вместо тепла по моей коже прошла дрожь. Будто я мог бы с таким же успехом сказать, что из приюта. Несколько дней отпуска с отцом в Калифорнии не могут равняться годам среди сирот, что тихо завывают по ночам, думая, что их не слышно, и жалостливых монашек, любящих этих самых сирот со всей своей строгостью.       Сильнее сжав лямку сумки в своих пальцах, я скованно улыбнулся, надеясь, что прошло намного меньше времени, чем мыслительных процессов в моей голове. — Легче сказать, что я из Америки в целом, а не из какой-то конкретной её части.       Женщина рассмеялась. Немного наигранно. Ей тоже было неловко. Она поправила платок на своих волосах, который туго стягивал её афро-кудри, а потом положила свою руку на моё плечо, слабо сжимая. Мне всегда нравились тактильные люди.       Мимо нас прошёл Ларри, кинув бычок сигареты себе под ноги и наступив на него. — Меня зовут Беверли, — наконец-то представилась женщина. Она выглядела так, будто ей льстит именно сокращение имени. Такие люди всегда имели особую атмосферу вокруг себя. И... — Но все зовут Бев. — Рад знакомству, Бев, я...       Из лодки выглянул ещё один помощник. — Ларри говорит, что сейчас будем отчаливать, — обращался он именно к Бев, ни разу не посмотрев на меня, будто я здесь не присутствовал вовсе. И ничего мне не сказал, что было прискорбно — голос у парня был красивым.       Беверли кивнула, позабыв, о чём мы с ней говорили, о том, что я даже не представился. Хотя она была мила. Даже очень.       Я отвернулся к морю на мгновение, только чтобы унять это неприятное ощущение игнорирования. — Да идём мы, — голос Бев звучал немного грубовато. По крайней мере, грубее того тона, который она использовала в разговоре со мной.       Она похлопала меня по плечу и первой взошла на борт. Я поднялся следом, обойдя того парня. Я на него не смотрел так же, как и он на меня. Взаимная незаинтересованность уже не считалась плохими манерами. Скорее, выбором.       Беверли и Ларри сейчас были в надстройке, где находилось всё управление лодки. Я был уверен, что третий член экипажа присоединился к ним.       Раздался гул. Казалось, вся лодка начала дрожать. Мы отплывали.       Это было так волнительно, что я не замечал за собой некоторые нервные повадки. Наверное, так было всегда — поэтому я никогда не знал, в какой момент искусал свои губы, разодрал кутикулы или сделал ещё нечто сомнительное. Поэтому, даже зная, что этого делать не стоит, я всё сминал лямку своей сумки.       Я решил пройти к самому концу борта, к носу. Корма лодки разрезала воду. У меня был с собой фотоаппарат — небольшой и не представляющий собой никакой ценности, только возможность запечатлеть конкретный миг на неточной, засветленной и размывчатой плёнке. Моя память была намного лучше фотографий. Но было в них что-то невероятно сентиментальное. Что-то, что даже нельзя было вспомнить, закрыв глаза. Детали со временем пропадают из наших голов, как бы сильно мы ни пытались этого избежать. Я не мог сейчас сказать, во что был одет мой отец в последний день нашего отпуска в Сан-Диего. Я пытался найти фотоаппарат среди нескольких блокнотов и остальной мелочёвки, как вдруг за моей спиной раздался голос, который был вторым из единственных звуков на судне: — Ларри сказал, ты писатель или типа того.       Я резко обернулся, дёрнувшись от неожиданности. Испытанная временем и моими обсессивными подёргиваниями, лямка оборвалась. Сумка упала на палубу, которая была мокрая от несильного дождя, прошедшего сегодня ночью.       Я бросился собирать всё то, что выпало из неё. — Вот ведь... — раздражённо шептал я, подбирая свои записи, дабы те не успели намокнуть. — Чёрт, — слышалось сбоку.       Парень начал помогать мне. Поднял фотоаппарат и несколько выпавших карандашей и ручек, какие-то чеки и квитанции, которые я должен был выбросить сразу, но почему-то кинул их в сумку.       Я поднял взгляд на него, и он решил сделать то же самое, в тот же самый момент. Наши взгляды пересеклись.       Всего мгновение. Даже меньше. Между нами не повисло напряжение или неловкость. Это было... дежавю.       Зелёные глаза этого парня были настолько знакомого цвета, что я мог поклясться: я его видел. Я видел это лицо именно с такого близкого ракурса. Я видел эту озадаченность, эти хмурые брови, эти приоткрытые губы, словно он собирался что-то сказать, но никак не мог вымолвить и слова.       Я тоже не мог заговорить. Во рту пересохло. В горле царапалась жажда и что-то ещё. Что-то очень искреннее и сильное, что-то сжимающееся до размера атома и расширяющееся примерно до Большого взрыва.       Мой взгляд бегал по парню. По его куртке, по его рукам, которые сжимали мои вещи так, что в любой другой ситуации я был бы уверен, что с теми что-то случилось. А сейчас мне было всё равно.       Как я могу думать о чем-то, кроме этого лица?       Я его знаю.       Я могу протянуть руку и коснуться его. Это показалось хорошее идеей. Мне хотелось этого так сильно, что промедление в секунду походило на экзекуцию.       И он тоже смотрел на меня. Точно так же. Он тоже это чувствовал. Но его взгляд не бегал, не изучал. Он вцепился в меня взглядом, и я не смог ничего сделать, как только это заметил.       Я сглотнул.       Ничего подобного я никогда не чувствовал. А чувствовал я многое, и всегда мои чувства возводились к максимуму. — Дин Винчестер, — на этот раз его голос был хриплым и тихим. Будто борясь за голос с растерянностью, выбить он смог только шёпот.       Я не ушёл дальше. Своё имя я назвал точно так же тихо. Хотя в этом и был какой-то смысл — зачем нам говорить так, чтобы услышать мог кто-то посторонний? Зачем вообще говорить, если, как кажется, мы и так всё прекрасно понимаем?       Или нет?       Дин вдруг нахмурился, замялся. Его взгляд изменился, и больше я не видел в нём отражения собственных чувств и мыслей. Казалось, только лишь моё имя заставило его отстраниться. Он поднялся на ноги, и я повторил за ним. — Да, — невпопад сказал я, вызвав новую волну удивления на лице Дина. — Я писатель или типа того.       Он хмыкнул и передал мне мои вещи. Я всё равно скинул их обратно в сумку, но теперь держал её в руках, не имея возможности повесить на плечо. — И о чём пишешь? — интерес Дина казался... не совсем искренним. Такое бывает, когда хочешь узнать о ком-то, но приходится спрашивать о чём-то. Возможно, он пытался скрасить молчание. — О войне. О любви.       Парень опустил голову, улыбнувшись каким-то своим мыслям. Он был намного младше, чем мне показалось сначала. В ту секунду мне он почему-то предстал как взрослый и зрелый, как знающий слишком многое и познавший то, чего никто не должен знать. А сейчас я видел перед собой юношу, в чьей улыбке было всё то безрассудство и ребячество, которого я определенно не заметил, разглядывая его вблизи на расстоянии всего нескольких дюймов. Как... странно. — Они всегда идут в комплекте, да? — Не всегда, — пожимаю я плечами. — Но в моём случае да.       Мы молчали полминуты, прежде чем я спросил о том, в чём не был уверен до конца. — Ты ведь не местный?       Дин кивнул. Если бы он у меня спросил, как я это узнал, я бы не смог ответить. Не то чтобы я успел заметить какую-то отличительную черту у всех жителей Мистик. Просто пришло в голову. — Приехал месяц назад. Ненадолго. Заработаю немного деньжат и поеду дальше. — Месяц — долгий срок, — заметил я. — Что ж поделаешь, — тяжело вздохнул он. В этом вздохе расслабленность граничила с напряжением. Как и в каждом его слове, небольшом жесте или взгляде. — Деньжата здесь не водятся.       К этому времени лодка отошла от причала достаточно далеко, чтобы отсюда можно было увидеть ещё несколько яхт и катеров, что становятся всё меньше и меньше с каждым мгновением. — Ларри говорит, скоро будем распрямлять сети.       Из надстройки выглянула Бев и подошла к Дину. Он ей что-то сказал, но я даже не разбирал его слов. Казалось, ветер подхватывал их и развеивал, словно пепел или прах, оставляя мне лишь отголоски голоса Винчестера. Когда появился и сам Ларри, я понял, что на борту мне больше делать нечего. Посмотрев на море, поднимающееся из-за горизонта, я ушёл к мостику управления.       Здесь было не теплее, чем снаружи. Только ветер больше не продувал, и это было приятным бонусов. Я положил сумку и все свои вещи на лавку, садясь на ней так, чтобы видеть, как на палубе три человека разворачивают несколько сетей. В рыбалке я не разбирался от слова совсем, но я следил за их уверенными движениями. За движениями Дина Винчестера. Они редко перекидывались каким-то фразами. Иногда Ларри отходил в сторону, чтобы закурить очередную сигарету и, не докурив её до конца, кинуть в море. Дин Винчестер хмурился и вздыхал, иногда широко улыбаясь, пусть по лицам остальных и можно было сказать, что это не к месту. Один раз Дин повернулся к мостику и, казалось, посмотрел именно на меня, пусть за толстым стеклом и сложно было сказать, что происходит здесь, внутри надстройки. Но он смотрел так пристально, что сомневаться в том, что он меня видит, я не стал. Я раскрыл дневник и начал делать беглые заметки и записи. Прокуренная кабина управления вызывала у меня головокружение, а может, нечто другое. Иногда я поднимал голову, чтобы ещё раз посмотреть на него. Я теперь точно знал, как должен выглядеть главный герой моей книги. Он должен выглядеть, как Дин Винчестер. **** Домой я вернулся рано, ещё не было и часа дня. Я пообещал угостить всех выпивкой, и до назначенного времени у меня оставалось несколько часов. Ларри сначала назвал бар, который я не видел, да и не искал, боясь заблудиться в улицах. Не то чтобы я и впрямь боялся потеряться — по сравнению с жизнью в центре гигантской Оклахомы, Мистик для меня был едва ли как две соседних от моего района улицы. Но опаздывать я не любил, поэтому решил не испытывать судьбу и всё-таки настоял на другом месте встречи: на пабе, мимо которого я несколько раз проходил и точно знал, где он находится. Он был как раз недалеко от почты. Я сходил в душ, буквально ощущая на своей коже запах рыбы и сигарет. Я подумал о том, что было бы неплохо купить мыло — в ванне на втором этаже был только один брусок, который я использовал и для мытья рук, и для тела. Но эта мысль показалась мне слишком пижонской, расточительной. В приюте ни я, ни другие парни в нашей комнате не жаловались на точно такие же условия. Что уж там, мы даже не обращали на это внимание. Впервые за всю неделю пребывания в Мистик я решил зарядить телефон. Маленькая раскладушка несколько раз пикнула, когда я подсоединил зарядку, и, пока аккумулятор заряжался, я сел за ноутбук. Передо мной лежал раскрытый блокнот, и я списывал оттуда несколько сцен, расписывая их более детально. Вот мой бравый солдат провожает свою скрипачку до её дома. Строптивая, смелая, она говорит, дабы тот не рассчитывал на поцелуй. А он смеётся, как последний дурак, и отрицает свои намерения, отводя взгляд, этими действиями выдавая себя с головой. Мой бравый солдат курит так же много, как и Ларри. Можно сказать, он курит и за своего творца — сигарет я ни разу не пробовал, но почему-то отчётливо знаю, как их нужно описывать. Закончив с одной полноценной сценой, я решил, что на сегодня хватит. Как минимум, на данный момент. Я начал отвлекаться, всё равно поглядывая в сторону телефона, или и вовсе ловил себя на том, как далеко уходили мои мысли, а пальцы переставали печатать на клавиатуре. Я всё-таки снял телефон с зарядки, будучи уверенным, что зарядился он достаточно, чтобы я мог проверить входные звонки и несколько сообщений. Я лег на кровать, держа в руках свой телефон, и включил его. Он тут же завибрировал, оповещая о целой куче СМС. Несколько от оператора связи, несколько сообщений спама и рекламы. Два сообщения прислали мне мои разные коллеги с редакции. Они сказали, что я очень не вовремя взял отпуск и что о таком нужно предупреждать заранее. Я проигнорировал их замечания. Генри один раз позвонил и написал короткое СМС, спросив, нормально ли я добрался. Это было как раз неделю назад, как только я прибыл в Мистик. Не получив ответ от меня, Генри, наверное, позвонил своему брату и уже давно знал, что всё у меня в порядке. На это указывало то, что больше он не пытался со мной связаться — когда-то я честно сказал ему, что хочу отдохнуть от всех своих знакомых, от всей рутины, от Оклахомы, Рединга, всех тех городов, где был хоть раз в своей жизни, от грохота машин, от шумных разговоров под окнами, от суеты и самого себя, который распылился во всех этих мелочёвках жизни настолько, что сейчас мне следовало собирать частички своей личности из каждого аспекта, в котором я потерялся. Генри меня не понимал. Генри думал, что я склонен к суициду. Осталось ещё шесть звонков. Три — от людей, которых я считал близкими друзьями, хотя теперь вдруг отчётливо понял, что ни разу не вспомнил ни о ком из них. И их горечь, и расстеряность из-за моей пропажи меня абсолютно не заботили. Я никому не перезвонил и никому не ответил. Ещё три звонка были только от одного человека. Они были от той, о ком я тоже не думал целую неделю, и это казалось мне невероятно невежливым, даже грубым, а не равнодушным, как, например, с другими моими знакомыми. Раньше, ещё в Оклахоме, если я не хотел получать эмоциональный заряд от мыслей об отпуске, я думал именно о ней. Она была... Нет, представлять её образ в своей голове будет слишком банально. Слишком пошло. И я не смел в мыслях называть её имя или произносить его вслух, если в этот момент её не было рядом: это было откровенным моветоном, который я успешно избегал. «Не поминайте имя Господа всуе». Иногда, когда я был расстроен или зол, я делал это. Я говорил или думал: «Боже, какого чёрта это происходит?! Боже, почему?! Боже-боже-боже!» Это была третья заповедь из десяти, данных Моисею. Нельзя напрасно упоминать Всевышнего без надобности, во время гнева или во имя лжи. Без должного благоговения это будет считаться актом непочтительности своему Праотцу. А я нарушал эту заповедь и даже не всегда успевал за этим. И не всегда каялся. А её имя произнести не мог так же, как набожный монах, взявший множество обетов, среди которых — обет молчания. Эта заморочка казалась мне фундаментальной. Она отражала меня, она отражала моё отношение к Ней. Она тронула меня, когда мы с Ней познакомились, и с тех пор эта заморочка крепко засела в моей голове. В моём сердце. Если не будет со мной Бога, то всегда будет Она. Я не могу назвать её своей музой, но я мог бы назвать её своей спутницей. Я также знал, что она согласится быть со мной, если я осмелюсь ей это предложить. А я осмелюсь. В моей квартире в Оклахоме лежало кольцо и ждало, когда же я напишу книгу и, полный любви, и просвещения, и обретенного навсегда спокойствия, и своей личности, что я найду здесь, — уже постепенно находил, — обязательно приду к ней. А она заплачет, зажмёт ладонью губы, а потом рассмеётся и кинется мне на шею. Я обязательно на ней женюсь. А пока я боялся произносить её имя даже мысленно, будто мог нагнать этим беду и навсегда изменить наши судьбы. Как я смею подвести ту, о которой говорилось в третьей заповеди? На голосовой почте она оставила мне несколько сообщений. Я включил первое:

«Я... Я надеюсь ты не попал в какую-нибудь передрягу. Ты не берёшь трубку, и я успела немного известись, просто... Извини. О боже, извини, правда, я... я просто волнуюсь немного, ладно? В общем, перезвони».

Её неловкий смех был самым мягким из всех. Во втором сообщении она, казалось, только и делала, что произносила моё имя. Шёпотом, будто кто-то мог её подслушивать; а моё имя было для неё таким же личным, как для меня — её. Создавалось впечатление, что мы говорим по телефону, но связь прерывается, и ей приходится всё звать меня в надежде, что я вот-вот скажу: «Да? Алло? Я тебя слышу!». В конце сообщения она вздохнула и снова попросила меня перезвонить, как только у меня получится. Я словил себя на том, что улыбаюсь боязливой улыбкой. Та улыбка, которую дарят школьники своим подружкам, волнуясь, что если они улыбнутся как-то не так, то те не пойдут с ними на бал. Немного неловко, облизывая губы, часто моргая. Так улыбается бравый солдат из моей книги, когда смотрит на свою скрипачку. Бравый солдат из моей книги улыбается той же улыбкой, что и Дин Винчестер. Я резко сел на кровати, отложив телефон на тумбочку. Моя улыбка сменилась на сведённые вместе брови. Это... Дин Винчестер был определённо не тем человеком, о котором я хотел думать так спонтанно. У него были зелёные глаза. Это абсурд. Мне стоит выпить кофе или съесть что-нибудь. Или, что ещё лучше, взять воды. Да, точно. Я пью много кофе, который сушит организм. У меня, должно быть, нечто вроде обезвоживания. У него были такие зелёные глаза, что я не могу отрицать того, что уже видел такие раньше. В ушах зазвенело, будто я оказался высоко в горах. Их заложило, а шум казался невыносимым. Я тут же зажал уши руками, заранее зная, что это не поможет. Или ещё обязательно увижу. Звон прекратился так же резко, как и начался. Прошло всего несколько мгновений, но уже это оставило за собой головокружение. Я несколько раз глубоко вздохнул, закрыв глаза, чтобы прийти в себя. Что это был за приступ?! Мне уже никуда не хотелось идти. О нет, я... Я не хочу никого видеть. Я не вынесу вечер в баре с кучей незнакомцев, которые будут задавать мне вопросы, а я буду делать то же самое, создавая видимость заинтересованности в беседе. А если это часть моей личности — ненависть публичных мест? Я никогда особо не славился энтузиазмом в общении, но сейчас это и вовсе можно было приравнять к каторге. Я раскрыл глаза, всё-таки вставая с кровати. Нет, это будет бестактно — пообещать всем выпивку за мой счёт и не прийти. На негнущихся ногах я подошёл к столу. Я решил выпить стакан воды. И постараться не думать о Дине Винчестере. **** — ....и вдруг этот чёрт с разбегу мчит в воду! — Ларри расхохотался, резко поставив свою кружку пива на столик, из-за чего оно немного вылилось из стакана. Бев тоже смеялась, громко, раскатисто, специально приподнимаясь со своего места, чтобы чуть ли не со всей силы ударить Дина по плечу. Дин ёжился, хотя и улыбался. — Да не так всё было! — возражал он. — О, ну, расскажи всё со своей стороны, — подбодрила его Бев, потягивая своё пиво большими глотками. Она пила больше всех, но, кажется, абсолютно не пьянела. Хотя Ларри тоже не отставал, но выглядел так же, как и до этого. Я мог бы сказать, что он был пьян и утром, когда мы отправлялись в море, но боялся, что это окажется правдой. — Я иду по пляжу. Вижу, как какая-то девочка болтается в море, постоянно исчезает под водой или типа того. А на улице и так чертовски холодно, какой чёртов болван полезет в воду в такое время года?! Ну, я и подумал, что она топится. Бев и Ларри снова взорвались смехом. Учитывая то, с каким эмоциональным настроем Дин это рассказывал, мне становилось понятно: они уже не впервые смеются с этой истории. Наверное, это объединяет всех жителей Мистик. Они не пьянеют от пива, и их жизнь достаточно размеренная, чтобы они смаковали одну историю по многу раз. Я ради приличия хмыкнул. — Сара, местная девчонка, перепугалась, когда какой-то канзасский парень принялся вытягивать её из моря. Она ему: «Пусти меня!» – верещит на всё побережье, брыкается. Она говорит: думала, это маньяк какой-то. А он... — «У тебя всё ещё впереди, подумай о будущем и о том, как расстроятся мама с папой», — перехватил инициативу рассказа Дин, перебивая Ларри и озвучивая собственные слова. — Неизвестно, кто из них орал громче. Уже на берегу она начала закидывать недоделанного героя камнями, — широко улыбнулась Бев. — Эта стерва рассекла мне бровь, кинув какую-то стекляшку! Стекляшку! Прямо в лицо! — Меньше детей распугивать надо! — Бев повернулась ко мне, и, ухмыльнувшись, заговорчески снизив голос своего голоса, добавила: — Я тогда Сару еле от него оттащила. Дин закатил глаза. — А что ты мне предлагаешь? Не бить же мне девчонку. — Говорить разучился, да? — Бев снова посмотрела на меня. — Да он испугался больше неё, так что я не удивлена. Дин второй раз закатил глаза и сильнее откинулся на диванчик. Мы сидели по два человека: возле меня была Бев, а напротив Дин и Ларри. Дин больше ничего не сказал по этому поводу, только театрально надул губы, обижаясь так же, как обижаются малые дети — со всем драматизмом. Мы так сидели уже час. Мне было нечего рассказать — все мои истории были достаточно личными, чтобы я держал их при себе. Поэтому я выступал хорошим слушателем, редко комментируя, не слишком громко или наигранно смеясь и заказывая ещё пиво. Никто не был против. В какой-то момент я снова вернулся к истории знакомства Бев и Дина. Один вопрос так и остался для меня открытым, и найти ответ самостоятельно я не мог. А мне нравилось прокручивать у себя в голове все разговоры, которые я считал увлекательными. И не нравилось, когда я находил в них проплешины. — А что с Сарой? Почему она была в море? Середина сентября же была, по-моему. Холодновато. Беверли пожала плечами, будто для неё такие факторы, как пятнадцать градусов воздуха и меньше десяти градусов температуры воды, вообще были мелочью. — Туристический сезон закончился. А туристы так часто теряют какие-то безделушки в море, что грех не поиграть в поиски сокровищ, — для меня это звучало и логично, и дико одновременно. Хотя осознавать, что кто-то делает море чище от мусора, было невероятно приятно. — А что насчёт Сары, так она после того случая пошла домой, успокоилась и на следующий день снова пошла на пляж. Всё хорошо. Она моя сестра младшая. Ого. Неожиданное родство Бев с той «спасённой» Дином девочкой было достаточно внезапным, чтобы моё лицо исказилось от искреннего удивления. Но уже через мгновение я решил озвучить то, о чём подумал сегодня утром, в первые же секунды разговора с Бев: — Я знал, что у тебя должны быть братья или сестры. Обязательно младшие. Отсюда, конечно же, исходила и та уверенность, что всегда присуща старшим детям в семье. Старшие дети привыкли брать ответственность во всём, даже если их об этом не просят, особенно тогда, когда эти обязанности вдруг оказываются на их плечах под натиском родителей. В Приюте Святой Марии мы не были особенно дружны друг с другом, но и никогда не враждовали. В любом случае, даже в последний год до своего совершеннолетия я не был ни для кого фигурой «старшего брата». Бев слабо пихнула меня плечом, заметив, что я снова ухожу в себя и свои мысли. — О, ну да, наш писатель знает всё и обо всех. Я ответил ей такой же усмешкой: — Ну конечно же. А как бы ещё я писал книгу, не замечай я детали? Я также замечал, как дёргались губы Дина, складываясь в нервную беглую улыбку, всё то время, что мы с Бев говорили о детях. Наверное, даже я, не преуспевший в искусстве таинства и скрытности, и то транслировал менее красноречивые невербальные сигналы. Прошёл ещё час, прежде чем в бар завалились несколько мужчин старшего возраста. Они громко о чём-то переговаривались и заказывали выпивки больше, чем я пил за всю свою жизнь. В Мистик все были друг другу знакомыми и друзьями — для меня четыре тысячи людей звучало так невероятно мало. Можно ли запомнить четыре тысячи имён? Я был уверен, что да. Те мужчины кивнули Беверли и махнули Ларри рукой. Это был тот самый неловкий момент, когда с твоими знакомыми здороваются люди, которых ты не знаешь. Нужно им помахать? Поздороваться? Дин, казалось, не обращал на них никакого внимания. Я решил делать то же самое. Ларри, как и ожидалось, ушел к ним, перед этим поблагодарив меня за пару кружек пива. Не знаю, был ли он хмельным, когда предлагал мне без каких-либо стеснений обращаться к нему, если я захочу повторить выезд в море, как этим утром, но я учтиво отказался. — Сколько вы ещё планируете здесь сидеть? На самом деле, это был тот вопрос, которым задавался я сам. Но я не мог высказать его: это казалось слишком торопливым и нечестным. Будто мне неприятно находится в компании Дина и Бев. У Бев не было таких предрассудков, и из её уст это не звучало так невежливо, как могло бы прозвучать из моих. — А у тебя ещё какие-то планы? — Дин поиграл бровями, снова прикладываясь к своему алкоголю. — У меня пятилетний ребёнок в доме с пятнадцатилетним подростком, — осадила она Дина, и он тут вскинул руки в жесте капитуляции. Не впервые говорит подобное. Не впервые нарывается. Я был уверен, что Бев не стала бы давать по носу такому человеку, как Дин; смотря на него этим вечером, я задавался вопросом: а можно ли ему вообще быть в баре? Но вместе с тем Бев могла быть убедительной. Я понял, что пятнадцатилетний подросток — Сара. Насчёт ребенка или насчёт родителей Сары я не стал уточнять и не стал никак реагировать. Резкость в голосе Бев давала понять: она уже наслушалась слишком много «уточнений» и увидела достаточно «реакций», дабы не давать никому и шанса завести разговор на эти темы. — И, эй, писатель, — Бев почему-то нравилось звать меня так. Наверное, это своеобразная кличка для своих. Для местных. Чтобы обсуждение сплетен становилось понятнее. Как, в таком случае, прозвали Дина? Ответ нашелся сам собой: «Герой недоделанный». Я посмотрел на Бев. — Ты говорил, у тебя термос тепло не держит. Можем как-то встретиться, я свой принесу. Я покачал головой, пытаясь понять, кому бы пришло в голову запоминать такие мелочи. А говорил я только мелочами. А говорил я только этой поездкой, едва ли не избегая всех вопросов о всей моей жизни до Мистик. — Да что ты, не нужно... Я пытался протестовать. Мне абсолютно не хотелось заводить здесь тесных контактов. Или даже просто знакомств. Я был не против выпить один раз в баре и поздороваться где-нибудь на улице, если мы случайно пересечёмся, когда я буду идти от пляжа до супермаркета и к дому Тима. Но не больше. Наверное, протестовал я слабо. — Нет, правда, — настаивала она, — загляни как-нибудь. Видел сувенирную лавку у Сайренсов? Нужно повернуть налево, пройти к центру города. Там будет музей. Поворот направо и до конца улицы. Я там живу. Я всё-таки кивнул, хотя в мои планы всё ещё не входило знакомиться с кем-то поближе. Но я был вежлив достаточно, чтобы знать, когда вовремя нужно слукавить. — Была рада знакомству, — она встала с диванчика и улыбнулась мне. Её улыбка стала немного другой, но ни на йоту не холоднее, когда она посмотрела на Дина. — До Ларри. — До Ларри, — приподнял он стакан с пивом, отсалютовал ей. Это было странное локальное прощание, смысл которого я бы, возможно, и понял, если бы выпил чуть меньше. Беверли ушла из бара. Я смотрел ей вслед, а потом на закрытую дверь заведения, будто ожидая, что она вот-вот откроется. Я редко ходил в такие места. Но когда выпадала возможность, то я часто смотрел на оживлённую улицу, которую было видно, ведь дверь в барах Оклахомы никогда не закрывались. Должно быть, это было связано с вечным потоком людей, которые заходили в эти самые двери и выходили из них так часто, что дёргай их постоянно — и они бы давно слетели с петель. В Мистик иначе. Людей в баре две с половиной компании. Одинокая женщина в углу, напившаяся ещё до того, как мы сюда пришли. Группа рыбаков. И я с Дином Винчестером. Я посмотрел на него. Он даже пил, как мой бравый солдат из книги. Я улыбнулся этой мысли, тут же опустив взгляд в пол. — Бев хорошая, — вдруг заговорил он. «Бев хорошая». Это звучало так наивно, что хотелось попросить Дина показать мне свой паспорт. Мне, а потом бармену. — Да и она не на многое надеется, — мне казалось, будто Дин пытается набить ей цену. Вряд ли она его об этом просила. Герой недоделанный. — У меня уже кое-кто есть. Я не был уверен, что и впрямь сказал это. Это был первый раз, когда я заговорил о себе с собственной инициативы. Дин был удивлён не меньше меня. Его брови поползли вверх. — И насколько всё серьёзно? Уже не имело смысла идти в обратном направлении. Я сам заговорил об этом. — Я женюсь на ней, когда закончу здесь. Мне нравилось, как это звучало из моих уст. Она заслуживала свадьбы. Она... она не всегда вызывала улыбку на моих губах, но она заставляла моё сердце биться точными, сильными и уверенными ударами. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Это было единожды, когда мы были с ней вместе. А после её голова лежала на моей груди, и она вдруг тихо рассмеялась. Она сказала, что мой пульс абсолютно спокоен, не учащён, не сбитый. Ей это показалось забавным. А мне — самым честным признанием. Дин кивнул. — Рад за тебя, — его улыбка была менее искренней, чем улыбка Бев. У Дина так всегда. Всё то же веселье, граничащее с напряжением, которое было первым, что можно было заметить при знакомстве с ним. Ни разу за этот вечер я бы не смог сказать точно, за какие слова он мог бы кинуться на меня с кулаками, а после каких — рассмеяться. Казалось, реакция Дина была настолько же непредсказуемой, как полёт пассажирского самолёта с одним работающим двигателем и без пилотов внутри. Когда я допивал своё пиво, Дин пристально смотрел на меня, чуть сведя брови. Мне показалось это странным, но я не придал этому значения. Иногда я тоже пялился на него. Мы не сказали друг другу ни слова, когда я заплатил за выпивку и мы вышли из бара. К этому времени Ларри всё же развеял мои домыслы о непьянеющих местных жителях, и распевал какие-то песни вместе со своими приятелями. Ни я, ни Дин с ним не попрощались. На улице было свежо. Даже холодно. Но оказаться здесь было так приятно, что я даже прикрыл глаза, наконец вдыхая чистый воздух, а не перегар и сигаретный смрад. Господи, как же жаль, что двери в бар в Мистик были закрыты. — Не привык к таким местам? — в голосе Дина звучала усмешка. Звучал вызов, присущий всем бруталам. Точно что услышать: «Слабо назвать математичку сукой?» от старшеклассника, по которому тащатся все девчонки в твоём классе. То самое: «Не проверим кто здесь сильнее, мужик?» на дрянной заправке, когда случайно задел локтем какую-то девушку, а её парень тут же взъелся, будто своим локтем ты пытался её убить или изнасиловать. Я не привык считать, что моя ценность, моя смелость, мужество или что-то в таком роде измеряется такими мелочами. Тем более, что считал я себя скорее пассивным прожигателем жизни, чем тем, кто хватается за всё и сразу. Я поглубже вдохнул во второй раз. — Ага. Дина это рассмешило. Он хмыкнул. Будто он сам имел возможность «привыкнуть к таким местам». Несколько секунд мы молчали, прежде чем я решил, что пора идти домой. Я был вымотан и немного пьян. Я пил редко, но свою норму алкоголя знал. Я не был пьян, чтобы шататься или лезть на крышу в поисках приключений. Я был пьян, чтобы тяжело вздыхать, говорить что-то, что кажется невероятным важным в этот момент, и хотеть спать. — Прощай, Дин, — посмотрел я на него и хотел было уже сделать шаг в сторону дома Тима, как Дин подошёл ближе и схватил меня за запястье. Останавливая. Я опустил взгляд на его руку. На одном его пальце, на указательном, был перстень. Сегодня утром, когда он помогал собирать мне вещи с палубы, на нем кольца не было. Хотя кто станет надевать украшения на работу? Уж тем более, когда речь идёт о чем-то подобном — кольцо выглядело старым. Серебряным. — Что ты делаешь? — нахмурился я. Дин и сам посмотрел на свою хватку на моей руке и вдруг отпустил меня. А после и отстранился вовсе. Он чуть приподнял плечи, будто хотел пожать ими, но понял, что это будет слишком слабым объяснением. Я был недостаточно пьян, чтобы мне этого хватило. — Я просто... — он замолчал. Я заметил, что кожаная куртка на нём была ему велика. Чуть больше в плечах, из-за чего рукава достигали ладоней. Но она была потёртая, старая. Отцовская. Но как подарок она не выглядела, да и трепет к ней у Дина был слишком злым: в баре он её снял и кинул в угол диванчика, с которого та упала, но он поднял её не сразу, даже когда заметил. А когда поднял, то всё равно обтрусил, смотря критическим взглядом, будто боялся новых царапин на ней. Да, точно не подарок, точно не: «Можешь взять, если хочешь», точно не: «Я подумал, тебе она может понравиться». Я бы мог сделать ставку на то, что Дин вытащил её чуть ли не из мусорки, когда его отец решил, что она ему уже не нужна, но не предложил своему сыну. Отсюда и злой трепет. — «Ты просто» что? — Мы с тобой нигде не встречались? — наконец, сказал Дин хоть что-то. Я задумался на мгновение, хотя и так знал, что нет. Я бы запомнил. Мне вдруг показалось, что во взгляде Дина промелькнуло нечто такое же, что и тогда на палубе. Что-то тяжёлое и тёмное, как тучи перед грозой. Что-то взрослое. Что-то болезненное. Что-то... Он сам, только позже. Он сам, только через много лет. Но нет. Я ошибся. — Нет, это вряд ли. Дин кивнул. Мы снова застыли в тишине. — Чёрт, да ты... — Дин вздохнул, словно его сковывал скудный словарный запас. — Ты что, не чувствуешь это сраное... да блять, не знаю, притяжение? А это уже было ближе к правде. Хотя... Я много раз слышал истории, когда художники вдруг встречали людей, которых придумали и нарисовали из своей головы. Придумывая своего бравого солдата, я вложил ему некоторые привычки и элементы внешности, которые сбегались с Дином. Да, сегодня утром меня это поразило, но в конце концов ничего мистического я в этом не видел. — Нет, я бы так не сказал. Дин смотрел на меня хмурым взглядом а потом... — Да не пизди! Я фыркнул и покачал головой. — Ладно, хорошо, — я поднял руку точно так же, как когда Дин «защищался» от Бев. — Дин, что за «сраное» притяжение ты чувствуешь? Дин цокнул языком. — Чёрт возьми, не надо играть во мной в эти игры, — а вот и то напряжение, которое душит Дина каждое мгновение его жизни. Теперь оно начинало струиться и сквозь него. — Откуда мне знать? — Может, я просто напомнил тебе кого-то. — Ага, ученика религиозной гимназии. Его ответ меня не впечатлил. А ещё мне не понравилось, что насмешливое определение «религиозная гимназия» было так близко к «приют при церкви». Я смотрел на Дина какое-то время, а потом наигранно разочарованно вздохнул. — Мы можем встретиться позже. Я знал, что от Бев можно было отделаться. Она была достаточно стойкой, чтобы не цепляться за каждого проходимца. А Дин не был. Я думал о том, что он потерял слишком много уже сейчас, будучи таким молодым. Я думал о том, что это для него лишь начало долгого и нескончаемого пути. Алкоголь дарил мне излишнюю тягу к философии. Дин счастливо улыбнулся. Улыбка была по-драгоценному открытой. — Да, окей, — он похлопал меня по плечу. — Не спекись, старпёр! Он ушел в своём направлении, а я направился в дом Тима. Была ночь, когда я упал в свою постель. В темноте с закрытым окном и выключенным светом я ещё несколько раз прослушал голосовые сообщения от Неё. Но мои мысли всё время уносились к другому человеку. Я поблагодарил Господа за этот день. За пейзажи, что я увидел. За весёлый вечер в баре. За приятную компанию. За то, как легко мне давалось писать книгу и какие замечательные элементы истории возникали в моей голове, когда я был так увлечён. Я поблагодарил Господа за те голосовые сообщения и за то, что Она меня правда ждёт. И за встречу с Дином. Не знаю, было ли это связано с тем, что я нашёл живой прототип своего персонажа, или с чем-то ещё, что я понять был не в состоянии, но каждый раз, переключаясь на что-то другое, я всё равно возвращался к Дину Винчестеру. ****