За горизонт

Я просыпаюсь. Мои веки медленно открываются, словно залитые свинцом. Моя голова кажется тяжелой, глупой и бесполезной. Во рту стоит неприятная горечь от которой я слабо морщусь. Неужели похмелье? Я не могу вспомнить, чтобы вчера пил. Да и какой повод? Вроде бы ни праздников, ни что-то, что могло бы стать предвестником "весёлого" вечера, не было. Я заставляю себя несколько раз моргнуть, пытаясь тем самым востановить своё затуманенное зрение. Где-то сбоку на меня светит солнце своими мягкими, не такими резкими как летом, лучами. Я поддаюсь соблазну и снова закрываю глаза, впадая обратно в теплое и обвивающее меня со всех сторон небытие. Я будто даже проваливаюсь куда-то — моё тело тяжёлое и лёгкое одновременно, а пространство вокруг податливое и манящее своей способностью затягивать. Это и есть рай? Очень странная мысль. Будто даже не... не в тему, что-ли. Она возникает, но тут же пропадает, и моя голова вновь кажется пустой и беззаботной. Мне нравится это чувство. Благословенное безмятежье. Но стоит пройти нескольким секундам, как в голову вновь приходит кое-что, всплывшее из предыдущей мысли о рае: «Наверное, я был бы не против, выгляди и ощущайся он именно так, как прямо сейчас». Я не знаю, сколько проходит времени. По ощущениям не больше двух или трёх минут. Рай... Почему именно это? Почему просыпаясь с похмелья, я вдруг решил подумать о чем-то настолько набожном? Обычно, я испытываю стыд или неловкость, думая о вере, когда делаю что-то не очень хорошее. А похмелье это и есть "не очень хорошее" последствие, "не очень хорошего" поведения. Но... Я резко сажусь на постели. Моим глазам физически больно смотреть по сторонам из-за света, который кажется испепеляюще ярким. Но я оглядываюсь так быстро, словно от этого могла бы зависеть моя жизнь. А она и впрямь зависит. О Господи. Я всё помню. Что с Дином? Где Кастиэль? Всё в порядке? Он смог спасти его, как и обещал? Мои зрение наконец фокусируется. Я опускаю свой взгляд на руки, и смотрю на них с неверием, не до конца уверенный, что тело всё ещё моё, и всё ещё подчиняется именно мне. Я отдаю своей ладони сжаться в кулак и это происходит в ту же секунду, хотя мне и кажется это... Неестественным. Словно я не до конца вернул себе свои законные умения. Я делаю глубокий вздох. Моя грудь поднимается и опускается. Лёгкие наполняются кислородом и также резко, как я его втянул, выталкивают его наружу. Зря я делаю это так быстро — на меня тут же обрушается лёгкое головокружение. Переферическим зрением я замечаю... Зелёную стену. Я вдруг начинаю обращать своё внимание на всё то, что меня окружает. Я сижу на кровати. Край одеяла свисает, грозя упасть на пол. Стены выполнены в двух цветах: молочный и мягкий оттенок зелёного. Я сглатываю. С зелёным у меня стойко ассоциируется Дин. Я поднимаюсь на ноги, и они немного ватные, но это чувство проходит довольно быстро — я делаю всего два шага, и уже чувствую себя куда увереннее, чем до этого. Головокружение также успевает сойти на нет. Я останавливаюсь около комода. На нём лёжат несколько украшений, а также стоят фотографии. Одна из них старая, но она в рамочке — обнимающиеся мужчина и женщина, а возле них смеющаяся девочка лет семи. На второй же фотографии, та, что не вставлена в рамку, стою я. У меня немного неловкая улыбка, а голова наклонена в сторону, а рядом стоит она. Амелия. Я был в её доме лишь несколько раз, но эту спальню мог бы узнать из тысячи. Я чувствую себя отнюдь не так хорошо, как десять минут тому назад. Холодный пол пронзает мои босые стопы маленькими иголками. Я ничего не понимаю. Я дизеориентирован. Я ощущаю себя голым, хотя на мне футболка и бельё. Я ощущаю себя неправильно. Дверь прикрыта, но не до конца. Я могу слышать доносящийся из глубины квартиры Амелии небрежный, но не мешающий шум — гремление посудой, кипение чайника, слабая, может даже поставленная на минимум музыка из радио. Я выхожу из комнаты. Я почему-то пытаюсь идти тихо, словно меня можно в чем-то обвинить или поймать на горячем. Я останавливаюсь возле кухни. Амелия стоит около плиты, помешивая шипящую яичницу в сковороде. Она совсем немного пританцовывает — качает головой, стучит короткими ногтями по столешнице, иногда двигает плечами. Её губы шевелятся, но, кажется, ничего так и не слетает с них. Она улыбается. А когда подняв взгляд, и заметив меня, эта улыбка ставится ещё шире. Я смотрю прямо на неё, и понимаю, что только сейчас могу узнать каково это: свободно дышать. Облегчение заполняет меня целиком. — Извини, я знаю, что у тебя работа, — Амелия тут же начала объясняться, выглядя извиняюшейся но не пристыженной. — Но я решила, что один раз ты всё же можешь опоздать. Ты всегда очень пунктуален, и за одну оплошность тебе вряд ли что-либо скажут. Моё удивление усиливается. Я свожу брови, пытаясь найти в её словах хоть что-то, что поможет мне. Объяснит мне происходящее. Но ничего нет. — Ты какой-то бледный, — уже тише, с меньшим энтузиазмом, говорит Амелия. — Всё в порядке? Я быстро киваю, а после пытаюсь изобразить улыбку. Выглядит неубедительно, не правдоподобно. Я и сам это знаю. Я чувствую на себе её обеспокоенный взгляд. Вот бы найти способ спросить у неё следующее так, чтобы она не разволновалась ещё больше. К сожалению, у меня абсолютно нет других идей, кроме как после минутного молчания выдать: — А... Какой сегодня день? Теперь уже хмурится Амелия. Она выдерживает мгновение паузы, ища на моём лице хоть что-то, за что она могла бы зацепиться, дабы убедиться, что я в своём уме. Я покашливаю в кулак. Нужно было бы выглядеть более расслабленным. Словно я запутался в рабочих днях, но... Но прямо сейчас, я выгляжу настолько же сконфуженным, насколько и перепугавшаяся моим вопросом Амелия. — 15 октября, — в конечном итоге отвечает женщина, выключая плиту и отставляя сковороду на другую, не горячую конфорку. Пятнадцатое октября. Я делаю маленький, резкий вздох. Это... Это именно тот день, когда я выехал в Мистик. В десять утра этого утра мой автобус должен был отправиться в Ноксвилл, где после одной ночи в мотеле, я бы направился дальше. Я чувствую себя так, словно моё сердце вот-вот выпрыгнет из груди. Я разворачиваюсь и выхожу из кухни, слыша за собой тихие шаги Амелии, которая, конечно же, идёт за мной. Уже в коридоре я замираю на месте, выискивая взглядом свой плащ. Он висит на вешалке вместе с чёрным пальто Амелии и её же более теплой курточки. Я подхожу к нашим с ней вещам. — Что ты делаешь? — с подозрением начинает Амелия. Не оборачиваясь, я пожимаю плечами: — Я... Мне просто нужно кое-что проверить, — с этими словами я начинаю рыться в карманах своего бежевого тренча. В кармане чеки столетней давности, размокшие бумажки, по которым ничего невозможно понять, монеты, одна однодолларовая купюра, и всякой мусор-мусор-мусор словно это... Словно... Словно ничего не было. Я залезаю рукой в карман с другой стороны и... И я достаю фотографии. Их всего несколько. В основном лишь те, что я сделал... Что я сделаю лишь через неделю. На корабле Ларри. Когда впервые встретил Дина Винчестера. Мне вдруг становится физически больно, что это единственное, что у меня осталось за те полмесяца, которые я прожил. Господи, у меня будто украли целую жизнь. Моя хватка на этих фотографиях настолько крепкая, что мне кажется, будто я могу их испортить. Они ничего не значат, и они выглядят так, словно это обычные, купленные в сувенирном магазинчике карточки с морем — ни меня, ни другого человека в кадре. Но я то знаю, насколько они важны. Нет, я не схожу с ума! Я вдруг смотрю на весь свой плащ. Он грязный. Потрёпанный. Намного хуже, чем был пятнадцатого октября в.. в прошлый раз. От него пахнет землёй а ещё морем так сильно, что неугомонное желание прижаться к рукавам носом разрастается с каждым мгновением. Я смотрю на один из рукавов и среди разводов замечаю ещё и кровь. Точно. Я зажимал свой кровоточащий нос, в один из тех моментов, когда головная боль и... И попытки Кастиэля говорить со мной были невыносимыми. Это произошло когда я сидел в машине, а Дин был в той хижине в лесу. Я провожу пальцем по этим навсегда впечатавшимся в ткань пятнам. — Джимми, — вздыхает Амелия. Я слышу, как она подходит ко мне со спины неуверенно, словно подкрадываясь к зверю. Проходит мгновение, и её руки обвивают меня за талию сзади, и она прижимается ко мне всем своим телом. Я делаю тоже самое — я тяжело вздыхаю. Я разворачиваюсь в её руках, нежно держа Амелию в объятиях. Я смотрю в её карие глаза, что полны беспокойства. Улыбнувшись, на этот раз моя улыбка больше не кажется жалкой пародией, не кажется трюком, чтобы успокоить мою любимую женщину, или чтобы отмахнуться от неё. Её касания — самое желанное из всего, что я получаю за все те дни, которых больше не существует и не существовало для этого мира никогда. — Мне приснился очень долгий сон. Мне казалось, будто я уже несколько раз просыпался, — объясняю я. Мне не нравится врать, но неправды в этом немного. Амелия немного сомневается, но всё же верит. Это читается в том, как она тихо фыркает и качает головой. — Это был хороший сон? — она намного расслабляется. Я задумываюсь на секунду, но в конце концов кивают. — Да. Хороший. Она цокает языком и закатывает глаза, словно я зря её поволновал. Она выпускает меня из объятий, и теперь внимательно смотрит на те фотографии, что я всё ещё держу. — Я очень впечатлился ими. Вот мне и приснилось... столько всего, — чувствуя её вопрос, спешу объясниться я. Она сжимает мою другую, свободную руку. — Расскажешь за завтраком, — она опять не намерена спрашивать, но на этот раз, Амелия просто ставит мне это как данность. — Идём, пока не остыло. И с этими словами Амелия тянет меня на кухню. Я поддаюсь ей, иду следом, хотя и вздыхаю раздражённо, словно мне это не нравится. Всё вдруг становится очень просто и понятно. Запах свежей яичницы, парфюма Амелии, её шампуня и её крема для рук окружает меня. Но где-то на фоне, не совсем рядом, а будто за стеклом, или за экраном, я почему-то улавливаю отголоски чего-то ещё. Чего-то спрятанного от всего остального, скрытого от человеческих глаз. Второстепенный запах морского, солёного брыза, и слабый запах железа. Я не волнуюсь за Дина, точно зная, что теперь с ним всё будет в порядке. Мне впервые не важен мой отец — что бы он подумал, или что бы сказал обо мне. Кастиэль... Он назвал меня избранным, а после извинился за всё — головные боли, головокружение, тошнота и бессонница а также тот докучающий шум в голове. Наверное, всё это было очень важно. Важнее, чем я когда-либо смогу понять. Амелия смеётся, когда я рассказываю ей о жуткой маленькой комнатушке и пошарпанной ванной комнате, где-то далеко, где-то в тесном городке у побережья, у ворчливого мужчины, у которого есть лишь кошка и слабая озлобленность на весь мир. Нет. Я не должен желать уйти разумом от тела, от действительности. Будет намного разумнее, а теперь ещё и предпочтительнее, остаться здесь. С Амелией, со знанием, что всё то, что произошло за полмесяца хранится лишь в моей памяти, с пониманием того, что всех тех людей я не встретил и теперь уже вряд ли встречу, с новым осознание своих ошибок, своих действий, и себя в целом. С высшим познанием, о котором мечтают миллионы и миллиарды — все мои молитвы были и будут услышаны, а все те, кому я молился — и впрямь существуют. Нет. Я не хочу выстраивать в себе эти границы и взращивать стены. Я не хочу искать всем оправдания. Я не хочу избавляться ни от своей трусости, ни от своей способности глубоко любить и отчаянно жертвовать. Я не хочу оставлять за горизонтом ни одну из граней своей бескрайней личности. И вы тоже не должны этого хотеть.