За горизонт

Штат Миссури. 20 ноября, 2009 года. — Мы найдём другой способ. — Нет другого способа, — жёстко обрывает Дин. В его голосе нет ни малейшего сомнения, ни проблеска надежды где-то глубоко в душе, чтобы Кастиэль имел право сказать что-то на этот счёт. Дин был прав, но легче от этого не становилось никому из них. Правда редко бывала приятной, но в этот самый день она была ещё и невыносимой. В маленькой комнатке убогого мотеля температура намного ниже той, что люди считают комфортной. Слабая лампа излучает рассеянный свет. На улице давно стемнело. Дин, разрывая свою и так истерзанную адом душу, сделал один единственный выстрелил. Кастиэль перенёс их в Импалу, и её мотор двинулся с такой скоростью, с которой ещё никогда до этого не справлялся, хотя казалось бы стремиться было некуда. Кастиэль мог бы перенести их в любое другое место — на самую высокую точку света или на дно Марианской впадины. Кас мог бы выбрать более далёкое место, безопасное. Более тёплое, ведь прямо сейчас, скользя взглядом по телу Дина, Кастиэль не может не замечать мелкую дрожь, которая начинается в его плечах, и заканчивается в кончиках пальцев, что Дин сжимает в кулаки. Кастиэль непременно желает улететь отсюда, переместить себя и Дина. Нужно бы вернуться к Бобби и рассказать всё, что произошло. Но это означало бы оставить Импалу там. А Дин ни за чтобы не смог туда вернуться, пусть это и означало бы расстаться с машиной семьи навсегда, а значит это лишь станет причиной очередных обвинений в сторону Кастиэля. Сделай Кастиэль манёвр покрупнее, побольше, такой, как кричал ему здравый рассудок, и Дин бы возненавидел за то, что Кас лишил его возможности сделать хоть что-то стоящее за этот вечер. Пусть это и означает «жать на газ автомобиля, нарушая все возможные правила дорожного движения». И Кастиэль, конечно же, выбирает тот путь, который оценит Дин. Поступает так, чтобы дать Дину чувство хоть какого-то контроля. После того, что произошло, Дину это просто необходимо. Глупые люди. Паттерны в их головах так легко задеть, что не сделать это приравнивается к чуду. Но Кастиэль старается. И у него даже получается – хотя далеко не всегда. Но кое-что абсолютно ясно, с какой стороны не глянь: Кастиэль щадит Дина. Всегда щадил, и, наверное, всегда будет. Последняя мысль была настолько частой у Кастиэля, что больше не пугает его. Наоборот — дарит нечто, похожее на смирение. Дина тем временем мутит. Он успел умыться ледяной водой и открыть все окна, не беспокоясь о сквозняках. В комнате буквально завывает ветер. Дин уже обошел мотельный номер вдоль и поперек, и теперь просто стоит посреди комнаты, смотря куда угодно, но не на Каса. Дин не выглядит потерянным. Не выглядит шокированным, поражённым. Даже разочарования в уголках его глаз, постоянно скапливающихся именно там, Кастиэль не видит. Дин собран как никогда прежде. Его спина ровная, руки опущены по шву и всё также сжаты. Шея немного вытянута вперёд, словно он подставляется под удар, лишь непонятно от кого он его ожидает. Привычная злость, заложенная в самой сути Дина Винчестера, всё также при нём. Но она скрыта где-то под кожей, захоронена в костном мозге на века, как бы иногда и не казалось, что ярость в нём вдруг исчезла. Но Дин, да и только Кас, наверное, знает — никогда этот перманентный праведный гнев не уйдёт. Максимум — заляжет на дно. Также, как и уставшая, выцветшая грусть во взгляде. На всё это есть причины. На всё то, каким Дин был и каким есть сейчас. И в особенности то, каким ему ещё предстоит стать. Дин сжимает челюсть ещё сильнее, буквально заставив себя держать глаза открытыми, и сосредоточиться на том, что он видит перед собой. Если он позволит себе хоть на мгновение отвлечься на что-то помимо физического, помимо земного и материального, то больше он никогда не сможет вернуть себе самообладание. Любая, даже мимолётная мысль о будущем разгорается в Дине сухим, неприятным жжением в груди. Как противный, дверной скрип — он не причиняет боль напрямую, но слух режет не хуже ножа. Как он оказался здесь? Дин знает. Очень хорошо. Он знает каждый шаг, который сделал, дабы оказаться конкретно здесь. Он может даже назвать их — дни, месяца, года. Десятилетия, что привели его к этому мгновению. Дин Винчестер был охотником с четырёх лет. Дин Винчестер держал в руках такое количество оружия, что никогда даже не пытался посчитать — всё равно бы не смог. Дин Винчестер стрелял в головы многих тварей, пусть иногда это и было бессмысленно. Стрелял в оборотней, вампиров, сирен, призраков, демонам. В монстров, если говорить обобщенно. Несколько часов назад Дин Винчестер выстрелил в голову своего брата. Глаза Сэма остались открытыми, но на мгновение потеряли любой блеск осознанности. Ещё мгновение он стоял на земле, а потом упал вперёд. Сначала он рухнул на колени, а после растянулся всем своим большим, высоким и длинным телом на желтеющей траве. Большим, высоким, и длинным телом... Дин помнит те времена, когда Сэм, будучи нескладным и долговязым подростком, считал своим долгом врезаться в каждый дверной косяк, скинуть случайно вазу, задев ту локтем, или стукнутся слом о слишком низко висящую полку. Дин тогда закатывал глаза, или и вовсе откровенно смеялся, а Сэм бросал в него обиженное "Придурок", и дуясь, растирал ушибленное место. Несколько часов назад было так темно, что Дин не видел крови, что должна была разлиться вокруг простреленной головы Сэма. Дин всё оставался стоять. Смотрел на тело брата, пока кольт не выпал из рук, а потом сделал маленький, шаткий шаг вперёд. Хотя, со стороны это выглядело так, будто у него просто подкосились ноги. Ещё пару лет назад, Дин держал оседающего на пол Сэма в объятиях, прижимал к себе, шептал что-то о том, что всё наладится, и зажимал его сквозную рану рукой, точно зная, что он вот-вот умрёт. Сэм тогда даже ничего не сказал. Не было последних слов, долгих прощаний, просьб, чтобы Дин жил долго и счастливо. Джейку, одному из "одарённых" детей понадобился всего лишь нож, и всего лишь один сильный, подлый удар в спину, чтобы убить Сэма Винчестера. Это произошло почти три года назад, и тогда Дин, ни секунды не размышляя, глядя на стремительно остывающее тело брата, которое они с Бобби перетащили к нему домой, заключил сделку и продал свою душу. Дин отдавал Сэму всё, что мог, лишь бы иметь малейшую уверенность, что его жизнь, в отличие от жизни Дина, будет лучше. Как в глубоком, сереющим в воспоминаниях детстве, Дин без колебаний отдавал Сэму свой ужин, так и до сих пор каждый ебанный день был для него определенной жертвой. Каждый новый день имел для Дина свою цену, и он был готов платить всем. Готов был платить собой, если приходилось. Почти три года назад Дин отдал свою душу за спасение Сэма, и это решение улеглось в его голове аксиомой так быстро и так просто, что Дин не чувствовал в себе ни мук перед смирением, ни сомнений в правильности, ни тяжести пустоты на месте души в своём теле с тех самых пор, хотя даже сделка ещё не была заключена, и её термин, уж подавно, не истёк. А несколько часов назад его рука не дрогнула перед выстрелом. — Будь проклят этот сранный Сэмюэль Кольт, со своей сранной пушкой, — Дин не чувствует, как говорит. Не чувствует напряжение в челюсти, или движений мускул лица. Просто злые, даже обиженные слова, вдруг льются из него. Из самого его чёрного, давно начавшего своё разложение, сердца. — Нашёл чем блять гордиться. "Мой кольт может убить кого угодно", чёрта с два. Пользы как от обычного револьвера с выцарапанными пентаграммами на пулях. — Нам надо найти оставшиеся кольца всадников, как сказал Гавриил. Кастиэль знает, что всё плохо. Даже хуже, чем плохо. Гредёт апокалипсис, а единственное реальное оружие, которое могло бы хоть как-то помочь, оказалось блефом. Неточной трактовкой создателя. Переоценной пустышкой. — О, и что нам это даст?! — Дин усмехается. Когда он смотрит на Кастиэля, его взгляд буквально искрится. — «Люцифер, зайди вон в тот вольер и не шевелись, мы сейчас тебя в нём запечатаем»?! — Я перебираю возможные варианты, — зарождается раздражение в Кастиэле. — Ты не делаешь ничего полезного! Как и все вокруг! Как каждый из нас! — Дин раскидывает руки, обводит ими комнату, словно здесь стоит кто-то помимо их двоих. — Наши дни сочтены, а мы носимся, словно можем это изменить, хотя не приблизились к решению ни на один грёбаный шаг! Дин истерит. Он оглядывается, в его глазах блестят слёзы, он кричит так, что Кастиэль не сомневается, что каждый житель мотеля теперь оповещен о Люцифере и апокалипсисе. Сам же Кастиэль остаётся стоически холодным. Его опущенные плечи, ровное дыхание, почти отсутствующее моргание можно счесть за издёвку над Дином. Наверное, именно так Дин и видит мир — враждебно. Где каждый, так или иначе, делает всё дабы задеть его. Эта черта Дина объяснима всем контекстом его жизни. Но факт остаётся фактом: Кастиэль не мечется из стороны в сторону как Дин, но именно он понимает всю тяжесть их сегодняшнего проигрыша. Ещё тогда, долгие дни и даже недели назад, Кастиэль не понимал, почему Дин и Сэм вдруг отдалились друг от друга. Эти людские связи были так сложны, что иногда Кастиэль даже и не пытался их понять. Он был молчаливым наблюдателем. Внимательным слушателем. И за эти недели кое что он всё же понял. А именно психологию восприятия Дина. Его самого целиком. Оказывает, на нежелание Дина общаться с Сэмом было так много причин, что и половина из них не была для Кастиэля очевидна. Дело было не только в использовании демонской крови Сэмом, и не в его снятии последней печати, после которой Люцифер оказался на свободе. Дело было в глубокой обиде, в отторжении, в чувстве покинутости и неоправданном предательстве. А ещё, должно быть больше всего, в желании защитить. Как легко Дин выстраивал свои приоритеты. И какими же иррациональными они могли быть. Ведь конкретно последнее чувство толкало Дина всё это время на игнорирование звонков брата и сжигание мостов. И именно из-за этого, Сэм, вдруг лишившегося единственного островка стабильной веры в него, согласился стать сосудом для Люцифера. Зачем противиться, когда ему больше не перед кем оправдываться? Когда больше не осталось тех, кого он мог бы разочаровать. Дин закатывает настоящую истерику, и Кастиэль думает о том, что он имеет на это право. Ведь Дин проиграл не в тот момент, когда Люцифер в теле Сэма поднялся с земли, а дыра в его лбу затянулась всего за какие-то жалкие пару секунд. Дин проиграл, когда руководясь смесью эмоций, которые был не в состоянии объяснить хоть кому-то, в особенности самому себе, сделал тот выбор, в котором их пути с братом расходятся настолько кардинально, что им остаётся лишь занять места по разные стороны баррикад. — Дин, — теперь обрывает Кастиэль, — Ты прав, у нас не осталось времени. Поэтому тебе следует взять себя в руки, и вспомнить каково это — всерьёз обрабатывать каждый вариант для решения проблемы. — Отсоси, Кас, — кривится Дин. — У нас нихрена не получается, и не говори со мной так, будто не я разгребаю дерьмо всю... — ...всю свою жизнь. — заканчивает вместо него Кастиэль. — Да, Дин, я знаю как несправедливо с тобой обошлась жизнь, и сколько тебе пришлось пережить начиная с четырехлетнего возраста. Для меня это не новость. Нет нужды объяснять. Я всё видел. Дин замолкает. Не договоренные им упрёки витают по комнату. Блестят искрами между ними. — Прекрати источать жалость к самому себе и соберись. Кастиэль разворачивается и уходит к окну. Он закрывает форточку, и несколько секунд просто смотрит на грязные и обшарпанные переулки около мотеля. Он просто дышит. Это очень методичное занятие. Как люди приспособились к тому, чтобы не думать о дыхании всё своё время? Как люди могут не контролировать каждый вдох и выдох, и они происходят сами, непроизвольно? Кастиэль вряд ли поймёт и половину из всех когда-либо интересующих его вопросов касающихся людей. Но ничего. Когда-нибудь, Дин ему всё объяснит. Хотя бы постарается. Кастиэль слышит, как где-то за его спиной скрипит пружина кровати. Значит, Дин сел на неё. Кастиэль также слышит его глубокое, совсем немного дрожащее при выдохе дыхание. Как странно. От этого едва уловимого звука, который способен распознать Кастиэль лишь из-за своих улучшений чувств восприятия, он буквально ощущается, как его выворачивает. Дин прячет лицо в ладони, и нечто тут же неприятно тянет внутри Кастиэля. Напряжённо жмется где-то. Качается, как волны, и разбивается о острые углы самоорганизации, служащие скалами. Кастиэлю не нравится слышать, как плачет Дин. Душа Дина оппалила благодать Кастиэля также, как и благодать её. Прикоснувшись друг к другу в аду, — прикоснувшись нагой сутью, голым естеством, — они были потеряны для остального мира, но спасены от оков, висевших на них. Дин — от адских пут, Кастиэль — от ангельского повиновения. Кастиэль чувствует его душу всегда, как бы далеко они не были друг от друга. И теперь, находясь лишь в несколько метрах от спасённого им Праведника, Кастиэль сначала чувствует, как в Дине зарождается что-то клубочащееся тёмной материей. Это "что-то" имеет такой вес, что отображается на всём Дине целиком. Оно пугает его самого, и поэтому Дин мнется перед тем, как заговорить. Поэтому он не сдержал слёз. И лишь после до Кастиэля доносятся тихие, до непривычия обессиленные слова: — Я должен пойти на сделку с Михаилом. Кастиэль знает, что он не ошибся. И ему не послышалось. Дин правда сказал это в голос. — Дин, не... — Не говори, что ты сам не думал об этом. Кастиэль оборачивается на Дина. Смотрит на него долгих четыре минуты, изучает взглядом как тогда, когда только встретил в земной плоскости и Дин заколол его в грудь. — Если есть хотя бы малейший шанс, что Михаил не врёт, и он сможет остановить апокалипсис... — Столкновение Люцифера и Михаила и есть кульминация апокалипсис. Событие, из-за которого он и был предначертан. — Я могу поставить Михаилу ультиматум. — Дин сглатывает. Уголки его губ дёргаются, словно в усмешке. Хотя на деле, в злобном оскале. — Пусть убивает, или что он там должен сотворить со своим отбитым от рук родственничком, а дальше пусть валит обратно в божественный сад. И чтобы поаккуратнее с нашим миром был, пока сражается. — И каковы гарантии, что Михаил содержит слово? Дин опять опускает голову. Даже та злая улыбка пропадает с его лица. — Их нет. Люцифер заполучил свой истинный сосуд. Сосуд, который не начнет распадаться на атомы от силы благодати архангела. Сосуд, на рождение которого были брошены ангельские стратегические планы, божьи замыслы. Сэм Винчестер не просто согласился приютить блуждающего сына Господа — он дал ему последние крупицы его же могущества, которые тот вряд ли станет оборачивать во благо. Разрушения, последующие вскоре, будет нельзя избежать или предотвратить. Апокалипсис означает даже не смерть — ведь после неё следует суд божий, распределение, ад или рай, вечный покой или продолжающиеся вечные муки. Даже для монстров есть отведенное место — даже их смерти не являются конечной строчкой. А апокалипсис, сотворенный Михаилом и Люцифером, будет означать прекращение существования всего. Людей, демонов, монстров. Ангелов. Останется "Ничего", пустое место, освободившийся материал. Кастиэль давным давно слышал те байки, что исходили от одного из архангелов (от самого разговорчивого из них), о непередаваемой тёмной силе, что уничтожала всё, чтобы не создал их Отец. Гавриил говорил, что тогда Бог и создал ангелов — дабы заточить Тьму. И им это удалось. Енохианский никогда не был конкретным языком — ему нельзя было научиться, ангелы появлялись уже с его пониманием, с умением воспроизводить эти высокие частоты, часто оглушающие людей или вызывающие у них головные боли, после попыток ангелов заговорить с ними так, как понять им было не дано. Но именно в енохианском было слово, обозначающее смесь ощущений — бессилие, потеря и отчаяние. Именно это чувство обнимает Кастиэля со всем сторон, когда он смотрит на ссутулившегося, прячущего взгляд Дин, утратившего любую веру — в себя, в мир, в те немногие лучи чего-то хорошего, за что они так яро боролись. Господь заточил ту силу, что забирала его творения. А после, наделив точно такой же силой, и точно таким же желанием разрушения, своих детей, он их покинул. — Так можно выиграть время. И когда Михаил победит Люцифера, разобраться с Михаилом может быть даже проще. Кастиэль качает головой: — Михаил сильнее. Проще не будет. Дин хмыкает. Он всё также смотрит куда-то в пол. Его глаза опять наполняются слезами. Губы дрожат. — Ну, вы можете попытаться. Вы. Кастиэля передёргивает. Он не станет переубеждать Дина. Не станет говорить, насколько плоха эта идея. В конце концов, Дин и так во всём этом в курсе, и он уже всё решил. Кастиэль чувствует исходящее от него смирения. Это первый раз, когда он видит Дина по-настоящему принявшего свою судьбу, не пытаясь изменить всё самому в корень. Господи Боже, если бы ты только знал... В несколько сотен миль от этого отеля остался Бобби, Эллен и Джо, с которыми они ещё вчера обсуждали кольт и убийство Люцифера из него. В последний момент, дождавшись когда все легли спать, Дин забрал кольт, вышел из дома и завел Импалу. Кастиэль последовал за ним. «Я не хочу рисковать ими», сказал Дин, нахмурился, отвёл взгляд от Кастиэля, и лишь тогда добавил: «И тобой тоже». Не прошло даже суток, как они покинули дом Бобби и их друзей там, как три фундаментальных факта стали очевидными и решающими: Сэм Винчестер принял в себя Люцифера. Из кольта нельзя убить пять существ, включая архангелов. Дин Винчестер пойдет на сделку с Михаилом. Кастиэль делает несколько шагов ближе к Дину, сидящего на краю кровати. Он подходит к нему слишком близко, как по человеческим меркам, но Кастиэля, — лишенного чувства такта, — это не беспокоит. От "неловких" по людским пониманиям действий Кастиэля всегда одергивает Дина. Напоминает о существовании личного пространства, и нормах приличия, устаявшиеся в их культуре. Поэтому если Дин не делает ничего, ничего не говорит, и не отталкивает — то сам Кастиэль не отойдёт. Кастиэль кладет руку Дину на плечо, чуть ниже трицепса, туда, где на его коже обугленным шрамом зажил ожог, оставленный благодатью Кастиэля. Дин вздрагивает, на мгновение напрягается, распрямляет спину, едва ли не ведёт плечом в сторону будто желая скинуть с себя руку. А после замирает, даже перестав дышать. — Это моя вина. Кастиэль поджимает губы и ничего не отвечает. Не пытается переубедить Дина, ведь, в конечном счёте, он прав. — Мне жаль. Дин поднимает голову, смотрит на него снизу вверх. — Ты останешься? Я не хочу быть сам, когда призову Михаила. Кастиэль чуть наклоняется, сводит брови. Это самый глупый вопрос, который ему приходилось слышать за тысячелетия жизни. — Конечно останусь, — зачем-то отвечает он, хотя ему и кажется, что это и так очевидно. Второй рукой Кастиэль касается коротких волос Дина. Он проводит ладонью по его затылку, зарывается в чуть отросшие пряди. Наблюдает за ним. Если бы это было социально неприемлемо, Дин бы давно оповестил Кастиэля об этом. Но Дин не выглядит так, будто он против. Он закрывает глаза, и поддается вперёд, прислоняясь лицом в потрёпанный тренч сосуда Кастиэля. Дин судорожно выдыхает. Он перехватывает запястье той руки Кастиэля, которой тот гладит его волосы, но не с целью остановить, а наоборот — не давая отстраниться. — Ты самый невероятный человек из всех, — обозначает Кастиэль то, что всегда считал аксиомой с того самого момента, как впервые узрел. С того самом момента, как увидел всю жизнь, все эмоции, все переживания и страхи, коснувшись чужой души. Кастиэль помнит это так ярко, что не смог бы забыть никогда. Сквозь тьму, сквозь мрак, сквозь обречение, что царило в аду, даже будучи сломленным и поддавшимся греху, душа Праведника была полна странного чувства, неведомая ни ангелам, ни демонам. Лишь людям. Это была любовь. Дин не говорит ни слова, всё также отчаянно прижимаючись к нему. Дин словно голодный, никак не может насытиться мягкостью касаний и нежностью намерений. А Кастиэль не против. Он никогда не противился, и вряд ли когда-нибудь станет. Иногда у Дина случались наплывы грусти, которые тот не мог утопить ни в алкоголи, ни в разбивании зеркал . В такие особые мгновения, участившиеся в последнее время, он льнул к Кастиэлю. Он искал в нём что-то — Кастиэль предполагал, что утешения. Дин становился податливым и тихим, глубоко опечаленным. Он низко опускал голову, не произнося ни слова за несколько часов. Он ничего не требовал и ничего не просил, по крайней мере не в голос. Он просто растворялся в том, что Кастиэль давал ему — что-то противоположное грубости и жёсткости. Дин не становился неестественным для самого себя, нет. Это его состояние было его настоящим «я». Именно в таком состоянии он был самим собой. Таким Кастиэль и увидел его душу в аду. Кристально чистую в своём желании просто оказаться в покое, и этот покой нести. Так что Кастиэль в свою очередь не требовал ни объяснений, ни оправданий. Они никогда это не обсуждали. Дин никогда не поднимал эту тему, а Кастиэль никогда об этом не упоминал. Всё что между ними было, касалось лишь тех их версий, которыми они становились наедине друг с другом. Кастиэль всё понимал. Кастиэль всё видел и всё знал. Его молчание не было сухим упрёком, не было равнодушием или не озвученной предъявой, оно было твёрдым и надёжным: «Всё в порядке, Дин». И это было всё, в чём Дин когда-либо нуждался. Сегодня они даже не снимают с себя одежду. Сегодня они даже не занимаются сексом. Сегодня они просто сидят на краю кровати, словно продвинься они чуть дальше по постели и всё пойдёт крахом. Их колени соприкасаются. Наклонившись друг к другу, они дотрагиваются плечами и частично грудными клетками. Две кривые линии, с несколькими точками пересечений, вот кем они являются. Только эта секунда, только эти касания, только это принятие случившегося, а всё лишнее исчезает куда-то далеко и желательно навсегда. Кастиэль ещё давно заметил, что дышать в унисон с кем-то намного легче, чем контролировать каждый вдох в одиночку. Дин дышит ему в шею, повернув голову так, чтобы почти прикасаться губами его кожи, а Кастиэль просто позволяет времени течь, как воде. Проходят часы, когда Дин отстраняется первым, и говорит очень четко и даже уверенно: — Ты должен помешать мне продать душу в 2007 году. Тогда я не попаду в ад, а значит и не сломаю первую печать. А потом вдруг, не дав ни мгновения, дабы что-то сказать или переспросить, Дин накрывает губы Кастиэля своими, сминая их, снова лишая его и себя дыхания. Они оба знают, что это обещание, извинение, и, конечно же, прощание. **** Конец ноября, 2009 год. Кольца всадников не сработали. Найти Люцифера было невозможно — разрушения были его следами по бренной земле, но даже их отследить вовремя едва ли удавалось, такими частыми они стали. Сложность ещё была в том, чтобы отличить их от разрушений, что нёс Михаил. Михаил и Люцифер, оказавшись в своих истинных сосудах, больше не мелочились. Они до сих пор так и не вступили в прямую битву, как и было предписано, а лишь посылали своих приспешников на верную смерть друг к другу. В этом не было трусости, не было страха проиграть или неуверенности в своих силах. Кастиэль, да и каждый другой ангел, пусть и занимающий своё место в безвозвратном механизме Апокалипсиса, знал, что всё это — детский лепет. Всего лишь игра. Всего несколько дней назад, Кастиэль перенёсся в дом Бобби не просто с плохими новостями, а с худшими. Всего несколько дней назад Кастиэль почувствовал изменение в душе Дина, пусть тот и находился так далеко. Его душа теснилась в теле, пряталась и сжималась под тиском благодати архангела. По телевидению, первые пару суток, то и дело вещали о климатных аномалиях. О внезапных смертях крупного скота в непередаваемых масштабах. А после мир враз лишился и средств передачи информации. Погас свет. И тогда стало по-настоящему страшно абсолютно всем. Кастиэль цеплялся со всей силы за то, что у него осталось. — Кас... Эти дни были полны того, что Кастиэль утратил, а точнее — никогда не имел по-настоящему до этого. Все притупленные чувства вспыхнули пламенем, как только он услышал притупленную, но всё такую же по-родному начинающуюся молитву. Словно последняя разбитая печать Люцифера, освободившая его, решительный, пусть и слабый отголосок мыслей Дина, сотворил с Кастиэлем тоже самое. Он обжог саму его благодать, он вскрыл ему каждый шрам, разворотил каждую когда-либо исцеленную царапину, разрезал его вдоль и заставил заглянуть внутрь. А Кастиэль был только рад. Обвисший оковы небес спали окончательно. Кастиэль купался в печали и скорби так желанно, что бывшее отсутствие их вдруг напомнило ему никогда невиданную жажду. Он пил осознание своих всевозможных ошибок, упивался жалостью и сожалением, чувством вины и даже страхом. Вдыхал вместо кислорода боль глубже физической. Боль, что входила глубже клинка, и оставалась дольше пуль. Так выглядело спасение. Извращенно, почти неправильно. А потом Кастиэль оглянулся, будучи посреди гостиной с его, — с их с Дином, — друзьями. Джо слабо ругалась со своей матерью, просто потому что нервы молодой девушки были на пределе, и по иному она их выплеснуть не могла. Эллен же отвечала ей тем же — дочь была отражением её самой, и реакции на одинаковые паттерны у них были схожи. А Бобби всё перелистывал свои книги, ища в них те ответы, что никогда не было в них заложены. Кастиэль оглядел цепким взором всех этих людей и не почувствовал в себе ни малейшего желания звать их низшими или недостойными. Разве это вообще возможно? Кастиэль вдруг осознал, что он был в целом мире. Огромном, необъятном. И каждый элемент этого мира был прекрасен. Каждый муравей или синий кит. И всё это рушилось на глазах. Нет, первая упорная молитва Дина, будучи под контролем Михаила, стала ключём не только к чувству безысходности. Она стала ключём к той истине, которую Кастиэль не понимал всю свою жизнь, пока следовал Божьему замыслу. Оказывается, Кастиэль знал намного больше того, что ему давали и позволяли знать. И теперь, полностью отрезвленный, он пересматривал всё своё существование заново. Он пересматривал каждый свой выбор, каждый свой шаг, каждый взмах своими крыльями. И то, как просто он позволил Дину согласиться с Михаилом, Кастиэль проигрывал у себя в голосе бесчисленное количество раз. Тот Дин, которого Кастиэль буквально вырвал из удерживающих, развращающих лап ада. Тот Дин, который если и делал что-то, то это никогда не касалось его самого. Он был примером человечности для Кастиэля, и всегда будет именно он. У кого же ещё Кастиэль может учиться, если существует Дин, который беспрекословно пошёл на сделку с Михаилом, ведь это было единственное, по его мнению, могли бы сдержать разворачивающийся кромешный кошмар на земле? Дин научил Кастиэля тому, что он понял слишком поздно. Дин учил его этому каждый раз, когда становился слишком взвинченым или беспокойным, когда ругался — просто из-за страха потерять, и когда трясся от бессилия. Ох Дин... Молитвы Дина и впрямь были единственным, что держало Кастиэля с самого первого дня. Теперь, когда всё так стремительно быстро катилось в никуда, а вариантов остановить это не было, Кастиэль позволял себе раствориться в этих молитвах — ведь лишь они, в конечном итоге, имели ли бы хоть какое-то знание, умри Кастиэль сегодня. Именно из-за них Кастиэль будет сожалеть, когда будет умирать. Тихие, едва ли проходящие сквозь удерживающие прутья клетки разума Дина под влиянием архангела, они преследовали Кастиэля еще усерднее всех ангелов и демонов вместе взятых. И, что самое главное, именно они, — разбитые, доносящиеся словно из под толщи воды, — находили его. Когда это случалось, Кастиэль склонял голову, закрывал глаза, позволял себе почувствовать эту связь. Насладиться ею. Вера питала его. Чужое беспокойство по странному насыщало Кастиэля. Тоска наполняла его до конца. И в этой вере, беспокойстве и тоске, не было конкретных слов, но был заложен сам смысл. Не произнесенные просьбы уладить всё побыстрее. Несказанные буквально вопросы, всё ли с ним в порядке. Горьковатый привкус всё тех же прощаний, которое они оставили друг другу в последнюю встречу. А ещё чувство, что таилось в голосе Дина, пряталось в его резко меняющейся интонации безмолвных молитв. Но если бы не оно, если бы не это конкретное чувств, которое Дин вкладывал в Кастиэля каждый день, проведенный вместе (и теперь Кастиэль знает это, как никогда раньше), то Дин бы и не стал молиться. Да если бы не это чувство, трещинка в барьерах Михаила, не разрослась бы так, чтобы разбить эти самые барьеры и вырваться наружу, находя сознание Кастиэля даже сквозь километры. Нечто между трепетом и упрямством. Между привязанностью и неоступростью. Между нежностью и надеждой. Любовь. Дин Винчестер был невероятным человеком. И навсегда останется таким. Чаще всего Дин не мог пользоваться прямыми словами, а если и мог — они были скупы, быстрые, не произнесенные до конца а обрывающиеся ещё где-то на середине. Чаще всего Кастиэль просто слышал своё имя — её сокращенную форму, но... — Метатрон... Кастиэль нахмурился и замер. В дом Бобби льнули и другие люди. Далёкое соседи, жившие едва ли не за несколько километров, обосновались здесь — их дом сгорел до тла из-за "яркого шара света" как они описали. Из чувства вины и перенесенной на его плечи ответственности, Кастиэль исцелял всех, кто приходил сюда пострадавшим. Сможет ли он когда-нибудь искупить грехи своих братьев? Конечно же нет, но он всё равно будет пытается. Кастиэль отнял руку от плеча мужчины, и попытался сосредоточиться. Почему Дин упомянул Метатрона? Почему это так важно? Кастиэль проигнорировал доносящиеся ему в спину вопросы Эллен и того озадаченного мужчины, когда быстрым шагом пересёк комнату. — Метатрон. Убит. Убит писарь божий. Почему же ещё никто из ангелов не сулил об этом свою песнь? Кастиэль остановился в кабинете у Бобби, когда это произошло. Сотни разговоров ангелов. Песни — последнее, что следует после смерти одного из них. — Эй! Енохианский поглощал. Это нельзя было передать. Каждая песнь, каждая слеза на честь погибшего, была священна. Каким бы предателем не был ангел, как бы давно он не покинул Небеса — другие всё равно не смели о нём забыть. Иногда Кастиэль размышлял о том, как умрёт, и о том, что будет после. Но он всегда знал — с ним простяться его братья и сестры, что бы он не сделал. — Эй! Но в смерти Метатрона было нечто иное. Он не был ни на чьей стороне. Он не поддерживал ни Михаила, ни Люцифера. Более того, он ушёл с небес так давно, что Кастиэль даже не уверен, что видел Метатрона вживую хоть раз, или это произошло ещё до создания его самого. Сквозь сдержанную скорбь Кастиэль слышал и другое. Другой ангел, — Ханна, — упомянула Михаила. Неужели архангел сам казнил писаря? — Чёрт возьми, Кас, что происходит? Что Дин хотел донести? Зачем убивать того, кто занимает нейтральную позицию? Зачем убивать того, кто никогда не проявлял вражды, кто проделал одно из самых важных, и самых гуманных поручений Бога? — Кас, ты бы присел может. Бледный как полотно. — Кас. Кастиэль открывает глаза, и смотрит на Бобби. Он впервые за эти дни в чем-то уверен. Непоколебим. — Нужно отыскать ангельскую скрижаль. И найти пророка Кевина Трэна. **** Конец декабря, 2009 год. Тучи неумолимо сгущались. Наступление каждого нового утра было чудом. Но не ироничным, не приувеличеным, а самым настоящим и реальным. Кастиэль чувствовал отголоски молитв, что всё поступали и поступали на небеса, хотя смысла в этом и не было — Отец покинул своих детей, а дети его ополчились против других созданий божьих. Против людей. А количество молитв не уменьшалось, хотя тех, кто мог бы молиться, и становилось меньше. Чем больше гибло людей, — не важно было это из-за случайных разрушений или намеренных, — тем больше выжившие просили милости и упокоение унесённых душ. Но ничего. Кастиэль остановит это совсем скоро, и совсем скоро это закончится. Он нашёл то, что смогло бы остановить и Михаила и Люцифера. Ангельская скрижаль. Божье слово. Потерять любую зацепку о скрижали было намного легче, чем отыскать её саму. Она была разбита на много частей, и хорошо спрятана — Кастиэль подозревал, что сам Михаил повторно разбросал её по всему свету, после того как выпытал у Метатрона. Поэтому, когда слухи о намерениях Кастиэля дошли и до архангела, и так редкий след Слова ещё больше запутался. И сейчас у Кастиэля имеется второй фрагмент скрижали. Третью и четвертую часть ещё предстоит найти, но само осознание, что уже половина у них есть, дарило оптимистические прогнозы. Осталось лишь скинуть с себя хвосты — за ним следят, и следят лучшие из лучших. Если Кастиэль переместиться в их убежище прямо сейчас, все, кому он успел перейти дорогу, тут же раскроют это место. Вряд ли Джо, Эллен, ещё пара десятков людей и недавно найденный пророк Кевин Трэн, будут от этого в восторге. Кастиэль был в бегах. В какой-то момент ему даже показалось что всё кончено, он оторвался от преследователей, но лишь ошибся, тем самым чуть не подставив своих друзей. Прошло больше недели, как он нашёл фрагмент скрижали. С тех пор у него не было возможности ни с кем связаться. Его друзья, наверное, считают его уже мёртвым. Самое тяжёлое в том, чтобы скрываться, не сам факт побега. Не само осознание, что каждый твой шаг ты должен продумывать наперёд, должен думать сразу двумя голова — своей и того, кто за тобой гонится. Это тоже было нелегко, но не шло в сравнении с простым и трезвым принятием — знать, что рано или поздно тебя всё равно вычислят. Поэтому Кастиэль перемещался от леса к лесу. Самые обычные, самые часто встречаемые деревья, отсутствие чего-то примечательного — ни тебе озер, ни гор. Заповедник, парк, стрельбище. Все публичные места пустовали. Люди прятались. Люди оплакивали свои потери. Даже животные, которых Кастиэль встречал, были пугливы. Встревоженные, они смотри на Кастиэля с неприязнью, будто спрашивая, что он здесь забыл, а после убегали стоило ему шевельнуться. План был не сложным: останавливаться только в тех местах, настолько похожих между собой, что даже если кому-то и удастся увидеть, где он — нельзя было точно определить. Но Кастиэль не мог бежать вечно. В конечном итоге его нашли. Поляна. Быстро наступающая ночь, выходящие звёзды на чистое, вечернее небо. Запах сосен, хруст веток, редкое завывание ветра. Четыре рядовых ангела, Наоми, Кастиэль. Что его выдало? Кастиэль подозревал, что виною тому кратер (след от ангельской атаки) неподалеку. — Скольких братьев наших ты уже убила, Наоми? Отбиваться от пяти клинков сразу не так уж и просто. Сражаться в истинной форме было бы легче — Кастиэль больше и мощнее всех их, но для этого нужно было бы перенестись на Небеса, где будет ещё десятки и сотни тех, кто его не жалует. Вот и остаётся клинок да сковывающий благодать сосуд. — Не тебе об этом говорить, — шипит Наоми, и винить её в этих словах нельзя. Кастиэль не чист. Он не "по локоть в крови" — вся его благодать, до самого её начала, пропитана кровью и слезами. Наоми была верной последовательницей Михаила, слепая своим неизменным служением на оба глаза, не знающая ни милосердия, ни правды. Единственная правда в её голове была тем, что говорил Михаил. К нему она всегда стояла ближе всего, и развращающая его власть, развращала и её по инерции тоже. — Что ты будешь делать дальше, Кастиэль? Кастиэль уклоняется от замаха Наоми, и тут же делает выпад в её же сторону, а после ударяет остриём своего клинка. Клинок пронзает ей плечо, большой порез идёт не ровной линией вниз к предплечью. Кастиэль вырывает его из её раны резко, рывком. Наоми кричит, зажимает другой рукой рану, отступает назад, пока её заслоняет собой другой ангел. Ион. Боковым зрением Кастиэль замечает трёх других, что обходят его со всех сторон. Зажимают в круг. — А ты? Ни Михаилу, ни Люциферу этот мир не нужен. И ты тоже им не нужна. — Кастиэль перехватывает клинок по крепче, одним движением вытирает с него кровь о свой плащ, и приподнимает, занимая боевую стойку. В отражении клинка он видит, как сзади подкрадывается Разиэль. — Да что ты знаешь? — усмехается она. — Ты носишься с падшими созданиями, грешными ещё до рождения. Чего ты от них хочешь? Ты никогда не поймёшь их, а они тебя. Ты ангел, Кастиэль, для тебя это неестественно. Неправильно. Усмешка Наоми вдруг бледнет. Становится менее угрожающей, во взгляде появляется некая жалость. Кастиэль сжимает зубы до скрежета. — Ещё не поздно, Кастиэль. Пойди с нами. Я не хочу тебя ранить. Никто не хочет. Кастиэль качает головой. Тон Наоми мягок. Она говорит на английском, но вокруг будто даже царит привычный для енохианского гул. Шипящие, высокие звуки. Наоми молиться в этот самый момент. Молиться ему, Кастиэлю. Взывает к нему. — Тогда зачем вы убили Метатрона? А Рафаила? Наоми опускает взгляд. — Они не знали, что такое порядок. Уж слишком отвыкли от него. Когда Михаил победит Люцифера, не останется тех, кто будет ему противиться. Последняя строчка не понравилась Кастиэлю больше всего. "Не останется тех, кто противиться Михаилу". Власть развращала Михаила и раньше. Абсолютная власть развратит же его абсолютно. — Я не хочу, чтобы всё гибло, Наоми. Кастиэль смотрит за спину Иона, там, где стоит Наоми, всё заживляя и заживляя свою рану. Она сочувственно качает головой, смотря на Кастиэля, как на неразумное дитя. — О, Кастиэль. — она вздыхает. — Мы лишь хотим исправить то, что неидеально. Разве не в этом заключается наша миссия, как ангелов? Разве не лучшую форму жизнь, мы должны нести? Кастиэль разворачивается в тот самый момент, когда Разиэль, подняв руку с ангельским оружием, оказывается всего в нескольких дюймов от него. Кастиэль больше не нянчиться. На приобретенных в сражениях рефлексах, он бьёт на поражение в шею, проворачивает клинок, тем самым разрывая связки и мышцы всего одним движением. Яркая вспышка света освещает поляну целое мгновение, что вдруг кажется вечностью. Тело сосуда Разиэля оседает вниз мертвым грузом. Вокруг него, там, где лишь недавно была промерзлая трава покрытая инеем, теперь чёрной копотью отпечатались два огромных крыла. Двое других ангелов набрасываются на Кастиэля с рвением, что раньше Кастиэль в них не замечал. Ну конечно. Теперь это не просто одно из поручений, теперь это нечто личное. Теперь им есть повод злиться. Есть повод мстить. Словно Кастиэль хотел этого. Словно Кастиэлю не претила сама мысль о смерти брата по его виной. Мысль о смерти трата, от кинжала в его руках. Первый, сильный удар рукоятью чужого клинка приходится в запястье. Кастиэль сдавленно шипит, разжав руку, и роняет свой клинок под ноги. В ту же секунду становится ясно: поднять его вряд ли удастся — слишком много времени это займет. Кастиэль пытается вывернуться из захвата. Телекинезом он буквально отшвыривает Афаса куда-то в сторону, и после мгновение слышится глухой звук удара о задубевшую морозом землю. — Стой на месте, — Кастиэль пытается повернуть шею, но натыкается на остриё, прямо под горлом. Ион прижимает холодный клинок к его коже, надавливает чуть сильнее. Несколько капель крови течёт вниз, впитываясь в плащ и рубашку. Фануэль обходит его с другой стороны. Принимает точно такое же положение, как и Ион. Где-то сзади, со спины, слышится размеренный голос Наоми: — Отдай скрижаль. Кастиэлю заламывают руки. Он слышит как Фануэль шепчет енохианские, удерживающие чары. Дышать становится тяжело. Невидимые нити словно стягивают не только руки и ноги, но и трахею. — Я её спрятал. При мне её нет. — обрывисто вздыхает Кастиэль. Его разворачивают лицом к Наоми. Она делает шаг навстречу. Рана на её плече почти полностью затянулась — лишь блестит по краям синеватой, пульсирующей как кровь благодатью. — Враньё. — качает головой Наоми. Подходит ещё ближе. — Отдай сам. Как я и сказала: я не хочу причинять тебе боль. Но если ты вынудишь, то другого выхода не останется. Кастиэль сжимает губы в тонкую линию. Он опускает голову, пытается собраться с мыслями. — Вы, вы все, можете выбирать сторону, — чуть тише произносит Кастиэль, а после смотрит на беспристрастную Фануэль. Переведя взгляд на Иона, он договаривает: — А не только хозяев. Если Фануэль даже не смотрела на него — лишь держала под руку, впиваясь кончиком клинка ему в шею, то Ион реагировал иначе. Он кинул на него быстрый взгляд, но тут же отвёл его, словно боясь. Ион буквально держит Кастиэля, контролирует ситуацию, царапает ему горло, готовый в любой момент всего лишь жалким взмахом руки лишить его головы или выпустить благодать, не оставив и капли могущества. Но ведёт себя так, будто загнан в угол здесь именно он. Кастиэль наклоняет голову в бок, пусть это и означает сильнее насаживаться на клинок Иона. — Какой в этом смысл? — спрашивает он так тихо, что звук едва ли срывается с его губ. Он пытается найти взглядом взгляд Иона. — Что для вас останется, когда Михаил наиграется в Бога? — Кастиэль, — зовёт его Наоми. Кастиэль поднимает взгляд на неё. Она неодобрительно вздыхает: — Я знаю, что ты делаешь. Но у тебя не выйдет. Мы заберём скрижаль — ту часть, что у тебя сейчас, и ту, что ты прячешь вместе с пророком. Кастиэль напрягается. До этого никому не было известно, что пророк найден. До этого никто из ангелов, кроме Кастиэля, даже не думал о Кевине и не говорил о нём. Наоми оказывается почти вплотную к нему. В её взгляде вновь мелькает жалость. Или, может даже сожаление. Именно последнее и пугает Кастиэля. Потому что он верит, что Наоми не нравится смерть их братьев и сестер. Никому это не нравится. Но её высшее благо, за которое она так боролась, было для неё куда ценнее всего этого. Куда выше, куда праведнее. Почему-то не только люди оправдывали насилие и убийства миром. Далеко не только они. Наоми призывает свой клинок. Всего мгновение она смотрит куда-то вниз, словно засомневавшись, а после, не произнеся ни слова, ни дав надышаться утопающему она вонзает его Кастиэлю в живот, и протягивает остриём вниз. Это происходит так внезапно, что не оставляет помимо себя больше ничего. Запрокинув голову, Кастиэль даже не кричит — это не имело бы никакого смысла. Воздух замер где-то между лёгкими и горлом, но не мог двинуться ни вперёд, ни назад. Кастиэль не кричит голосом, не рвет голосовые связки. Но его разум тянется на небеса, тянется в рай, тянется туда, где он был создан. Как люди, ищущие безопасность в родительском доме, так и Кастиэль посылает мольбы на енохианском ввысь. Мольбы эти болезненные. Извиняюшиеся, просящие. Холод обволакивает его изнутри не метафорически а в буквальном смысле. Изрезанная плоть мгновенно стынет на морозе, как обычный кусок мяса. Невыносимое чувство. К горлу подступает тошнота. Или, может это кровь? Скрижаль извлекается из его тела мучительно. Наоми рукой выуживает фрагмент скрижали, спрятанный, вживленный в его тело. Каждым движением Наоми ранила его ещё больше, истерзывала его и так истерзанный сосуд. Его его благодать горела и извивалась. Сдавленный всхлип, сорвавшийся с уст Кастиэля, похож на дверной скрип. Где он сейчас? Далеко в лесу? В парке? Кастиэль бы принял свой истинный вид, пусть это бы и означало выжечь глаза всем людям в радиусе сотен километров, и убить тех, кто мог бы быть ближе. Но он не мог. Чары Фануэль не позволяли. В какой-то момент Кастиэль жалеет, что всё ещё жив. Сквозь пелену агонии он улавливает слова Наоми: — С таким ранениям ангелы не умирают мгновенно, — он не уверен, говорит ли она шепотом, или это он не может сосредоточиться ни на чём, помимо сияющей дыры в теле его сосуда, и в форме его самого. На самом деле, Кастиэль даже не знает, открыты или закрыты ли у него глаза. В любом случае, он ничего не видит. — Но долго мучаются. Кастиэль не сразу понимает, что всё закончилось. В какой-то момент его просто отпускают, и он валится на землю также, как и убитым им Разиэль. Он вытягивает руки, привстает. Кастиэль несколько раз моргает, что едва ли помогает ему — до этого он и не замечал, какая темень стоит вокруг. — Будет милосерднее избавить тебя от страданий, — и снова в голосе Наоми проскальзывает наигранная, неестественная для неё мягкость. Ей она не идёт. "Милосердие", чем кличет Наоми смерть, настолько не природно ложится на её язык, что само слово выходит скрипящим. Кастиэль понимает, что он не сможет сражаться. Он зажимает рукой рану, пытаясь исцелить себя самого, но на это уйдет больше времени, чем он имеет сейчас. Наоми права — с такими ранениями ангелы не умирают мгновенно. Не умирают вообще, особенно серафимы, если быть точным. Кастиэль чувствует, что он смог бы восстановиться, смог бы нарастить кожу, мышцы, вырастить лопнувшие от вмешательства Наоми органы. Но дадут ли ну это сделать? Конечно же нет. Наоми, идя путём извращённого "милосердия" убьёт его. Кастиэль поднимает взгляд на Иона. Ион же почти не смотрит на него. Лишь иногда окидывает взглядом, да и то, чаще он поглядывает на тело их брата. Его глаза прикованы туда, где на траве отпечатались тенью крылья. Никому не суждено привыкнуть к такому зрелищу. Кастиэль видит, как поджимает Ион губы, но голову не отводит. Заставляет себя смотреть. И Кастиэль и Ион уже неоднократно видели смерть своих братьев и сестер. Гражданская война на небесах была кровопролитной. Небеса рыдали кровавыми слезами. Искрились последним всплеском благодати. А реакция Иона до сих пор осталась прежней — реакция напуганного чужой смертью птенцом, который понятия не имеет что ему делать дальше, вот и ищет продолжение приказов их Отца. — Добей его, Ион. — Наоми зачем-то настаивает, чтобы это сделал он. Ион переводит взгляд на Наоми, будто надеясь, что она заберёт всё его бремя. Конечно же она знает, что он, Ион — слабое звено. Иначе бы не просила именно его. Не пыталась бы найти подтверждение его преданности. — Ион, ты не должен, — голос его подводит. Где-то из груди рвутся булькающие звуки. Изо рта всё же капает кровь, хотя она и так залила собой всю его одежду. Его кровь растопила иней на траве вокруг того месте, куда упал Кастиэль. Зачем Кастиэль пытается убедить его? Помимо Иона здесь ещё трое тех, кто сделает это не задумываясь. Но Кастиэль цепляется за жизнь с той же жалкой, но цепкой хваткой, что и люди. Хотя, прямо сейчас, Кастиэль понимает — мужества в желании жить больше, чем в принятии этой самой смерти. Наоми, Фануэль и Афас стоят чуть поодаль, словно давая Иону пространство. Ион покрепче перехватывает свой клинок и подходит ещё ближе к нему. Протяни он другую руку, свободную от клинка, то схватил бы Кастиэля за волосы. Поднять голову, и полоснуть по шее не составило бы труда, если бы Ион не медлил. Ион не насмехается над фразой Кастиэля. Он вообще не произносит ни слова. Кастиэль смотрит ему в лицо и понимает — Ион хочет здесь находится не больше самого Кастиэля. Иону претит само убийство себе подобного. Вряд ли Ион раньше, на всех предыдущих миссиях с Наоми, убивал. Кастиэль не припомнит, чтобы Ион был воином во время Гражданской войны на небесах, а после в голове вдруг аксиомой всплывает воспоминание — Ион даже на небе не был солдатом. Он был лекарем. Теперь понятно, почему так несуразно Ион смотрится в этой, новой роли палача. Уж больно тревожно Ион глядит на рану, растянувшуюся по всему животу Кастиэлю, задевая те человеческие органы, от травмы которых не выживают. Бедный сосуд... Кастиэль ловит себя на мгновенной мысли, что тот уже мертв. Что Джимми Новак погиб так давно, что даже отголосков его души в теле не осталось. Но обосновать эту мысль Кастиэль не может. К своему стыду, он даже не помнит, когда это произошло. — Заканчивай, Ион. — снова вмешивается Наоми. Ион быстро кивает, а после заносит кинжал для удара. — Извини, — шёпотом просит Ион. Кастиэль закрывает глаза. В последнюю секунду, он бы хотел думать о Дине. О мужестве, с которым он сдался Михаилу, хотя это и означало его очередную жертву. Дин был смелым. Он и сейчас такой. В груди разрастается нежность от одной простой, но убивающей изнутри детали: Дин молился ему так часто, с тех самых пор как впустил в своё тело Михаила, но ни разу не получал ответа. Кастиэль не мог ответить. Михаил бы почувствовал это вмешательство. Кастиэль не посылала ему в ответ абсолютно ничего, — только слушал-слушал-слушал так жадно, как никогда и ничего не желал, — а Дин не переставал молиться. Дин продолжал говорить и слать свои мысли, пусть иногда они и не имели под собой ничего конкретного — что-то размытое, просто чувства и эмоции, переживания. Кастиэль печально думает о том, что Дин продолжит ему молиться и после этого вечера. Потому что не узнает о его смерти. Кастиэль уже скучает за всем тем, что он сейчас потеряет. Уже скучает по Дину так сильно, что вряд ли бы его кто-то понял — тянуло и обрывало это чувство до такой степени, что ему казалось, что больше никто такого не испытывал. Ничего страшного. Может потом, когда всё это закончится, у Дина всё будет хорошо. И Дин будет счастлив. И у него будет то, что Кастиэль чувствовал каждый раз, прикасаясь к нему — первобытное, низшее желание человека просто любить и просто быть любимым. И чтобы эта приставка "просто" тоже была. Она обязательна. Может, Бобби сможет придумать план получше, понадёжнее, и всё у них выйдет. Просто без Кастиэля. Наверное, Кастиэлю стоило послушать Дина, когда тот сказал манипулировать прошлым. Да, это было намного более рисковано, даже безбашенно. Только Дин бы смог такое придумать. «Ты должен помешать мне продать душу». И как это сделать? Ангелы почувствуют такое значительное вмешательство во время. Если не дать Сэму умереть в 2007 году, то это будет настолько заметно, что все ангелы Михаила тут же изменят это, вернут событие на своё место. Но уже нет смысла об этом думать, нет смысла жалеть. Кастиэль ожидает, что даже не успеет почувствовать боль. Он уже настрадался — в этом Наоми была более чем права. Клинок в руках Иона рассекает воздух. Мгновение, и... И раздаётся выстрел. Вскрик Иона глохнет в ту же секунду, что и начинается. Даже с закрытыми веками, Кастиэль чувствует горящую вспышку благодати. Смерть звёзд выглядит точно также. Кинжал глухо падает на землю Кастиэль тут же распахивает глаза, когда на него валиться бездыханный Ион, прижав его всем телом. Кастиэль, словно позабыв о своей ране, которую он пытался заживить, держа на ней ладонь, тут же хватает Иона за плечи, пытается отстранить от себя. Пытается взглянуть на него, что, к сожалению уже бессмысленно. Кастиэль чувствует, как его в последний раз обнимают крылья его брата, превратившиеся в прах. Кастиэль переводит взгляд туда, где ранее стояла Наоми с двумя другими ангелами. Они всё ещё стоят там, но, в свою очередь, смотрят в другую сторону, выставив свои клинки, готовые в любой момент кинуться в бой. Наоми же, держащая окровавленный фрагмент Скрижали, единственная не взялась за оружие — ей это и не нужно. Двое других ангелов не задумываясь сделают всё, чтобы её не тронули, чтобы она унесла скрижаль. Всё это время они смотрят куда-то за Иона. Кастиэль, из-за придавившего его тела, не видит того, кто за ним. — Сюрприз! — громко оповещает появившийся. Кастиэль тут же узнает его по голосу. Странное облегчение прокатывает по его телу и разуму, но за этим сразу же следует мгновенная настороженность. Кастиэль медленно, не желая проявить неуважение к гибели Иона, отодвигает от себя его тело. Он поднимает голову. В нескольких метрах от него, безмятежно вертя в руках тот самый кольт, стоит Кроули. — Я подумал: ого, раз уж так много крылатых шавок носиться с этой прощальной запиской своего Папаши, значит и мне она нужна. К сожалению для небес, ангелов, людей, и, возможно, самого Бога, Кроули ошибался не так часто. Самая ценная вещь, артефакт или заклинание это то, за чем гоняется весь небесный гарнизон вместе взятый. И Кроули был готов поучаствовать в этой гонке, неважно, правда ли он нуждается в этом, или нет. В конце концов, Кроули навсегда останется демоном перекрёстков, знающий всему цену, и всегда готовый поторговаться. Двое рядовых ангелов кидают быстрый взгляд на Наоми, и в этом движении читается чистая просьба уйти до очередной потасовки. Наоми смотрит на кольт. Она знает: всего один выстрел убьёт её также, как убил и Иона. Также, как и каждого на этой поляне, включая самого Кроули. Есть ли ей резон здесь оставаться? Очевидно, что нет. У неё на руках то, за чем она охотилась. Она кивает Фануэль и Афасу. Они тут же, по безмолвной команде, прячут свои клинки. — Мы могли бы попробовать договорить, а? — начинает Кроули, но не успевает он и закончить своё предложение как раздается шелест перьев. Уже через мгновение Наоми и её ангелы исчезают вместе с фрагментом скрижали. Кастиэль и Кроули остаются одни. Кастиэль морщится, случайно, в который раз наткнувшись взглядом на тела своих братьев. Вряд ли к этому зрелищу можно будет когда-либо привыкнуть. Он медленно встаёт на ноги, хотя всё ещё и не распремляется прямо — это невозможно на физическом уровне. Кастиэль всё ещё слабо хмурится. — Что ты здесь делаешь? Кроули громко цокает. — А где же "Спасибо за спасение, о дорогой Кроули"? Тебя что, родители совсем не учили вежливости? — Кроули расплывается в ухмылке, выдерживая театральную паузу. — Ах, точно... Кастиэль сдерживался, чтобы не закатить глаза. — Как ты нашёл меня? — Если ты думаешь, что такой умный, то боюсь тебя огорчить, — Кроули снова фыркает. — Одурачить парочку кретинов с нимбами и сияющими пилочками для ногтей, это не тоже самое, что одурачить меня. Кастиэль вскидывает бровь, ожидая продолжения. Это всё ещё не объясняет, почему Кроули вообще появился здесь. Откуда у него кольт? Кроули, словно прочитав его мысли, тут же говорит: — Твои дружки заволновались и вызвали меня, как падшую женщин. Я надеялся, что они просто хотят поболтать, перекинуться любезностями, как это обычно бывает... В общем, мне вернули кольт, — который ты и белка прикарманили после того, как облажались с Люцифером, — а я должен был найти тебя. Нашёл, как видишь. Кастиэль обдумывает эти слова. Предположить, что такие упёртые люди как Бобби и Эллен просто примут его исчезновение со всех радаров, как данность, было глупо. Да, он слышал все их молитвы, и все те ругательства, что они к нему обращали, но ответить на них он не мог также, как и на молитвы Дина — мало ли, кто его подслушивает. Кастиэль коротко кивает. — Да, — зачем-то соглашается он. А потом, всё же говорит то, за отсутствие чего Кроули уже успел его упрекнуть: — Спасибо. Кроули разводит руками. Он прячет кольт в своё чёрное пальто. Несколько секунд они просто стоят, на расстоянии пары метров, и не говорят ни слова. Они даже не смотрят друг на друга: Кастиэль смотрит на траву под ногами, восстанавливает всё ещё сбитое дыхание — почти затянувшаяся рана не означает полное исцеление, это лишь целый, на первый взгляд, фасад. А Кроули поднимает голову к небу. Небо затянули грозовые тучи много дней назад, и так и не развеялись. Это была одна из тех "климатических аномалий", которые успели передать по телевидению, прежде чем начался полный хаос. Полный хаос... Прямо сейчас, прямо здесь, этот хаос неощутим. Невидим. Просто поляна с промерзшей землёй, с зелёной травой, которая под тонким слоем приморози, да ещё и в темноте, кажется синеватой. Просто далёкий лес где-то в восточной части Европе — не тебе ни людей, ни шума. Лишь где-то издалека, из глубин чащи, доносятся шорохи кустов и редкий стук дятла о дерево. Только два человеческих трупа, и две пары раскинутых, сожженный крыла, выдаёт этот хаос. Кастиэль поднимает голову, встречается с Кроули взглядом. — Есть план, Кас? Кастиэль мгновение молчит. — Вроде того, — не совсем уверенно отвечает он, но план у него правда имеется. То, из-за чего он жалел перед, как думал, смертью. Кастиэль клоняет голову на бок. — Ты в деле? Кроули хмыкает, вскидывает бровь. Кроули уже ни раз помог им. Апокалипсис не нравился ему не меньше, нежели Кастиэлю и людям. Что будет делать Кроули, когда ничего не остаётся? Правильно, ничего. Потому что будет мертв. — Чем чёрт не шутит, а? — отвечает Кроули каламбуром. На удивление, Кастиэль даже слабо улыбается на шутку. Кроули кивает на ангельский клинок, всё ещё лежащий на земле. — Забираешь? Иначе это сделаю я. Кастиэль призывает к себе своё оружие, и прячет его. Кроули подходит ближе. Больше не сговариваясь, оба зная, что будет дальше, Кроули просто кладет руку на плечо Кастиэля, а после щёлкает пальцами. По поляне развеивается красный дым, рассеиваясь над погибшими, когда они телепортируются обратно в Америку. **** Первые числа января, 2010 год. Михаил и Люцифер вступили в прямую битву. Взволнованные, взвинченные этим ангелы, что занимали места как на стороне Михаила, так, хоть и реже, но и на стороне Люцифера, кинулись сражаться друг с другом ещё яростнее, чем до этого. Наконец-то у всех была высшая цель. И лишь малая часть задумывалась о её цене. Их убежище рассекретили. Часть людей было убито. Ещё часть — ранена. Бобби погиб при обвале здания, в котором они укрывались до этого. С относительной скоростью они смогли бежать из горящей местности. Пустующий город встретил кучу людей и ангела серостью и сыростью. В заброшенных аптеках удалось найти какие-то лекарства, которые ещё не успели забрать мародёры, или такие же нуждающиеся. Кастиэль понимает, что нужно действовать как можно быстрее. Нужно найти в прошлом тот, маленький и незаметный на первый взгляд катализатор Апокалипсиса, и изменить его. И лучше для этого время сейчас: пока все так заняты этой войной против всех и каждого. К сожалению, его регенерация не была такой стремительной. Затянутая кожа, выращенные органы и скреплённые друг с другом кровеносные сосуды его тела это одно, а совсем другое — исцелить порванную на части благодать. Воссоздать ту её часть, так что и осталась на фрагменте скрижали, на клинке Наоми и на её руках. Даже исцелять людей теперь он не мог долго или достаточно, поэтому большая часть пострадавших так и остались с синяками да ссадинами. На такие мелочи Кастиэль не тратил свои силы, решив поберечь могущество на по-настоящему страдающих. Сама битва двух архангелов происходила где-то в восточной Азии. Достаточно далеко, чтобы последствия не задели Америку напрямую. В это ранее утро мороз окутывал собой каждый сантиметр земли. Солнечные лучи почти не пробивались сквозь чёрные тучи на небе, но смотря на него, можно было точно сказать, что сегодня мог бы быть ясный день. Кастиэль слышит детский плач в нескольких метрах от себя, и он кидает быстрый взгляд себе за плечо. Где-то там, у стены, очень близко друг к другу жмутся некоторые люди. Холод никого не щадит. Среди тех людей и маленькая девочка. Она не заходится истерикой от страха, не дрожит в панике, и не капризничает из-за выплеска адреналина несколькими часами раннее. Она просто прячет лицо в вороте куртки какой-то женщины, и тяжело вздыхает, не контролируя своё дыхание. — Как тебя зовут? — тихо спрашивает та женщина. Кастиэль не слышит, что отвечает девочка. Может, она ничего и не ответила вовсе. Но от вопроса в груди что-то сжимается. Та девочка даже не знакома с этой женщиной. Кастиэль, Кевин и несколько мужчин стоят возле радиоприемника. К ним подходит Эллен, что всё-таки смогла заставить свою дочь отдохнуть. Они смогли поймать радиоволну, по которой переговаривались друг с другом военные. Кевин ранее выдвинул теорию о том, что если и им известно местоположение Михаила и Люцифера, то все страны, владеющие ядерным окружением, выпустят его в этом направлении. Лишь на следующий день, единожды, они услышали кое-что важное. К сожалению, услышавшее никому не понравилось. — Мы потеряли Китай! — Что это значит? — Мы его потеряли, сэр! — Повторите. Помехи, вас не слышно. — МЫ ПОТЕРЯЛИ КИТАЙ! Несколько следующих дней, проведённых сидя у радио, больше ничего они так и не услышали, но всё равно договорились дежурить у него, в случае хоть чего-то. Хоть каких-то новостей. Это было необязательно, учитывая что Кастиэль мог бы узнать куда больше, если бы связался с некоторыми ангелами, что не принимали участия в этой бойне. Но, как заметил Кастиэль, люди просто стремились к чему-то постоянному и понятному. К рутине. Кастиэль не возражал. Кастиэля волновало другое. С тех самых пор, как Михаил начал сражаться с Люцифером, Кастиэль больше ни сразу не слышал молитвы Дина. Неугомонные голоса ангелов снова стали громче. Яростнее. Кастиэль отталкивается от стены, уходит в другую комнату, где никого нет. Когда-то эта комната принадлежала какому-то молодому человеку, думает он, ведь в доказательство в этом на стенах висят плакаты, на столе стоит чашка с покрытым плесенью кофе, а на полках среди кучи книг стоят ещё и маленькие модели машин. Гул усиливается. Кастиэль вздыхает, зная, что проигнорировать это обращение к нему, он не сможет. Это Иезакиэль. Они были хорошими напарниками, прикрывающими друг друга во время гражданской войны. Иезакиэль был бравым воином, был сильным духом. У него было то, чего не было у большинства творений божьих, ведь так их Отцу было легче: у Иезакиэля была чести. Его голос звучит к голове Кастиэля также, как Кастиэль его и запомнил — напористый, не ждущий ни секунды промедления. Он хочет узнать его местоположение так рьяно, что не оставляет сомнений — ему нужна помощь. Кастиэль колеблется. Можно ли ему сейчас доверять? Кастиэль понемногу сходит с ума из-за происходящего. Ему хочется оглядываться каждое мгновение, просто чтобы быть уверенным, что за спиной к нему никто не подкрался. И это нормально — ситуация была критической. Какая вероятность, что Иезакиэль приведёт за собой хвосты? Думать о прямом предательстве их дружбы, о предательстве того, что люди назвали бы "принципами", Кастиэль не хочет. Те тридцать выживших людей только выбрались из кровавой бани, устроенной ангелами и демонами Люцифера. Никто не обрадуется увидеть среди них ещё кого-то нового. Тем более "нового" со стороны Кастиэля, особенно теперь, когда Кастиэль уже не знает, за кого может ручаться, а за кого нет. Следующие слова Иезакиэля уже более спокойные, но напряжённые. Он буквально просит об этом. Он говорит, что знает, как это может выглядеть со стороны, но ему плевать, ведь это лишь домыслы и неправда. Кастиэль мгновение выжидает, словно давая себе смириться с очередным проигрышем в случае чего. Он призывает клинок, и он оказывается в его руке твердым, непоколебимым оружием. Кастиэль открывает свой разум Иезакиэлю. Не проходит и секунды, как в закрытой спальне раздается шелест крыльев. Иезакиэль буквально вваливается в пространство. Он находится в сосуде высокого, смуглого мужчины. На его лице несколько порезов, и одна небольшая, но на вид глубокая рана в области рёбер, но, кажется, он едва ли обращает на неё внимание. Иезакиэль стоит на ногах твердо, не шатаясь, но его косит на бок. В левую сторону его тянет не какое-нибудь ранение, не что-то страшное, не сломанное крыло. Перекинув на себя большую часть веса, он придерживает Ханну. Она же цепкой хваткой держится за его шею, морщится и тихо вздыхает при каждом его движении. Она выглядит обессиленной. — Что произошло? Я думал, вы занимаете нейтралитет. — Кастиэль хмурится. Иезакиэль ощетинился, словно от личного оскорбления, наконец встретившись с ним взглядом. — Нейтралитет? Не знаю я, в каком мире ты живёшь, Кастиэль, но я бы хотел в нём оказаться. — буквально шипит он. Его взгляд падает на клинок в руках Кастиэля. Он вскидывает голову. — Так ты согласился помочь своим братьям? Кастиэль не испытывает стыда за свою осторожность, но клинок прячет. Иезакиэль прав. — Они начали битву на другой стороне земли, — шепчет Ханна. Её голос едва ли можно различить. Кастиэль подходит ближе, кладет руку на спину, и помогает подвести её к кровати. Они с Иезакиэлем укладывают её на постель без одеял и подушек — их забрал кто-то из их группы раньше, когда они только пришли. — Люди использовали какое-то оружие, — продолжает говорить Ханна, но слова обрывает тихий, болезненный стон, когда она наконец ложится на спину. Кастиэль садится на кровати возле неё. Берёт за руку и тут же начинает залечивать. Он знает, что это иссушает его. Но он бы не смог поступить по-другому. — Да. Ядерное оружие, — подтверждает Кастиэль. Значит, теория Кевина подтвердилась. Как для своих шестнадцати, он был очень сообразительным парнем. Ханна кивает. — Михаил перехватил его. И использовал против приспешников Люци-... — когда Кастиэль кладет вторую ладонь на лоб Ханны, она поддается вперёд, не сдерживая приглушённый, измотанный вскрик. Где-то сзади по комнате ходит Иезакиэль. Кастиэль знает, что он не может смотреть на страдание Ханны. Кастиэль знает, что он поморщился, когда та вскрикнула. И это по-странному греет его изнутри. Словно всё ещё не так уж и плохо, раз остались те, кому не нравятся мучения. — Против приспешников Люцифера, — повторяет Ханна и сглатывает. Кастиэль кивает. — Они... Они являются в истинных формах, иногда выходя за рамки сосудов. — Ханна говорит это ещё тише, хотя Кастиэлю и казалось, что это уже предел, а за ним тишина. Она закрывает глаза, укладываясь обратно на пыльные простынь позади себя. Она сжимает руку Кастиэля в ответ. И сжимает она его крепко. — Все просто погибли. Кастиэль отводит взгляд. Два архангела в своих истинных формах прямо на земле. Крик солдата в свою рацию, оповещающего о потере Китая теперь была объяснима. По линии позвоночника Кастиэля прошли неприятные, ледяные мурашки. — Стоило бы отстоять ту скрижаль, — в голосе Иезакиэля проскальзывают обвиняющие нотки. — Не дать Наоми уйти с ней. Кастиэль оборачивает голову, склоняя её в сторону. — А ты знаешь, что было в той скрижали? — в тон ему отвечает Кастиэль. — Лишь недавно пророк смог прочитать последнее обрывающиеся послание на Первом фрагменте. Там говорится о падении всех ангелов. Не знаю как, но если бы мы всё же использовали скрижаль, то это ничего бы не дало. Ты бы умер, Иезакиэль, утратив связь с небесами. Остались бы лишь серафимы да архангелы. И это ничего бы не изменило, в конечном счёте. Иезакиэль замолкает. Напряжённо сжимает руки в кулаки и смотрит в пол хмурым, тяжёлым взглядом. — Раньше ты не смел так открыто сомневаться во мне, — теперь уже обвиняет Кастиэль. Иезакиэль невесело хмыкает. — Раньше и ты не ждал нас с клинком наготове. Они обмениваются кивками. Кастиэль принимает это за хорошее начало. Все обиды, — что могли бы возникнуть исходя из всех тех действий, неоправданных надежд, возложенной отвествености, — уже не возникнут. Они на одной стороне. Нет "нейтралитета", в этом высказывании Иезакиэль был очень проницателен. Есть просто те, кто не позволит случится Концу Всего. Кастиэль поворачивает голову обратно к Ханне. Он всё ещё сжимает её руку, пытаясь исцелить, хотя вся она ощущается чёрной дырой, настолько всепоглощающе кажется сила, с которой она тянет из него могущество для подкрепления себя и своей регенерации. Это неприятно. — Что произошло с тобой? Ханна улыбается сломанной улыбкой. — Меня схватил один из рыцарей ада. Люцифер приказал или "убеждать" пойманных ангелов примкнуть к нему или ковать из благодати небесное оружие. Вот почему Ханна ощущается сухой. Она не примкнула к Люциферу, хотя ей и пришлось пройти через многое. Её сила воли могла бы вдохновлять, но прямо сейчас, сидя на постели такой уязвимой, такой замученной сестры, Кастиэль не чувствует гордость за неё, и то, что она не сломилась. Только бескрайнее сожаление. Только безусловную, бессильную ярость. Кастиэль хочет что-то сказать. Он мог бы предложить им остаться, а они, скорее всего бы согласились, но... Голова Кастиэля запрокидывается назад. Также, как и головы Ханны или Иезакиэля. Это больше не просто разговоры ангелов на енохианском, внутри Единой Связи Голосов. Больше не их прощальные песни, которыми те провожают умерших, не мольбы о помощи тех несчастных, которых прямо сейчас пытают и калечат их же братья, это больше не молитвы за своих напарников, не желание дать сил кому-то конкретному, не показатель своей веры, не попытки отыскать их Отца, который ушёл и которому плевать. Колокольный звон гласит гулом сотни. Все они сливаются в одно единственное сообщение, которое могло бы дойти даже до глубин Пустоты, настолько оно ошеломляюще пронзительно. Настолько высоки его частоты. Настолько оно лаконичное и торжественное. Это похоже на поклонение. Кастиэль, как и другие ангелы, не видел Господа воочию, но в своё время, тысячи лет назад, архангелы складывали целые легенды о том, как они встречали их общего Отца. Как они величали его енохианскими возгласами каждый раз, когда тот появлялся. Гавриил однажды сказал, что их Отец подхватывал эти дифирамбы в его же честь, и тогда это прославление приобретало другие краски. Оно становилось глубже, сильнее. Гавриил игла сказал, что это было немного тщеславно, но Рафаил не давал ему закончить эту губительную неуверенность в боге. Рафаил сказал, что это было самое прекрасное, и самое ужасное что он когда-либо наблюдал. Голос их Отца, проходящий сквозь время и материю, что он соткал из Ничего, был настолько непостижим, что мог или даровать жизнь или отнять её. Глаза Кастиэля закатываются, голова идёт кругом. Кажется, словно даже стены начинают дрожать. В одно мгновение он вдруг понимает, о чём тогда, тысячи лет назад, говорил Рафаил. Что он имел ввиду под своими словами, которые тогда не понял ни один из ангелов — от купидонов до серафимов. Это могло бы длиться вечность. Это уже длиться столько. Но звон утихает постепенно. Голос за голосом пропадает, угасает как и все звёзды на небе. Так длится ещё несколько минут, прежде чем остаётся всего один. Самый могущественных из всех. Самый низкий, задающий тон и начало. Голос Михаила. Кастиэль возвращается в своё положение. Ханна тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу, стирая кровь, что начала течь у неё из носа. Иезакиэль же прислоняется к стене, закрывает на несколько секунд глаза, и не двигается вовсе. Дверь со скрипом приоткрывается, а за ней стоит Эллен. — Что за шум? Чувство, будто генератор работа... — она замолкает прежде, чем договаривает. Её взгляд скользит от Иезакиэля, уставше подпирающего стену, и до окровавленной, едва ли живой Ханны, и сидящего возле неё Кастиэля. Она не спрашивает, кто это, но очень красноречиво вскидывает бровь. Кастиэль несколько секунд молчит. Пытается... Пытается перевести слова с енохианского на английский. Английский ощущается на языке чем-то неправильным. Даже непривычным. Он словно забывает, как произнести самые простые слова. — Люцифер пал, — наконец он воспроизводит это вслух. Кастиэль поднимает на Эллен взгляд: — Михаил убил его. Глаза Эллен округляются. Она так и стоит в дверном проёме, бледная, так и не сделав ни вдох, ни выдох. Иезакиэль так и остаётся стоять под стеной, словно это единственное положение, которое он может занять, не упав. Ханна так и лежит на кровати, разжав руку Кастиэля, и глядя в никуда. Кастиэль зажимает глаза так сильно, что сквозь полотно темноты видит разноцветные разводы. Он надеется, что Михаил остановится на этом, как и обещал Дину. **** Январь, 2010 год. На этом Михаил не остановился. **** Так Кастиэль и оказался здесь. Во всё ещё временами тёплой, а временами и солнечной осени две тысячи третьего года. Вокруг бегали и смеялись дети, вечно хмурые взрослые побыстрее стремились куда-то, мимо проезжало сотни машин, пение птиц, ещё не успевших улететь в теплые края, раздавалось со всех сторон. И пусть Кастиэль не чувствовал на себе эти лучи солнца, не мог ощутить горячее покалывание на своей коже, он мог видеть как всё это происходит с Дином. Как Дин жмурит глаза, смотря на солнце, как мелкие веснушки появляются на его щеках, как он рассматривает карту Америки, тихо ругаясь под нос, когда прямые лучу слепят его, и ему приходится создавать тень рукой, дабы сделать какие-то пометки на бумаге. Молодой Дин... Он был... Он был не тем, кого Кастиэль познал. Этот Дин не знает, что такое ад, не знает, для чего его всю жизнь готовили, пусть это сейчас и не кажется столь очевидным. Этот Дин, также, не знает о ангелах. Не знает о Кастиэле. Душа этого Дина чиста. Кастиэлю смотрит на него, и видит сияющее облако в его груди, и оно не чернеет на концах. Не гноиться где-то изнутри. Его душа ещё не познала пыток, не познала истерзаний, не была использована, не была порвана на части, лишь для того, чтобы по прошествии времени, сломленный он не смог отказать Михаилу. Этот Дин манящий, особенно когда Кастиэль знает того, другого. Дин настолько ослепительно яркий во всём, что бы не делал, что бы не чувствовал, что вновь оказаться рядом с ним кажется Кастиэлю долгожданным возвращением туда, где тебя всегда ждут, и где тебе всегда рады. Наверное, именно это люди звут "домом". В енохианском нет такого понятия. По крайней мере, не в таком значении, в котором его используют люди. В енохианском есть слово, обозначающее место существования и жизни. Но ведь для людей "дом" это не про квартиру, не про коттедж, не про небеса. И осознание этого возникает в Кастиэле в то самое мгновение, когда спустя долгие дни он снова смотрит на Дина. Снова чувствует его душу в непосредственной близости. Дин так близок к нему. Кастиэлю ничего не стоит материализоваться рядом с ним, обхватить его со всех сторон, и кричать, тряся его за плечи с такой силой, что в конце концов хрупкие людские кости сломаются под его пальцами: «Не смей продавать прекрасную и безгрешную душу, Дин Винчестер!». Может, если Дин ослепнет от света обличия Кастиэля, и останется глух от возгласа на енохианском, он всё же сделает так, как Кастиэль ему сказал напоследок? Кастиэль почти готов это проверить. Но, к сожалению, это невозможно. Кастиэль здесь для другого. Он должен действовать более тонко. Осмотрительно. Он должен изменить ход времени. Изменить принимающие решения других людей, но сделав это так, чтобы не привлечь внимание. Ангелы Михаила ещё не знали, чем он занимается, но в любом момент это могло измениться. Иезакиэль, Ханна, даже Кроули, обещали дать Кастиэлю достаточно времени — месяцы, если потребуется. И, наверное, Кастиэль заберёт всё время мира, лишь бы обернуть всё спять. С чего всё началось? Он был не в полном могуществе, не при всех силах, не так, как привык. Его благодать текла сквозь пальцы, словно он пытался зачерпнуть воду ладонью. Это было худшим чувством из всех. Восстановление Ханны, исцеление людей, прикрытие всей группы, а ещё бесчисленные битвы и сражения, которых было не счесть за последние два месяца сыграли против Кастиэля. Но ещё остаётся много того, на что он способен. Почему Дин продал душу? Именно поэтому Кастиэль ушёл в своём истинном обличии. Пересекать сквозь время было легче без сосуда, особенно без мертвого, каким и являлся Джимми Новак в 2010 году. Тем более, что отыскать его здесь, в 2003, не составит труда. Но теперь, без сосуда, без телесной формы, Кастиэль может быть лишь безмолвным наблюдателем. Почему Дин попал в ад? Кастиэль должен был действовать скрытно. Не манипулировать слишком явно, не исправлять ошибки самостоятельно, не вносить большие корректировки. Нужно было лишь вселить в головы некоторых людей определенные мысли. Нужно было лишь совсем немного надавить. Это Кастиэль мог сделать. Этим Кастиэль и занимался осенью две тысячи третьего года. Почему взломал первую печать, тем самым начав Апокалипсис, который он и должен был свершить и закончить? Всё началось из-за исчезновения Джона Винчестера. **** 31 октября, 2003 год. Джимми сомневался. Джимми боялся так сильно, что целый день искал причины не делать этого. Целый день занимал себя разговорами и бессмысленными, ничего не значащими в общем знаменателе телефонными звонками. Кастиэль чувствует последние эмоции сосуда, когда вселяется в его тело. Помимо страха и неуверенность, вселившись в Джимми, Кастиэль чувствует и нежно томящуюся любовь. Тот разговор с его женщиной дал Джимми последний толчок. Кастиэль не может вспомнить, как это было в две тысячи девятом, когда он занял его сосуд — тогда он так мало значения предавал людям Кастиэль смотрит на свои руки и сжимает их в кулаки. Нет, он не имеет права раскидываться чужими судьбами, если они не решают судьбы остальных. Кастиэль не уподобиться этому вновь. Теперь он просто не имеет на это право. Он бескрайне благодарен Джимми. Кастиэль призывает к себе клинок, и он тут же оказывается в его руке. Больше месяца Кастиэль был без тела. Больше месяца он, невидимый ни для кого, перемещался по пятам Дина Винчестера, а после и Джимми Новака, когда ситуация стала выходить из под контроля. Наверное, именно из-за его вездесущего присутствия, Джимми Новак видел в Дине того, кого в нём видел сам Кастиэля. Хотя, нет. Совсем нет. Кастиэль насылал сны, мысли, видения и чувства на Джимми, но он, простой человек, видел лишь отголосок всего того что видел сам ангел. Было бы намного проще, имей Кастиэль возможность общаться с ним напрямую. Общаться так, как было привычно для людей. К сожалению, будучи ослабленным войной, Кастиэль должен был быть предельно осторожен в сообщениях, и способах, которыми он отправлял их Джимми. Хотя иногда, выходя из себя, Кастиэль и не замечал как пересекал эту тонкую грань. Наверное, именно поэтому Джимми, а иногда и сам Дин мучались головными болями. В свою защиту, Кастиэль мог лишь сожалеть теперь о всех тех неудобствах, которые мог избежать Джимми. Кастиэль делал это не специально. Но в некоторые моменты, как например когда Джимми едва ли не оставил Дина одного в том лесу, в той хижине полной вампиров, прямое вмешательство было необходимым. Кастиэль делает глубокой вдох. Снова дышать приятно. Это успокаивает, пусть и лишь совсем немного. Но больше терять время нельзя. Взмах крыльев. Всего на мгновение, на весь двор Тима Гринфилда вспыхивает белый свет. **** Кастиэль стоит перед большой, затхлой хижиной в лесу. Всё тоже место, за которым наблюдал Кастиэль, во время одной из охот Дина, в которую тот ещё и ввязал Джимми Новака. Не сказать, что на это не повлиял он сам. Здесь сыро. Пахнет землёй и дождем. Около дома должны были бы быть следы от шин, но их смыло водой ещё несколько дней назад. В Мистик было намного больше монстров, чем изначально предполагал Кастиэль, и теперь этому было объяснение. Кастиэль был неразумен. Он поспешил со своими выводами. Неужели, он ничего не добился? Демоны, Азазель в частности, был тем, чего не учёл Кастиэль. Кастиэль считал, что Азазель ступит на путь Винчестеров лишь через несколько лет, лишь в две тысячи седьмом, когда решит собрать всех своих особенных детей в одном месте и устроить им поединок. Но к тому времени это абсолютно не впишется в жизни Сэма или Дина. К тому времени они заживут так, как в настоящем мире, в две тысячи десятом, им уже никогда не светит. А Кастиэль позаботиться обо всём остальном. Он позаботиться о том, чтобы Кольт Сэмюэля был найден нужными людьми, и использован по назначению, и именно те врата ада были запечатаны другими охотниками. Может, даже Джоном Винчестером, но уж точно не его детьми. «Зачем Азазелю весь этот фарс?»— давящий вопрос возникает во всём приобретенном теле. Наверное, это говорит в нём обида и разочарование. Кастиэль поднимает голову, смотрит в окно второго этажа дома, и чувствует там сияние человеческой души. Дин. Кастиэль хочет молиться, вот только не знает кому, лишь бы Дин не сделал ничего, что полностью разбило бы весь его план. Но ведь так не может быть, верно? На третий раз всё и всегда срабатывает. Так сказала ему Эллен, когда обняла, когда они прощались перед его скачком во времени. И он ей поверил. Кастиэлю так хотелось в это верить, что он не задумываясь принял её слова за чистую, искреннюю правду. Он так желал этой победы. Он так желал вернуться в свой год и обнаружить, что ничего не случилось и всё, в конечном счёте, в порядке. Услышь это Дин, — его Дин, — то наверное бы рассмеялся. А после, опустив взгляд, и потерев шею в нервном движении, он бы тихо сознался, что хочет того же. Кастиэль медленно ступает в дом. Он не уверен, будут ли тут другие демоны, но это имело бы смысл. Азазель должен бы стеречь Дина хорошо, ведь сейчас это был его единственный козырь против будущего "Мальчика с демонской кровью". Кастиэль движется по тёмным комнатам, но нигде нет ни шороха, ни даже беглых разговоров. А ведь демоны вообще были разговорчивыми. Никогда не могли сдержаться, чтобы не сказать нечто острое и дерзкое, даже друг другу. Кастиэль не знал, почему, но предполагал, что это в их природе. Ад ломает. Ад делает из людей вечно говорящих, жестоких болванчиков. А тишина вокруг стоит толщиной с бетонную стену. Глухо. Кроме Дина и его надзирателя здесь больше никого нет. Кастиэль поднимается по лестницы, что даже не скрипит под его ногами. Кастиэль идёт быстро и тихо, крадётся хищным зверем. Он впивается пальцами в клинок, и впервые за месяц держать в руках что-то буквальное, ощущается так, словно он делает это впервые. Даже основание его оружия кажется острым. Пальцы сжать и разжать тоже отчего не легко — те словно задубевшие. Кастиэль не дышит, в конце концов, ему это не требуется для жизни, и сейчас эта функция лишь отвлекает. Его широко распахнутые глаза скользят по нескольким закрытым дверям, пока не доходят до большой гостиной, вход в которую не замкнут. Это кажется приглашением. Едва ли не засадой. Запах серы идёт оттуда. Кастиэль подходит ближе к нужной двери. Маленькая щель позволяет увидеть Дина, стоящего посреди комнаты. Не связанного. Не искалеченного. Но молодого, очень уставшего, а ещё до жути опечаленого. А ещё свободно занимающего место в центре, не нападая и не отбиваясь от единственного демона во всей хижине, а возможно, и во всей округе. Кастиэль знает Дин, знает, что он всегда был бойким. Будь в аду малейшая лазейка, так он бы не задумываясь воспользовался ею ещё до того, как он, — Кастиэль, — вытащил его оттуда с боем. Дин молился Кастиэлю служа Михаилу сосудом. Что ещё может быть более красноречивым? Дин стоит спиной к двери. Дин закрывает своё лицо, — которое отсюда Кастиэль не видит, — рукой. Его плечи опущены, а голова наклонена вниз, к ладони. Ею он закрывает глаза. Дин, как думает он сам (и думал всегда, теперь видит Кастиэль), плачет бесшумно. На деле же он издает тихие, резкие вдохи, которые он подавляет, но не достаточно, чтобы приглушить полностью. В последний вечер с Дином, в две тысячи девятом, Кастиэль тоже видел, как он плачет. Выглядело это точно также. Сквозь годы Дин не утратил эту привычку, не изменил её, не обрёл новую. Кастиэль больше не наблюдает и не ждёт. Он прячет клинок и сильно толкает дверь. Едва держащаяся на петлях, она с грохотом ударяется о стену. Дин тут же оборачивается, весь сжимается, готовый к бою в любой момент. Его тело принимает стойку, он окидывает взглядом сначала всю комнату, в поиске оружия, а только после переводит взгляд на него. — Джимми? — зелёные глаза распахиваются удивлением, он вздыхает, опускает сжатые в кулаки руки. С боку, около дивана, стоит демон, в теле темнокожей женщины. Демон реагирует едва ли не также, как Дин. Удивляется. Вскидывает брови, открывает рот, чтобы что-то сказать, но тут же его закрывает не найдя в себе слов. Демоны видят истинную форму ангелов, по крайней мере, они чувствуют её (увидь демон его естество, то непременно б сгорел до тла). Но проходит секунда, и демон кидается на Кастиэля со всей своей силой. Она вытягивает нож из-за пояса, готовая в мгновение ока пронзить им Кастиэля насквозь. Кастиэль перехватывает её руку, с так и не случившимся ударом. Вытягивает, отводит в сторону от себя, тем самым притягивая её ближе к себе. Вторую, раскрытую ладонь он кладёт ей на лоб, и прожигает импульсом. По лицу демона пробегают золотые искры, глаза вспыхивают светом и гаснут, а сам сосуд женщины оседает. Кастиэль не даёт ей упасть, подхватывая подкосившееся тело. — Кто ты нахрен такой?! — поражено, быстро моргая, орёт Дин. Кастиэль аккуратно перекладывает Беверли Сайренс на диван, пытаясь устроить её поудобнее. Всё её тело ледяное. Имеет место быть переохлаждению — и это лишь в лучшем случае. Но она жива. Она дышит, а её сердце медленно но бьётся. Всё её мышцы, если положить руку на плечо, мелко дрожат. Наверное от всё того же переохлаждения, а может, из-за того что всё её туловище напрягалось с такой силой, которую женщина не была готова перенести. Кастиэль оборачивается на Дина, который неуверенно мнётся на месте. Он смотрит на Беверли, желая сделать шаг вперёд к подруге, желая проверить её благополучие, нащупать пульс и найти дыхание, но потом он натыкается взглядом на Кастиэля, и едва ли не отступает назад. — Что ты сделал? — голос Кастиэля хрипит. Он не знает, из-за сигареты, что выкурил Джимми, или просто потому что ему до дрожи в коленях страшно. Ему не хочется это слышать. Ему не хочется знать, почему глаза Дина до сих пор слезятся, и почему демон развязал его, словно не опасаясь. — Что ты сделал с Джимми? — голос у Дина глухой. Немного простуженный. Кастиэль сокращает расстояние в несколько широких шагов. —Ты продал душу? Дин открывает и закрывает свои прекрасные зелёные глаза слишком часто, пристально смотрит ими на враз приблизившегося Кастиэля, делает короткой вдох приоткрытыми губами и сглатывает. Кастиэлю не нужен ответ. Он всё понял ещё тогда, когда глядел в дверную щель. Он бьёт Дина в челюсть. Один сильный, оглушающий, но очевидный удар настигает Дина, а он, кажется, даже не собирается на него реагировать. Не пытается увернуться, или перехватить кулак Кастиэля — этот Дин ещё не знает, что Кастиэль выкован из мрамора и стали, и пытаться остановить его, всё равно что вытянув руку, ожидав, что если схватить несущийся на тебя грузовик за фару, то он обязательно затормозит. Этот Дин ещё никогда не пробовал вмазать Кастиэлю, из-за чего сломал себе две костяшки пальцев разом. Этот Дин не знает, кто он, не знает, что он ангел, не знает, на что он способен. Но почему-то не сопротивляется. — Зачем ты это сделал, Дин?! Для чего тебе это?! — Я не знаю, — шепчет Дин. Потом Кастиэль снова заносит руку, спрятав клинок, и снова бьёт. И опять в лицо. — За что ты продал душу?! Он бьёт Дина в третий раз, и в четвёртый. Кастиэль не даёт Дину упасть, хотя тот и стоит на ногах шатко. Наверное, потому что принципы и обретённая мораль Кастиэлю бы не позволила добивать его ногами. Принципы и мораль, которые он перенял у самого Дина. Но признаться честно, сейчас Кастиэль уже не уверен, что последовал бы им. — Почему ты не мог подождать?! Хруст костей не останавливает его. У Дина уже был сломан нос, может, Кастиэль сломал ему его чуть выше, чем до этого. Его не останавливают и полные боли стоны Дина, не замедляют хрипы и то, как Дин вдруг начинает плакать, но уже иначе. Он заходится всхлипами громко, не сдержано. Не так, как ронял слёзы несколько минут назад, и уж точно не с тем отчаянием, что Дин в две тысячи девятом. Дышать он может только ртом, а теперь он ещё и вынужден хватать им воздух сквозь истерическую дрожь. Ещё немного и он задохнет. Да пусть. Ничего не изменится. — Я проделал столь долгий путь в третий раз лишь для того, чтобы ты вдруг сдался?! Я бросил всё, Дин, я бросил своих друзей, — наших друзей, — чтобы оказаться здесь, а ты не удосужился подумать головой?! Чтобы ты, едва ли тронутый демоном, тут же подписал контракт?! — Шипит он ему в лицо с яростью, которую не позволял себе открыть до этого. — Ты не представляешь, что такое ад! Ты не представляешь, на что для тебя обернется вечность! — Незнаюнезнаюнезнаю, — всё говорит и говорит Дин, и каждое слово обрывается, сливается в нечто одно, неразборчивое шипение. Кастиэль держит его за шиворот, прикладывая затылком о стену с такой силой, что на мгновение кажется, что на них вот-вот посыпется штукатурка. Дин едва ли стоит на ногах, намереваясь вот-вот осесть на пол. Кастиэль не оказывает ему такой чести. Он прижимает его к стене, впечатывает в неё, приподнимает. Из дважды сломанного носа Дина рекой течёт кровь. Дин не просит остановиться. Он больше даже не пытается узнать, кто он такой, или куда делся простодушный писатель Джимми Новак. Он лишь совсем чуть-чуть отодвигает голову в сторону, но не для того, чтобы уйти от взгляда Кастиэля, или от его дыхания, которым это опаляет его, а только чтобы сплюнуть кровь на пол. Лицо Дина нельзя охарактеризовать разными ранами. Его лицо — единый синяк. — Сколько тебе дали времени? — чуть спокойнее спрашивает Кастиэль но не менее настойчиво. Не менее угрожающе. Дин ещё раз сплевывает кровавую слюну, а после возвращает голову в первоначальное положение. Прижимает затылок к стене позади себя. Слёзы градом катятся по его щекам, а после по шее. — Пять лет, — хрипит он так тихо, что Кастиэль наклоняется ещё ближе к нему. Пять лет. Адские гончие придут за ним в две тысячи восьмом году. Точно также, как и случилось в их мире. Кастиэль не разжимает хватки. Он держит Дина за плечи, и буквально тянет в другую часть комнаты. К дивану. Он толкает Дина на диван, и тот падает в него, возле ног Беверли, безвольной куклой. Всего на мгновение Дин смотрит на женщину, а после опять на Кастиэля. — Она жива, — рявкает он на Дина, словно тот посмел бы обвинить его ещё и в этом. О, конечно же он смог бы. Дин всегда имел привычку находить крайних, а Кастиэль, почему-то, всегда оказывался именно там. На тон тише Кастиэль обозначает: — Просто вымотана. — А демон? — Убит. Дин смотрит куда-то себе под ноги. Его губы дрожат. Он истерит, но иначе, нежели Дин в две тысячи девятом. — Да как ты смеешь... — выплёвывает Кастиэль очередное обвинение, но не знает, как его закончить. Всё кончено. Всё правда кончено. Дин открывает рот, решаясь что-то сказать, но Кастиэль обрывает его, зная, что тот спросит. — Я ангел. Дин кидает на него быстрый, непонимающим взгляд. Неверящий. Но спорить не начинает. — Они хотели втянуть Сэма, — голос Дина краток. Едва ли не робок. — И убить Джессику. Я... Я не... — Замолчи, — предупреждающе качает головой Кастиэль. — Если бы Джессика умерла, Сэм бы никогда не оправился. Он бы... Он бы лишился покоя и пошёл на поводу у демоном, я... я не знаю, но им это нужно. — Замолчи Дин, — повторяет Кастиэль. — Я бы не смог жить с мыслью, что мог это изменить, но не изменил! — Дин кричит. Дин всё ещё сидит на диване, распрямляя плечи, и снова сжимая кулаки. Ему плевать, что Кастиэль только что выбил из него всё дерьмо. Ему не страшно. Он чувствует себя несправедливо. — Я не позволю, чтобы с Сэмом что-то случилось, чтобы он спустил всю свою жизнь на охоту, которую только что бросил! Думаешь, я хочу в ад?! Думаешь, мне это нравится?! Слёзы в глазах Дина сменились от разочарованных и оскорбленный до злых. — Заткнись! — Кастиэль снова приближается к нему, но Дин даже не думает закрыть свой рот. — Я знаю, кто ты такой! Я видел тебя! Я видел твоё присутствие в каждом своём сранном сне за последний месяц! — вот и та способность Дина, которая больше всего выводила Кастиэля из себя. Способность делать его виновным. — Я видел в Джимми что-то такое, что было тобой, в каждом его резком движении или взгляде! Что ты сделал с ним?! Что сделал по мной?! — Дин делает резкий, тяжёлый вздох, перед тем как крикнуть последнее, самое сложное и мрачное предложение: —Это из-за тебя происходит вся эта поебень?! Кастиэль останавливается. Замирает столбом в метре от того места, где на диване сидит Дин. Кастиэль сжимает челюсть. Пытается контролировать себя. Нужно дышать. Дыхание помогает сосредоточиться. Вдох. И аккуратный выдох. И снова вдох. И выдох. Кастиэль проводит по лицу рукой. Это уставший жест. Жест полного смирения и бессилия. Кастиэль кажется, будто внутри него всё взрывается снова и снова, пока наконец ничего не остаётся. Хотя, нет, не так. После взрывов остаются открытые, кровоточащие язвы, которые никто не собирается лечить, лишь поливать ядом и вонзать в них горящие мечи и кинжалы. Кастиэль вдруг чувствует себя слабым. Он не смог. — Я отослал твоего отца, Дин. И я направил тебя сюда, потому что знал, что скоро здесь появится Джимми Новак. А после и его появление я ускорил. — Кастиэль не может больше смотреть на Дина. Он трет пальцами закрытые веки. — На этом всё. Дин вздыхает. Напряжённо молчит минуту или даже две. — Поэтому Джо-... — спотыкается о слово Дин, но по прошествии секунды берёт себя в руки. — Поэтому отец меня бросил? А Сэм? Он уехал в Стэнфорд тоже из-за тебя? Кастиэль качает головой. — Нет, уйти — было решением Сэма. Джону же я просто... Вложил мысли о его семье в его голову. Всё остальное — его инициатива. Дин замолкает Убедить Джона уехать в ту семью, которую он скрывал от своих первых двух сыновей, было легко. Даже слишком. Кастиэль не предполагал, что Джон всегда хотел это сделать, ведь точно был в этом уверен. Кастиэль чувствовал это в нём каждый раз, когда являлся ему сновидениями с самым младшим из братьев Винчестеров. Джон видел в Адаме того, чего никогда не видел в Дине или в Сэме. В той жизни не было монстров, не было печального конца, когда все думали, что только прогремело начало. Джон и так навещал своего младшего сына, и делал всё то, что, по его мнению, делает хороший отец. Интересно, ведь хорошим отцом, — и Джон знал это сам, — он пытался быть только для одного из троих детей. В этом была определенная закономерность. В любой другой ситуации, зная всё это, Кастиэль бы чувствовал некоторое отвращение. Но в момент, когда он использовал эти паттерны, это было как никогда кстати. Ведь Кастиэлю не пришлось прикладывать сил, не пришлось ломать прочные стены, которые возвёл во всём своём разуме старый, заядлый, обиженный и озлобленный охотник. Этих стен, именно в комнате сознания под названием "Дети" просто напросто не было. Кастиэлю всего лишь требовалось стать надоедливым голосом где-то между совестью и сожалением. И тогда это сработало. Кастиэль открывает глаза и смотрит на Дина. Он всё ещё чувствует слабость во всём теле, как при болезне. Всё вокруг вдруг кажется слишком ярким и осязаемым. Кастиэль чувствует, как разбивается. И его некому собрать воедино. — Дин, ты... — Кастиэль втягивает кислород глубоко в лёгкие. — Ты даровал мне осознание жизни. А потом разрушил всё, что я когда-либо имел или успел обрести. Дин сжимает свои разбитые губы в тонкую улыбку. — Но ты здесь, — зачем-то обозначает это он. Кастиэль кивает. — Конечно я здесь. Это напоминает их прощание в две тысячи девятом. Напоминает то, как Дин просил его остаться ещё на чуть-чуть, пока он не призовёт Михаила. Кастиэль всегда был рядом. Всегда был и всегда будет. Дин встаёт с дивана. Пружины скрипят от каждого неаккуратного движения. — Я просто хочу уберечь тебя, — Кастиэль хочет, чтобы это звучало как упрёк. Он хочет злиться на Дина по-настоящему, на уровень выше нежели тогда, когда злость застревает в горле вперемешку с болью, но проходит после пары ударов, оставляя за собой сквозящее отчаяние. Он хочет ненавидеть Дина всем своим естеством. Это было бы очень легко, это было бы намного проще. Но Кастиэль не может и вместо этого, его слова звучат как шаткие, но вместе с тем прочные обещание. Как клятва, которую он дал ещё до этого момента, но которой не может следовать. Как же он устал. Дин делает шаг к нему. Они стоят почти вплотную друг к другу. Лицо Дина опухшее, синее. Его правый глаз и вовсе заплыл, так что для обзора у него остаётся только левый. Из его брови всё ещё струиться кровь, а из носа она и вовсе капает на пол. Дина мелко трусит от холода — в конце концов, на нём лишь футболка. Он наклоняет голову чуть на бок, как обычно делал сам Кастиэль, и продолжает выдавливать эту слабую и бесполезную улыбку. Кастиэль не видит никаких причин для неё. Кастиэль хочет ненавидеть это разбитое утешение. Зачем этому Дину его утешать? Этот Дин ничего не знает. Этот Дин не знает, что они связаны, он не чувствует того, что чувствует Кастиэль, просто стоя рядом с ним. Этот Дин не чувствовал его благодати, не делился частью своей души. Они не провели дни и ночи вместе — разумом а иногда и телом. Этому Дину нет резона улыбаться ему. Так почему же он это делает? Наверное как раз из-за этого, Кастиэль так и хватается за Дина. Таких как он никогда не было и никогда не будет. И Кастиэль не готов с этим смириться. Теперь уже глаза Кастиэля наполняются слезами. Надежда стала неоправданной, все усилия были напрасны. Он вернётся в свой мир, в две тысячи десятый, ни с чем. Для людей оттуда не пройдет ни дня, лишь секунда, когда он поднимается, посмотрит печальным, стеклянным и самое главное виноватым взглядом себе под ноги, и покачает головой. Эллен разочарованно вздохнет, но скажет, что ещё не всё потеряно. Джо психанёт. Кевин просто подожмет губы, и ничего не скажет. Ханна и Иезакиэль, переглянувшись, начнут говорить о шансах и процентном соотношении победы над Михаилом в прямом сражении, словно если это не вышло у Люцифера, то это не значит, что не выйдет у них. Один только Кроули выругается, скажет, что у них всё как всегда через задницу, а после будет припоминать это поражение так часто, как сможет — и он единственный будет прав. — Это наверное важно, раз ты разгребаешь это дерьмо, — хмыкает Дин. Было сложно не понять это. — Чёрт, не знаю, спасаешь ли ты мир или типо того, но... Кастиэль криво усмехается. Дин ещё не в курсе, насколько точно его высказывание. — Но... Не обязательно во всём этом спасать и меня. Кастиэль протягивает к Дину руку. Дин едва заметно отшатывается, сводит плечи, напрягается, ожидая удар или замах. Но Кастиэль лишь кладет ладонь на его щёку, осторожно удерживая на месте. Поглаживает разбитую им же скулу большим пальцем. Из под его касаний вырывается мягкое, не обжигающее но тёплое, обволакивающее свечение. Все раны пропадают так, словно их и не было. Зрачки Дина расширяются от удивления и от неожиданного прекращения боли. — Нет, это обязательно, — тихо, нежно, настаивает Кастиэль. — По той же причине, по которой ты продал свою душу. По той же причине, по которой Сэм бы не успокоился, после смерти Джессики. Дин наклоняет голову ближе к касанию. Он поджимает губы, больше не улыбаясь, выглядя на грани между скорбью и простой, будничной грустью. Кастиэль отзеркаливает его улыбку, которая уже спала. — Я всё исправлю, — шёпотом даёт он клятву уже этому Дину. Кастиэль перепробует всё, пока не найдёт нечто, что способно изменить будущее. Кастиэль потратит всю свою бессмертную жизнь на то, чтобы менять прошлое снова и снова, если это значит, что однажды это принесёт свои плоды. Он найдет каждый артефакт, найдёт все Скрижали, и Слова Божьи, раскиданные на земле, небесах, аду или чистилище. Кастиэль отыщет каждое существо, способное сказать ему нечто новое. Кастиэль кинет весь мир, всё время, всю материю в ноги Дина Винчестера, если это будет означать изменения в правильном направлении. Кастиэль найдет тот вариант будущего, где Дин никогда не узнает его, где Дин никогда не оказывает в аду, и никогда не разрушает первую печать, тем самым даже не начав Апокалипсис. Кастиэль смириться с тем, что Дин ни разу не посмотрит на него, не видит, не услышит и не прикоснется к ему, не ведая о ангелах или о рае, если это означает, что Дин наконец стал счастлив. Кастиэль пересмотрит всё прошлое Дина Винчестера, всё прошлое Сэма, Джона, Мэри, их родителей и их прародителей, если только сможет отыскать паттерн, способный остановить Апокалипсис. Кастиэль найдет Бога, если потребуется. Найдет Тьму. Сыграет в сделку с Пустотой. Договориться со Смертью. Дин Винчестер научил Кастиэля упорству, и Кастиэль вернёт ему этот должок. Дин Винчестер — самый невероятных из когда-либо рождённых, или ещё не рождённых людей, включая пророков или других избранников Господа. Кастиэль немного завидует своему сосуду Джимми Новаку, ведь никогда не испытает то, что испытывает он. Кастиэль никогда не окажется в незримом покое вот так просто, всего лишь по щелчку пальцев, пока не иссушит весь мир и самого себя до последней капли, предотвращая Апокалипсис и предотвращая падение его дорогого и любимого Дина. Ка-ас... Кастиэль улыбается, прижимаясь к этому Дину лбом. Нет, он был не прав когда отрёкся от спокойствия так рано. Голос Дина, грубый, слабый, появившийся в голове снова окутывает Кастиэля со всех сторон. Это мягче любых объятий и уж точно важнее любых поцелуев или касаний.Теряющийся среди других молитв, мыслей и чувств, всего одно слово даёт Кастиэлю не просто маниакальную идею. Оно даёт нечто более весомое — надежду. Столб света из глубинки леса сносит на своём пути всё — отменяя всё, возвращая на свои первоначальные места с такой лёгкостью, словно ничего из этого не было. Одна женщина, чьи дети сходили с ума от беспокойства, оказывается с ними. Один мужчина, потеряв любимую кошку, находит её в заброшенной за ненадобностью, случайно запертой комнате на втором этаже. Одна девушка успокаивается, когда её парень, — так неожиданно объявивший, что должен срочно полететь к брату, — так и пе покидает их дом. Один ангел пересекает время скачком в будущее, храня каждое неуверенное, сыплое, и хрупкое, но такой желанное слово своего любимого человека где-то за горизонтом. Конец.