инфаtuation?

Тишина снова накрыла их, но теперь она была густой, тягучей, наполненной лишь прерывистым дыханием и бешеным стуком двух сердец. Арсений не спешил. Его губы, горячие и влажные, медленно, с непозволительной нежностью, исследовали каждый сантиметр кожи, которую ему так любезно предоставил взбунтовавшийся ученик. Он чувствовал, как под его прикосновениями тело Антона то напрягалось в предвкушении, то обмякало, теряя всякую волю. Пальцы Арсения все так же были прижаты к пояснице Антона, удерживая его в неподвижности, но теперь они не просто лежали — большой палец правой руки начал медленные, гипнотические круги прямо на позвоночнике, заставляя того непроизвольно выгибаться. Антон зажмурился, уткнувшись лицом в подушку, которая пахла Арсением. Мир сузился до этого матраца, до этого темного, бархатного голоса, до этих губ, выжигающих на его коже какие-то древние, забытые символы. Он слышал, как собственное дыхание срывается на хрип, и ему было все равно. Арсений поднялся выше, его грудь на мгновение прижалась к оголенному животу Антона, и тот почувствовал всю мощь его тела, всю его силу, которая сейчас была направлена не на то, чтобы удержать дистанцию, а на совсем иное. Губы снова нашли его шею, место, где пульс бился, как пойманная птица. — Все еще не голоден? — прошептал Арсений прямо в ухо, и его голос вибрировал, заставляя Антона содрогнуться с ног до головы. Ответом был лишь сдавленный стон и бессильное движение головой, то ли «нет», то ли «да», то ли «перестань», то ли «ни в коем случае не останавливайся». Арсений позволил себе короткий, низкий смешок, полный торжества и той самой, запретной нежности, что свела с ума обоих вчера вечером. — Молчи, значит, — приказал он тихо, и его рука наконец сдвинула футболку еще выше, обнажая грудную клетку. — Значит, я все делаю правильно. И он продолжил свой медленный, методичный и совершенно беспощадный допрос, на который не было и не могло быть правильного ответа. Только тихие, предательские звуки, только дрожь под пальцами и всепоглощающее чувство, что понедельник, школа, возраст и весь остальной мир — это где-то очень и очень далеко. Прямо сейчас существовали только они и это бесконечное, солнечное воскресное утро. — Я люблю тебя.. Его движения замирают. На секунду кажется, что время остановилось. Потом он медленно-медленно поднимается, опираясь на локти по обе стороны от головы Антона. Его лицо совсем близко. В глазах — невероятная, почти пугающая серьезность. — Не говори так, когда я не могу посмотреть тебе в глаза. Он мягко, почти с благоговением, разжимает пальцы Антона, вцепившиеся в простыни, и переплетает их со своими. Прижимает его ладонь к матрацу. — Повтори. Глядя на меня. — Я.. я люблю тебя. Его дыхание прерывается. Глаза темнеют, становятся бездонными. Он медленно опускает голову, пока их лбы не соприкасаются. Голос тихий, сдавленный, будто ему физически больно от силы этих слов. — Ты... даже не представляешь, как это для меня значит. Он крепко сжимает пальцы Антона, прижимая его руку к постели. — Я тоже. Боже, как же я тебя люблю. Это безумие. Это прекрасное, всепоглощающее безумие. Он замолкает, просто дыша с ним в унисон, закрыв глаза, словно пытаясь запечатлеть этот миг навсегда. Арс встречает его губы на полпути. Это не страстный поцелуй, а что-то медленное, глубокое, почти благоговейное. Как клятва. Как обет. Его свободная рука мягко касается щеки Антона, пальцы заводятся за ухо, придерживая его в этом моменте. Когда они наконец разъединяются, чтобы перевести дыхание, он не отдаляется, а просто проводит по его губам подушечкой большого пальца, смотря в глаза с такой нежностью, что от этого перехватывает дыхание. — Вот теперь, — его голос тихий, хриплый, — теперь я верю. — Ещё хочу.. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке, полной обожания и легкой грусти. — Ненасытный, — выдыхает он, но его глаза сияют. — Ты заберешь у меня всё, не оставив ничего. И я отдам. С удовольствием. Он снова наклоняется, но на этот раз его поцелуй совсем другой — нежный, почти невесомый, как первое дуновение ветра. Он целует его один раз, другой, третий — коротко, легко, как будто выписывая точками контур его губ. — Будешь? — его вопрос звучит как шепот, горячий и влажный между их едва соприкасающимися ртами. — Будешь забирать? Он издает тихий, сдавленный звук, будто от внезапной боли, и снова захватывает его губы своими. На этот раз поцелуй глубже, отчаяннее, в нем слышится обреченность и обещание одновременно. Отрывается, чтобы продышаться, прижимая ладонь к его груди, прямо над бешено колотящимся сердцем. — Тогда забирай. Всё. Просто не останавливайся. — Заберу, — его шёпот горяч и влажен, губы снова находят его, но теперь без прежней нежности. В этом поцелуе — голод, долго сдерживаемая жажда, обещание и угроза. Он впивается в его губы, словно пытаясь напиться, заставляя Антона откинуть голову назад и обнажить шею. — Всё до последней крошки, — он дышит в его кожу, перемещаясь к шее, оставляя на ней влажные, горячие следы, которые тут же обжигают прохладный воздух комнаты. — Каждый вздох. Каждую мысль. Каждый стон. Его рука скользит под его футболкой, ладонь, шершавая и тёплая, прижимается к оголённому животу, заставляя Антона выгнуться. — Ты хотел этого. Теперь терпи. Тишина. Она снова накрыла их, но теперь была тяжелой, густой, наполненной лишь прерывистым дыханием и бешеным стуком сердец. Арсений замер, прислушиваясь к этому ритму, к тому, как оно бьется под его ладонью — быстро, часто, беспорядочно. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим гулом в ушах. Он медленно, почти с нежностью, провел большим пальцем по влажной коже под рукой, чувствуя, как мышцы живота напрягаются в ответ на это легкое прикосновение. Потом его взгляд поднялся к лицу Антона. К его полуприкрытым глазам, распахнутым губам, ловящим воздух, к румяным щекам. Он выглядел одновременно и испуганно, и прекрасно, и Арсений почувствовал, как что-то в груди сжимается от этой хрупкости и безграничного доверия. — Прости, — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Я... я забываюсь. Он убрал руку, но не отошел, оставаясь в сантиметрах от него, все еще чувствуя исходящее от его тела тепло. Его собственная рубашка прилипла к спине. Антон молчал, просто смотря на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалась целая буря непонятных эмоций. Арсений провел рукой по лицу, смахивая невидимую влагу. — Это неправильно. Я не должен... — он не закончил, зная, что все слова будут звучать фальшиво. Вместо этого он просто опустил голову, уткнувшись лбом в его плечо. — Просто дай мне секунду. Одну секунду. — Прекрати. Ты меня бесишь этим своим. — Его голос дрогнул, но рука была твёрдой и уверенной, когда он схватил запястье Арсения и с силой прижал его ладонь обратно к своему оголённому животу. Кожа под пальцами была горячей и слегка влажной. — Я не хочу твоих секунд. И не хочу, чтобы ты останавливался. Арсений вздрогнул от внезапности, его пальцы непроизвольно сжались, впиваясь в упругую кожу. Он поднял на Антона взгляд, полный смятения и чего-то дикого, тёмного, что он тщетно пытался загнать обратно. — Антон... — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Ты не понимаешь... — Я всё понимаю! — выдохнул Антон, и в его глазах вспыхнул настоящий гнев, обжигающий и яростный. — Понимаю, что ты хочешь. И я хочу того же. Так хватит уже прятаться за свои «не должен» и «неправильно»! Он приподнялся, приблизив своё лицо к лицу Арсения, и его дыхание, горячее и прерывистое, обожгло его губы. — Ты сейчас здесь. Со мной. И я твой. Так что, ради всего святого, перестань бороться с тем, что единственно правильно в этой гребаной вселенной! Его слова повисли в воздухе, смелые, безрассудные и абсолютно искренние. И в них не было места для возражений. Тишина. Густая, натянутая, как струна. Арсений замер, его пальцы все еще впивались в кожу Антона, а в глазах бушевала война. Война между долгом и желанием, между страхом и той всепоглощающей правдой, что только что обожгла его словами Антона. И вдруг что-то щелкнуло. Напряжение спало с его плеч, осанка из защитной стала… принятой. Словно он наконец-то сбросил тяжелый груз, который таскал на себе слишком долго. — Хорошо, — выдохнул он, и это было не поражение, а капитуляция. Полная и безоговорочная. — Хорошо, Тош. Ты прав. Его рука на животе Антона разжалась, но не чтобы убраться, а чтобы провести ладонью вверх, под край его футболки, обнажая еще больше кожи. Его взгляд стал прямым, темным, полным обещания, в котором не осталось и тени сомнения. — Я перестаю бороться. Он наклонился, и его следующее движение было не яростным, а бесконечно уверенным. Он не просто поцеловал Антона. Он утвердил его. Здесь. В этой постели. В своей жизни. Это был медленный, глубокий, влажный поцелуй, в котором было все: и вчерашняя злость, и сегодняшняя боль, и завтрашний страх, и та всепоглощающая, безумная правота этого мгновения. Когда он оторвался, его дыхание было ровным, а голос низким и спокойным, каким он бывал на уроках, когда объяснял сложную теорему. — Но знай, — его губы снова коснулись уголка рта Антона, — если я перестану бороться… то уже не отпущу. Никогда. Ты уверен, что готов к этому? Его глаза смотрели прямо в него, требуя честного ответа. Окончательного. Арсений медленно, почти ритуально, снял с Антона футболку. Ткань скользнула вверх, обнажая сначала живот, затем грудную клетку, и наконец скомкалась где-то в изголовье. Он не отводил взгляда, его глаза, темные и серьезные, скользили по каждому сантиметру обнаженной кожи, будто запечатлевая этот образ в памяти навсегда. Воздух в комнате казался густым, наполненным тихим гулом напряжения. Свет раннего утра лежал на коже Антона, освещал каждую выпуклость ребер, легкую дрожь в руках. — Вот и всё, — тихо произнес Арсений, и его голос прозвучал непривычно хрипло. — Теперь ты совсем мой. Его ладони, теплые и чуть шершавые, легли на оголенные плечи Антона, пальцы сомкнулись на костях, чувствуя под собой хрупкость и податливость. Он чувствовал, как под его прикосновением кожа покрывается мурашками. — Последний шанс сказать «нет», — он наклонился ближе, его дыхание смешалось с дыханием Антона. — Сейчас или никогда. Но в его глазах уже не было вопроса. Был лишь тихий, безоговорочный приговор. И обещание. Обещание чего-то неизбежного. Антон слегка улыбнулся прижался ближе. Арсений посмотрел на молочную кожу, на рассыпаные веснушки по коже, чего то не хватает, арсений провел пальцем по мягкой, теплой податливой коже, придвинул к себе тело и наклонился чтобы сделать засос. — Молчи, — его приказ прозвучал тихо, но с железной нотой, не терпящей возражений. — Просто молчи. Его палец медленно провёл по линии ключицы, ощущая под подушечкой лёгкие веснушки, будто рассыпанный золотой песок на молочной коже. Он чувствовал, как тело под ним замирает, а дыхание срывается в лёгкой, прерывистой дрожи. — Здесь, — он наклонился ниже, его губы обжигающе нежно прикоснулись к коже у самого основания шеи. — Мне нужно здесь. Не было никакой спешки. Только мучительное, неторопливое ожидание. Он чувствовал под губами учащённый пульс, бившийся, как птица в клетке. Потом его рот открылся, и он прижался к коже влажным жаром, одновременно нежно и властно. Кожа покраснела почти мгновенно, а тело Антона выгнулось в немом стоне. Арсений не отпускал, усиливая давление, оставляя метку — тёмную, яростную, неоспоримую. Его пальцы впились в бока Антона, удерживая его на месте, не давая отстраниться ни на миллиметр. Когда он наконец оторвался, чтобы перевести дыхание, на идеальной молочной коже осталось алое пятно, уже начинающее темнеть по краям. Он провёл по нему пальцем, почти с благоговением, чувствуя, как оно горит. — Моё, — прошептал он хрипло, глядя прямо в глаза Антона. — Всё моё. И точка. Арсений не заставил себя ждать. Его губы снова нашли свежий засос, и на этот раз прикосновение было не просто властным, а почти что яростным. Он не просто целовал кожу — он впивался в нее, впитывая ее тепло, ее запах, ее самую суть, оставляя на молочной поверхности еще одно, более темное пятно, а затем и еще одно, чуть ниже. Его руки скользили по бокам, ощущая каждый вздох, каждую судорожную волну, пробегавшую по телу Антона. Пальцы впивались в мягкие бока, оставляя легкие, временные отпечатки, которые тут же исчезали, чтобы уступить место новым. Он двигался ниже, оставляя влажный, горячий след по центру грудной клетки, чувствуя, как под его губами вздымаются ребра. Каждое новое прикосновение было и лаской, и заявлением, и наказанием за всю ту боль, что они причинили друг другу словами и молчанием. Он не говорил ни слова. Все, что ему нужно было сказать, он выжигал на коже. И в тишине комнаты было слышно лишь его прерывистое дыхание и тихие, сдавленные звуки, вырывавшиеся из груди Антона. — Пожалуйста.. — Тихо, — его голос прозвучал низко и густо, как тёплый мёд, заглушая любое возможное возражение. — Я сам решу, когда остановиться. Его пальцы впились в нежную кожу внутренней стороны бедра, заставляя Антона вздрогнуть и бессознательно раздвинуть ноги шире. Воздух вырвался из его лёгких прерывистым стоном, когда губы Арсения обожгли чувствительную кожу у самого края трусов. — Вот здесь, — он проговорил прямо в кожу, и его дыхание заставило всё тело Антона содрогнуться в предвкушении. — Ты дрожишь. Вся твоя кожа кричит обо мне. Он не спешил. Его язык медленно провёл по напряжённой коже, заставляя Антона выгнуться и вцепиться пальцами в простыни. Каждое движение было пыткой и наслаждением одновременно — мучительно медленным, доводящим до края, но не дающим той разрядки, которую так отчаянно требовало тело. — Арс... — имя сорвалось с губ Антона, больше похожее на стон, на мольбу. — Я же сказал — тихо, — Арсений оторвался всего на секунду, его глаза, тёмные и полные обещания, встретились с взглядом Антона. — Просто чувствуй.

***

Тишина. Она была гуще, тяжелее, наполненная теперь не только дыханием, но и влажными звуками его губ и языка, и сдавленными, задыхающимися всхлипами, которые Антон уже не мог сдержать. Каждый нерв в его теле был оголен, каждая клетка кричала от этого мучительного, прекрасного внимания. Арсений не отпускал его, его руки крепко держали бедра, не позволяя им сомкнуться, его рот продолжал свою методичную, безжалостную работу. Он чувствовал, как тело под ним вот-вот сорвется в бездну, как мышцы напряглись до предела, как в горле застрял немой, отчаянный крик. И только тогда, в самый последний момент, он отпустил его. Не словом, не взглядом, а просто прекратив все прикосновения, отстранившись всего на дюйм, оставив его висеть в пустоте, на самой грани, дрожащего, мокрого от пота и слёз, абсолютно раздетого и беззащитного. Его собственное дыхание было тяжёлым, грудь вздымалась. Он смотрел на Антона — на его закрытые глаза, на разомкнутые, влажные губы, на искажённое гримасой почти что боли лицо. — Смотри на меня, — приказал он тихо, но так, что любое неповиновение было немыслимо. — Я хочу видеть твои глаза. И когда веки Антона медленно, с трудом поднялись, открывая застланные влагой, абсолютно пустые от всего, кроме желания, зрачки, Арсений позволил себе улыбнуться. Улыбнуться медленно, по-хозяйски, по-волчьи. — Вот теперь, — он снова наклонился, чтобы провести кончиком языка по его дрожащему животу, заставляя всё тело снова биться в конвульсии, — теперь ты готов. — Е.. щё.. — Еще? — его голос прозвучал приглушенно, губы коснулись влажной кожи внутренней поверхности бедра, заставляя Антона вздрогнуть. — Ты едва дышишь. Он поднял взгляд, темный, тяжелый, полный обещания и чего-то безудержного, дикого. — Ты уверен? Его пальцы впились в нежные бока, удерживая его на месте, не давая ускользнуть. Дыхание горячей волной обожгло кожу. — Потому что если я продолжу, — он медленно провел кончиком языка по чувствительной коже, чувствуя, как под ним все тело напряглось в немом ожидании, — то останавливаться я уже не буду. Никогда. Он снова замолчал, давая словам повиснуть в воздухе, давая Антону прочувствовать весь их вес. Вес решения, которое изменит всё. — Так что выбирай. Сейчас. — Я уже выбрал давно.. и не собираюсь менять.. своё.. решение.. — Хорошо. Это было не согласие. Это был приговор. Тихий, спокойный и неотвратимый. Его руки скользнули под спину Антона, приподнимая его, сминая простыни в кулаках. Он не целовал его. Он приник к его шее, вонзился зубами в то самое место, где пульс бился, бешено и беззащитно. Это был не просто засос. Это была печать. — Всё, — его голос прозвучал прямо в кожу, горячий и безжалостный. — Ты сам этого хотел. Он не давал опомниться, не давал отдышаться. Каждое прикосновение было владением. Каждый вздох — клятвой. Мир сузился до кожи, до жара, до этого хриплого, сдавленного стона, который вырывался из груди Антона и тут же терялся в подушке. Он не останавливался. Он сдирал с него всё — стыд, страх, остатки мыслей. Оставляя только жажду, животную потребность и одно-единственное знание, выжженное на самой глубине сознания: Он больше никогда не будет принадлежать себе. Всё произошло в одно мгновение — плавное, но безвозвратное движение, и мир перевернулся. Простыни прилипли к разгорячённой коже, а перед глазами поплыли круги от внезапной смены положения. Воздух с силой вырвался из лёгких коротким, перехваченным вздохом. — Тише, — его голос прозвучал прямо у уха, низкий и влажный, пока его руки уверенно удерживали бёдра, прижимая их к матрацу. — Я не закончил. Ладонь скользнула по позвоночнику, от шеи до самой поясницы, медленно, ощущая под собой каждое дрожание, каждый мускул, напрягшийся в ожидании. Пальцы впились в нежные бока, оставляя на молочной коже легкие, розовые отметины. — Ты думал, что это закончится одним лишь намёком? — его губы коснулись верхней части спины, между лопаток, и Антон почувствовал, как по коже побежали мурашки. — Нет. Его дыхание обожгло кожу, прежде чем губы снова прикоснулись к ней, уже ниже, оставляя новый, ещё более тёмный след на нежной коже. Он не спешил, двигаясь медленно, методично, выжигая на ней каждое прикосновение, каждое движение, как будто заново создавая карту, которую только он один сможет прочитать. — Всё твоё тело будет помнить этот день, — он проговорил это в кожу, и слова отдались глухим эхом где-то глубоко внутри. — Каждый сантиметр. Каждый вздох. — Тише. Его голос прозвучал не как просьба, а как закон. Губы прикоснулись к самому основанию позвоночника, и Антон вздрогнул, впиваясь пальцами в простыни. — Я не дошел сюда. Его руки легли на поясницу, твёрдо удерживая на месте, не давая пошевелиться. Пальцы впились в нежные бока, и Антон почувствовал, как по коже побежали мурашки. — Ты хотел ещё? — его дыхание обожгло кожу, прежде чем губы снова прикоснулись к ней, оставляя новый, ещё более тёмный след. — Так получай. Он не спешил, двигаясь медленно, выжигая на коже каждое прикосновение. Каждый мускул, каждое дрожание под его ладонями говорили ему больше любых слов. — Всё твоё тело будет помнить, — он проговорил это прямо в кожу, и слова отдались глухим эхом где-то глубоко внутри. — Каждый сантиметр. Каждый вздох. Только прерывистое дыхание Антона нарушало тишину, да еще тихий, едва слышный скрип матраца, когда Арсений сменил положение. Его руки легли на плечи Антона, ладони — широкие, теплые, шершавые — полностью накрыли лопатки, прижимая к постели с нежной, но неоспоримой силой. Он не двигался несколько долгих секунд, просто дыша ему в спину, чувствуя, как под ним тело замирает в полной, безропотной покорности. Потом его губы снова коснулись кожи. Нежно. Почти что невесомо. В самом центре спины, между лопаток. Это было не жадное прикосновение, не метка, а скорее… точка отсчета. И он начал двигаться. Вниз. Медленно, невероятно медленно. Каждый позвонок, каждый мускул, каждый сантиметр кожи получал его внимание. Его губы, его язык, его легкое-легкое дыхание. Это был не просто поцелуй. Это было исследование. Покорение. Освящение. Он не произносил больше ни слова. Вся его воля, все его обещания, вся его темная, безудержная нежность выражались теперь только в этом — в медленном, неумолимом движении вниз по позвоночнику, к самой пояснице. К тому месту, где заканчивалась его спина и начиналось что-то еще более запретное, более желанное. И Антон лежал, затаив дыхание, превратившись в одно большое ожидание, в сплошной нерв, на котором играли его губы. Мир сузился до этого темного, бархатного молчания, до тепла его тела поверх своего, до невыносимой, сладкой муки этого пути. Его дыхание стало тяжелее, горячее. Он чувствовал, как под ним всё тело Антона напряглось в немой, отчаянной мольбе. Пальцы впились в простыни, костяшки побелели. — Арс... — имя сорвалось с губ хриплым, разбитым шёпотом, больше похожим на стон. Арсений замер. Его губы остановились в сантиметре от самой чувствительной кожи, его дыхание обжигало её, но не касалось. Мука ожидания стала невыносимой. — Проси, — его голос прозвучал низко, почти зверино, прямо в нагретую кожу. — Скажи, чего ты хочешь. Скажи это. Он не двигался, держа его на самой грани, заставляя просить, заставляя признаться в том, что висело между ними всё это время. — Аэ.. помоги.. мне кончить? — Не так, — его голос прозвучал тихо, но с железной нотой, и губы коснулись самой чувствительной кожи на пояснице, заставив всё тело Антона дёрнуться. — Ты не просишь. Ты спрашиваешь. Его руки перевернули Антона на спину — одно плавное, уверенное движение. И теперь он видел его — весь: раскрасневшееся лицо, заблестевшие глаза, губы, приоткрытые в беззвучном стоне. — Говори правильно, — он навис над ним, загораживая свет, и в его глазах горело что-то тёмное и безудержное. — Скажи, чего ты хочешь от меня. Его дыхание прерывается. Глаза темнеют, становятся бездонными. Он медленно опускает голову, пока их лбы не соприкасаются. Голос тихий, сдавленный, полный внезапной, пронзительной нежности. — Ангел мой... Прости. Я тороплюсь. Он отстраняется всего на дюйм, его руки мягко ложатся на щеки Антона, большие пальцы проводят по скулам. — Мы никуда не спешим. Мы сделаем всё... правильно. Как ты хочешь. Его губы снова находят губы Антона, но теперь это бесконечно нежный, почти целомудренный поцелуй — обет, обещание. Арсений замер, и весь его грозный, напряженный вид вдруг разом смягчился. Он отстранился, чтобы лучше видеть его лицо — раскрасневшееся, с мокрыми от навернувшихся слез ресницами, с губами, дрожащими от только что произнесенной, такой несвойственной ему просьбы. И в этом образе — невинном и одновременно таком развратном — было что-то, что перевернуло всё внутри Арсения. — Ангел мой, — выдохнул он, и его голос стал тихим, глубоким, полным внезапного стыда и пронзительной нежности. — Прости меня. Я ослеп. Я тороплюсь, как мальчишка. Он медленно, почти с благоговением, опустился рядом, уже не нависая, а просто лёг бок о бок, повернувшись к нему лицом. Его руки, ещё секунду назад такие властные и требовательные, теперь мягко коснулись его щёк, большие пальцы провели по скулам, смахивая несуществующие слезы. — Мы никуда не спешим, — прошептал он, и его лоб снова коснулся лба Антона. — У нас целая вечность впереди. Мы сделаем всё… правильно. Как ты хочешь. Как ты заслуживаешь. Он закрыл глаза, вдыхая его дыхание, чувствуя, как бешено бьётся его собственное сердце, но теперь уже не от ярости обладания, а от чего-то большего. От осознания той хрупкой, безграничной доверенности, что ему только что вручили. — Я буду целовать тебя, — тихо пообещал он, едва касаясь его губ своими. — Каждый сантиметр. Я буду тратить на это часы. Пока ты не забудешь собственное имя. Пока не перестанешь понимать, где заканчиваешь ты и начинаюсь я. Его рука скользнула по его плечу, по предплечью, медленно, ощущая под пальцами каждый мурашек, каждую дрожь. — Я буду готовить тебя к себе так медленно, что ты сойдёшь с ума. Буду водить пальцами, губами, языком… пока ты не станешь совсем мягким, совсем податливым, совсем моим. И только тогда… Он замолчал, чтобы снова поймать его губы в поцелуй — бесконечно нежный, почти целомудренный, но полный такой огненной страсти, что у Антона перехватило дыхание. — Только тогда я позволю себе войти в тебя. И это будет не про то, чтобы трахнуть. Это будет про то, чтобы любить. Долго. Медленно. Так глубоко, как только смогу. Он оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза, и в его взгляде не осталось и тени той прежней, дикой страсти. Там была только тихая, всепоглощающая уверенность и обет. — Потому что ты мой ангел. И я буду обращаться с тобой соответственно. Даже если ты сам просишь о грубости. Особенно тогда. Тишина, наступившая после его слов, была иной. Не напряженной, не тяжелой, а наполненной. Наполненной смыслом, обещанием и той самой, желанной нежностью, которой так не хватало Антону. Она обволакивала их, как тёплое одеяло, гася остатки тревоги и страха. Арсений не спешил нарушать это молчание. Он просто лежал, смотря в глаза Антону, и его большие, ещё недавно такие суровые ладони, теперь лежали на его щеках, большие пальцы медленно, гипнотически проводили по коже под глазами, словно стирая следы былого напряжения. Его дыхание ровное, глубокое, смешивалось с дыханием Антона, и они дышали в унисон — один глубокий, спокойный вдох, один медленный, удовлетворенный выдох. Потом он наклонился и начал исполнять свое обещание. Это не было страстью. Это было поклонение. Его губы коснулись лба — легкое, почти невесомое прикосновение, полное бесконечного обожания. Он задержался там, вдыхая его запах, чувствуя под губами тонкую, горячую кожу. Потом он двинулся ниже, к векам. Он не целовал их, а просто прикоснулся к ним сомкнутыми губами, чувствуя, как под ними бешено бьются крошечные сосуды. Его дыхание овевало ресницы, заставляя их трепетать. Следующей была переносица — крошечный, упрямый выступ, который он обрисовал кончиком языка, заставив Антона вздрогнуть и издать тихий, сдавленный звук. Он не пропускал ничего. Каждую веснушку на носу, каждую выпуклость скулы, каждую микроскопическую родинку у уголка губ. Его поцелуи были медленными, внимательными, исследующими. Он словно заново открывал для себя его лицо, составляя его карту по памяти, которая будет с ним всегда. Когда его губы, наконец, добрались до губ Антона, это был не жадный, требовательный поцелуй, а лишь нежное, вопросительное прикосновение. Легкое, как дуновение ветерка. Он отстранился, посмотрел в его глаза, увидел в них полную сдачу и доверие, и только тогда повторил, уже чуть увереннее, чуть настойчивее, но все еще с той же бесконечной нежностью. Его руки не оставались бездействовать. Они скользили по его плечам, предплечьям, ладоням. Большие пальцы водили по внутренней стороне запястий, чувствуя под кожей бешеный пульс, который постепенно начинал замедляться, подстраиваясь под его собственный, спокойный ритм. Он переплетал их пальцы с пальцами Антона, прижимал его ладони к простыне, ощущая их влажность и легкую дрожь. Он перемещался ниже, к шее. Его губы скользили по линии челюсти, находили то чувствительное место за ухом, от которого всё тело Антона мгновенно покрывалось мурашками, и задерживались там, наслаждаясь его реакцией. Он не оставлял засосов, только легкие, розовые следы, которые должны были исчезнуть через несколько минут, и едва слышные звуки его поцелуев в тишине комнаты. Он был верен своему слову. Он тратил на это часы. Время потеряло всякий смысл. Существовал только этот полумрак, эта постель, его губы на его коже и нарастающее, медленное, сладкое безумие, в которое он постепенно погружал их обоих. Он готовил его, как и обещал. Делал мягким, податливым, абсолютно своим. И самое главное — любимым. Бесконечно и преданно любимым. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь щель в шторах, медленно перемещался по комнате, отмечая течение времени, которого для них больше не существовало. Он скользил по спинам, по сцепленным пальцам, по влажной коже, но не мог нарушить тот ритуал, что совершал Арсений. Его преданность была абсолютной. Каждый сантиметр кожи Антона получал его безраздельное внимание. Он не просто целовал — он изучал, вкушал, запоминал. Его губы находили шрам на ключице — старый, давно забытый, и оставались там надолго, словно пытаясь исцелить его силой одного лишь прикосновения. Его язык обвел контуры ребер, чувствуя, как они поднимаются и опускаются под частым, прерывистым дыханием. Он дошел до живота — плоского, напряженного, покрытого легкой испариной.. Здесь он замедлился еще больше. Его поцелуи стали влажными, горячими, почти болезненно нежными. Он чувствовал, как под его губами мышцы то напрягаются в ожидании, то обмякают, теряя последние остатки контроля. Его руки лежали на бедрах Антона, пальцы впивались в кожу, но уже не для того, чтобы удерживать, а чтобы чувствовать, ощущать каждый тремор, каждую судорожную волну удовольствия, пробегавшую по его телу. Он поднял взгляд. Глаза Антона были закрыты, голова запрокинута на подушку, губы приоткрыты в беззвучном стоне. Он был прекрасен в своей полной, абсолютным пространством. Арсений приник губами к самой чувствительной коже на внутренней стороне бедра, и на этот раз его поцелуй был не просто нежным. Он был обжигающим. Медленным. Преднамеренным. Антон вздрогнул всем телом, и из его груди вырвался первый за долгое время звук — тихий, сдавленный, полный непереносимого напряжения. — Тихо, — прошептал Арсений, не отрывая губ от его кожи. Его голос был низким, бархатным, полным той самой силы, что заставляет замирать не от страха, а от предвкушения. — Просто чувствуй. И он продолжил. Теперь его цель была ясна. Он двигался к самому центру его напряжения, к самой сути его желания, но делал это с невыносимой, мучительной медлительностью. Каждое прикосновение было и пыткой, и наградой. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность. Он был верен своему слову. Он готовил его. Долго. Медленно. Превращая всё его тело в один сплошной нерв, на котором играли только его губы, его язык, его дыхание. И когда он, наконец, дотронулся до самой сути, это было не вторжение, а принятие. Не взятие, а дарение.