Мама для маленькой леди

Петуния Дурсль сидела у окна детской, наблюдая, как первые осенние листья кружатся во дворе их нового дома в Литтл Уингинге. Солнечный свет уже утрачивал летнюю теплоту, и от этого в комнате будто становилось ещё тише и холоднее. Она рассеянно перебирала пальцами край вязаного пледа — подарок матери на рождение Дадли. Трёхмесячный малыш мирно посапывал в колыбели, не подозревая о том, какой груз лег на сердце его матери. Мысли Петунии снова возвращались к словам врача, произнесённым несколько недель назад, в палате, ещё пахнущей больничной хлоркой: — После таких осложнений при родах, миссис Дурсль, вам нельзя больше иметь детей. Глубокая рана на животе всё ещё саднила, но куда сильнее её мучило ощущение потери. Она всегда мечтала о большой семье, о дочке, которую будет наряжать в кружевные платьица, учить печь печенье, заплетать косы перед школой. Ей виделась маленькая девочка, похожая на неё в детстве, только счастливее... Но теперь эти мечты рассыпались в прах. — Петуния, дорогая! — донёсся снизу густой голос Вернона. — Почтальон принёс что-то для тебя! Она нехотя поднялась. На кухонном столе лежал конверт из плотного пергамента, адрес был выведен зелёными чернилами. Петуния узнала этот почерк сразу. Сердце сжалось, руки задрожали. Лили. Сестра, с которой они почти год не общались — с тех пор, как та вышла замуж за этого… Поттера. «Почему она пишет мне сейчас? — с горечью подумала Петуния. — Почему не раньше? Когда мне было так одиноко и страшно?» Из конверта выпала фотография. На стол легло изображение крошечной девочки с тёмными волосами, завёрнутой в белое одеяло с вышитыми звёздами. Ребёнок спал, едва заметно шевеля крохотными пальцами. Петуния осторожно перевернула снимок. На обороте аккуратным почерком значилось: «Дельфия Поттер. Родилась 31 июля». — Дельфия?.. — прошептала Петуния. — Почему не Виола? Не Роза? Не Маргарита?.. В их семье цветочные имена были традицией. Даже их, сестёр, назвали в честь семейные цветочной традиции, хоть родители хотели придумать более редкие имена, но дедушка с бабушкой предложили те варианты которые понравятся всем. Лили, казалось, совсем забыла о семейных обычаях. Петуния сжала фотографию, как будто боялась, что та исчезнет. Она представила, как держит малышку на руках, гладит по мягким волосам и шепчет: «Дельфия… моя девочка». Но мысль ударила в самое сердце — это не её дочь. И никогда не будет. Ведь она проживёт счастливую жизнь с Лили и Джеймсом. Как же она ошибалась в своих предположениях. Вечером, укладывая Дадли, она задержалась у маленькой комнаты рядом — той самой, которую Вернон хотел превратить в кабинет. Долго стояла в дверях, будто борясь сама с собой. А наутро, пока муж был на работе, отправилась в строительный магазин. В магазине много провела времени выбираю небольшие мелочи для комнаты. Через неделю там появилась настоящая детская: нежно-розовые обои с цветочным узором, полка для кукол, резная ореховая колыбель. . Когда Вернон обнаружил розовую комнату, он побагровел, усы затряслись. — Ты что, совсем рехнулась?! — выкрикнул он так громко, что Дадли в соседней комнате заплакал. — Нам не нужен второй ребёнок! Я ясно сказал, что это будет мой кабинет! Петуния сжала руки в кулаки, стараясь не дрогнуть. — Это просто временно, — солгала она. — Я не хочу, чтобы там стояла скучная офисная мебель. — Временно?! — Вернон шагнул ближе, указывая рукой на колыбель. — Ты купила кроватку, игрушки, переклеила обои! Ты думаешь, я слепой?! Она упрямо подняла подбородок: — Я просто… хотела, чтобы в доме было место, где приятно находиться. — Чушь! — рявкнул он. — Это всё твои нелепые фантазии. Второго ребёнка не будет, понялa? Из соседней комнаты донёсся плач Дадли. Вернон мгновенно переменился: лицо смягчилось, голос стал почти ласковым. Он быстро подошёл к колыбели сына, поднял мальчика на руки и прижал к груди. — Вот он, мой мальчик, — пробормотал он гордо. — Сильный, крепкий, настоящий наследник. Всё, что мне нужно. Петуния, стоя у двери, смотрела на эту картину и чувствовала, как в груди растёт горечь. Для Вернона любовь и забота существовали только ради Дадли. Сам он был холоден, почти равнодушен к жене — как будто её чувства и боль ничего не значили. — А ты, Петуния, — он бросил на неё взгляд, холодный и тяжёлый, — перестань тратить деньги и силы на бессмысленные прихоти. Займись делом — заботься о сыне и о доме. Она отвернулась, чтобы он не видел слёз. В глубине души Петуния понимала: Вернон никогда её не поймёт. Но от этого желание укачивать в розовой комнате маленькую девочку становилось только сильнее. Письма от Лили приходили редко. Но Петуния ждала каждое. Она завела альбом, куда аккуратно вклеивала фотографии племянницы. На одном снимке годовалая Дельфия делала первые шаги — в точности, как Лили в детстве. А другой, любимый кадр, запечатлел, как малышка впервые перевернулась на живот. Такая милая, такая живая... И чем чаще Петуния смотрела на эти фото, тем сильнее разрывалась её душа. Между завистью и нежностью, злостью и тоской. *** Когда Дадли исполнилось полтора года, Петуния всё ещё лелеяла свою тайную мечту о дочери. Вернон редко заговаривал с ней о чём-то, кроме работы и сына, и дом, несмотря на все удобства, казался слишком тихим. Однажды вечером в дверь позвонили. На пороге стояла соседка, миссис Тейлор, с опухшими от слёз глазами и двухлетней Лиззи на руках. — Простите за беспокойство, Петуния, — выдохнула она. — У мужа приступ, его увезли в больницу. Я не могу взять ребёнка с собой. Не могли бы вы присмотреть за Лиззи до вечера? — Конечно, проходите, — ответила Петуния, и, беря девочку на руки, почувствовала, как та доверчиво прижимается к её плечу. Весь день прошёл совсем иначе, чем обычно. Вместо тишины и шуршания газет Вернона в доме раздавался детский смех и топот маленьких ножек. Лиззи забавно путала слова, требуя «сокчик», упрямо отказывалась есть морковку, зато с удовольствием ковырялась в манной каше. Петуния вытирала ей щёки салфеткой и улыбалась — искренне, давно так не улыбалась. Они играли в прятки за шторами, складывали пирамидку, потом Лиззи заснула прямо у неё на руках, и Петуния сидела неподвижно, боясь пошевелиться. Когда вечером родители девочки забрали её, дом снова показался пустым, слишком большим и холодным. Вернон, устроившийся в кресле с газетой, всё это время наблюдал за женой из-под тяжёлых век. Наконец он пробурчал: — Ну что, довольна? Поиграла в мамочку. Петуния не ответила. Она по-прежнему смотрела в окно, где Лиззи ещё раз обернулась и помахала рукой. — Видела бы ты себя, — с язвительной ухмылкой продолжил он. — Светилась, словно у тебя самой ребёнок на руках. Может, тебе стоит уговорить соседей отдавать её к нам по выходным? Так сказать, временная дочка. Бесплатно и без всяких бумаг. Она резко обернулась, глаза её сверкнули. — Вернон! — в голосе дрогнула обида. — Как ты можешь так говорить? Это же ребёнок, не игрушка. — Вот именно, — отрезал он, складывая газету. — И потому нам вполне достаточно одного. Наш сын — лучший. А возиться ещё с кем-то… Нет уж. Он поднялся, подошёл к колыбели и с нежностью посмотрел на спящего Дадли. На лице его появилась гордая, почти трогательная улыбка. — Он мой наследник. Петуния смотрела на эту картину и чувствовала, как между ними пролегает пропасть. Для Вернона любовь существовала только в адрес сына. Для неё же — пустота становилась всё невыносимее. И тогда она поняла: ждать поддержки от мужа бессмысленно, но отказаться от своей мечты она уже не могла. *** Через несколько дней она набрала номер агентства по усыновлению. Ей назначили встречу, и вскоре в гостиной Дурслей сидела миссис Кларк — строгая, но приветливая женщина лет пятидесяти. На коленях у неё лежала кожаная папка с бумагами. — У вас очень уютный дом, миссис Дурсль, — сказала она, оглядываясь по сторонам. — Но расскажите, пожалуйста, почему именно девочка? Петуния замялась, потом предложила: — Может, вы хотите чаю? — и поспешила на кухню. Они сидели вдвоём за столом. Петуния аккуратно поставила чашки на подносе, добавила сахарницу, печенье. Ей вдруг стало легче говорить при этой женщине — чужой, но внимательной. — Видите ли, — наконец начала она, глядя в чай, — у меня есть сестра. Мы редко видимся. Она... у неё недавно родилась дочка. А у меня только сын. Я хочу, чтобы он не рос один. Чтобы у него была сестра, с которой он будет связан так, как я когда-то была связана со своей. Миссис Кларк кивнула. — Понимаю. Дети, растущие вместе, действительно образуют особую связь. Но знаете, Петуния… — она мягко улыбнулась, — иногда ребёнок сам выбирает себе «сестру» или «брата». Даже если он не родной. Петуния сжала чашку, вспоминая, как Лиззи заснула у неё на руках, как легко и естественно заполнила пустоту в доме. — Я всё равно хочу попробовать, — твёрдо сказала она. — Я хочу девочку. Миссис Кларк записала что-то в папке. — Тогда мы начнём с анкет и проверок. Это долгий процесс, но у вас хорошие условия. Посмотрим, что можно сделать. Петуния проводила её до двери, и впервые за долгое время в груди зародилась робкая, почти болезненная надежда. Ровно через неделю, в промозглую октябрьскую ночь, раздался резкий стук в дверь. Петуния спустилась, поправляя халат, и, открыв, увидела на пороге странную женщину в длинном плаще. Та вела за руку маленькую девочку — та едва держалась на ногах, полузакрыв глаза от сонливости. На миг ребёнок приоткрыл веки, и Петуния похолодела: из-под длинных ресниц на неё смотрели знакомые, пугающе знакомые, зелёные глаза…