Мама для маленькой леди

Прошло уже больше полугода с того дня, как Петуния официально стала опекуном Камелии. Теперь у девочки было новое имя — Камелия Элоди Дельфия Поттер Эванс. Каждое слово в этом имени имело для Петунии особый смысл, как будто в нём заключалась вся её история — и история самой малышки. Первое имя — Камелия — появилось по давней семейной традиции Эвансов. Все девочки в их роду носили имена, связанные с цветами. Это имя символизировало чистоту и нежность, но вместе с тем скрытую силу и стойкость, которые Петуния надеялась увидеть в будущем у своей подопечной. Второе имя — Элоди — она выбрала сама, и в нём заключалась её давняя, тихая мечта. Ещё в юности Петунии оно казалось волшебным: лёгким, как мелодия, мягким и светлым. Она всегда хотела так назвать свою дочь, но когда разговоры заходили о детях, Вернон безжалостно отмахивался. — Наших детей так никогда не будут звать, — отрезал он, словно ставил точку, и дальнейшие разговоры становились бессмысленными. Тогда Петуния спрятала эту мечту глубоко в сердце, упоминала имя лишь в разговорах с близкой подругой, и то шёпотом, осторожно, чтобы муж не услышал. Она слишком хорошо знала его характер и боялась его резкой, насмешливой реакции. Дельфия — имя, данное родителями девочки при рождении. Петуния не решилась его убрать. Оно было ниточкой, связывающей Камелию с её настоящим происхождением, напоминанием о семье Поттеров, которую судьба так жестоко у неё отняла. Теперь это полное имя значилось во всех официальных документах. Но знали его единицы. Даже близкие соседи, привыкшие к девочке, не подозревали, что у малышки такое длинное и многозначное имя. Лишь сама Петуния произносила его полностью, и для неё это имело почти священный смысл. Особенно тщательно она скрывала это от Вернона. Он никогда не заглядывал в документы — слишком занят был своими «делами», а если бы и узнал, то всё равно ничего не смог бы изменить. Камелия была её подопечной по закону, и решение о её имени принадлежало только Петунии. В этом заключалась её маленькая, но важная победа. Каждый раз, когда она называла девочку полным именем — Камелия Элоди Дельфия Поттер Эванс, — её сердце переполняли особые чувства. Там смешивались гордость, нежность и упрямство. Впервые за долгие годы Петуния ощущала, что поступила так, как хотела сама, а не так, как диктовали чужие ожидания и приказы. И, может быть, именно поэтому, глядя на спящую Камелию, она иногда улыбалась по-новому — мягко, по-настоящему. Потому что теперь рядом с ней была не просто девочка, оставшаяся без родителей, а та, кому она подарила не только дом, но и имя, в котором отразились её собственные надежды и любовь. Иногда Петуния ловила себя на мысли, что это имя стало чем-то большим, чем просто запись в документах. Оно было как тихое заклинание, как обещание, которое она дала самой себе и этой крошечной девочке. Каждый раз, когда она произносила его полностью, в воздухе будто звучал особый аккорд, известный только им двоим. Камелия росла быстро — слишком быстро для Петунии, которая всё чаще замечала, как малышка меняется. В её глазах появлялось любопытство к миру, в голосе — звонкие нотки упрямства, в движениях — первая самостоятельность. И всё же девочка по-детски крепко цеплялась за неё, за руку, за подол платья, словно боялась потеряться. В такие мгновения Петуния чувствовала в себе ту самую силу, о которой никогда раньше не подозревала. Не важно было, что скажет Вернон, не важно, как будут шептаться соседи. У неё есть ребёнок, и теперь её жизнь разделилась на «до» и «после». Иногда по вечерам, когда тишина опускалась на дом, Петуния сидела у кровати Камелии и тихо гладили её по волосам. Она думала о Лили — о том, как всё могло сложиться иначе, если бы их отношения не оборвались так внезапно и горько. И в эти минуты ей казалось, что, заботясь о Камелии, она понемногу искупает старую вину, возвращает себе утраченное. — Камелия Элоди, — шептала она почти неслышно, словно заклиная судьбу. — Ты будешь счастливее, чем была твоя мать. Я обещаю. И где-то глубоко внутри Петуния верила, что сможет сдержать это обещание. Ведь имя стало не только её победой, но и её клятвой. И всё же, в самые тихие минуты, когда дом замирал, Петуния признавалась себе в том, что её материнские чувства к Дадли никогда не были такими яркими и безусловными, как ей хотелось бы. Не потому, что она не любила сына — вовсе нет. Просто с самого начала её заботу о мальчике словно оттеснили. Вернон слишком ревностно оберегал Дадли, настаивал, что только он знает, что для сына правильно. Родители Вернона тоже вмешивались, осыпая ребёнка вниманием, подарками и советами, будто Петуния была лишь сторонним наблюдателем.        Она исполняла материнские обязанности исправно, но часто чувствовала себя на втором плане. Ей не давали прожить каждую мелочь — радость первого шага, первое слово, маленькие открытия, которые обычно делают женщину матерью до глубины души. Всё это в какой-то мере забирали у неё другие, оставляя ощущение, что её любовь словно приглушена, затенена чужими ожиданиями и вмешательством. С Камелией же всё оказалось иначе. Никто не стоял рядом, никто не указывал, как правильно. Она сама выбирала, как держать её на руках, как утешать, какие слова шептать, когда малышка плачет. Камелия стала её возможностью впервые ощутить материнство во всей полноте, без чужих теней и указаний. И всё же Петуния не винила Дадли. Он был её первенцем, её мальчиком, и в её сердце жила нежность к нему, пусть не такая свободная и острая, как к Камелии. Любовь к обоим детям была разной, но от этого не менее настоящей. Она часто вспоминала первые месяцы жизни Дадли. Стоило ей попытаться прижать сына к себе или взять на руки чуть дольше, чем следовало, как рядом тут же оказывался Вернон. — Осторожнее, Петуния, — ворчал он, — не тряси его, не прижимай слишком крепко. Дай, я сам покажу. А ещё чаще вмешивались его родители. Они появлялись с ворохом игрушек, советов и уверенным видом людей, которые якобы знают лучше, как воспитывать ребёнка. — Ах, Дадлику нужна только особая еда, — твердил мистер Дурсль. — И никаких сквозняков! — добавляла миссис Дурсль, забирая мальчика у Петунии прямо из рук. Она стояла в стороне, наблюдая, как её сына крутят в руках другие, и чувствовала, что её собственное материнство словно растворяется, уступая место чужим голосам и решениям. Всё, что оставалось ей, — ухаживать, кормить, стирать, но не ощущать полной свободы быть той единственной, кому ребёнок доверяет безоговорочно. С Камелией всё было иначе. Никто не вмешивался, не отнимал её из рук, не учил, как правильно держать. Девочка прижималась к ней щекой, и это чувство было таким новым и драгоценным, что Петуния каждый раз замирала, боясь спугнуть эту хрупкую близость. Она сама выбирала, как петь колыбельные, как утешать её ночами, как называть по имени. И в этих моментах Петуния понимала: материнство — это не только обязанности, но и свобода любить так, как подсказывает сердце. Этого ей не дали в полной мере с Дадли, но теперь она наверстывала упущенное с Камелией. Иногда Петуния ловила на себе пристальный взгляд Дадли. В этих глазах смешивалось всё: и детская ревность, и желание доказать, что он по-прежнему остаётся главным в её сердце. Она видела это и старалась чаще обнимать его, чаще говорить, что он — её любимый сын. Да, теперь у неё двое детей, и любовь к ним была разной, но одинаково важной. Камелия принесла в её жизнь новое чувство — свободу быть матерью без чужого давления. А Дадли напоминал о том, что даже под гнётом чужих ожиданий она всё равно оставалась мамой. И, глядя на них двоих рядом — непоседливого мальчика и хрупкую девочку, — Петуния впервые за долгое время ощущала, что её жизнь обрела цель. Она больше не просто исполняла роль. Она действительно жила ради н их. И в тишине того вечера Петуния подумала, что она сама похожа на камелию. Цветок, который долго оставался в тени, но всё же сумел распуститься, пусть и позже других. Её материнство оказалось не сразу полным и свободным, но теперь, держа рядом двух детей, она чувствовала — наконец она стала той, кем всегда мечтала быть. И, может быть, именно в этом и заключалось её настоящее счастье.