Запад любит честность.

                  Запад никогда не спит. Даже под покровом темноты, когда вдалеке слышится шум цикад, а среди пустынных, иссушенных палящим солнцем земель бежит перекати-поле, врезаясь в какой-нибудь огромный кактус, скрывающий в себе заветные капли влаги. Но, нет, это лишь исключительные участки. Там людей почти не водится, лишь ковбои, шерифы да другие черти пересекают протоптанные лошадьми дороги, чтобы добраться до местных поселений, в которых уже и жизнь кипит, и пабы с животворящей влагой всегда открыты, готовые не только воду предложить, но и чего покрепче. Ядреную бодягу здесь крутили, это точно. Одна рюмка и ты уже общаешься с тем же местным кактусом, которого зовут идиотским именнем по типу Джон, Сэм или, чего похуже, Скотт. Ну, чтобы не нарушать традиции местных, так сказать. А в остальном, тут даже было неплохо. Люди радушные, если ты, конечно, не пришел их ограбить. Тогда либо с вилами бегут на тебя, либо с ними же от тебя. Зависит от степени трусости и богатства. Потому что местные толстосумы готовы отвалить тебе столько, сколько попросишь, чтобы сохранить себе жизнь. А вот бедняки сражались до последнего, потому что терять то им было особо и нечего.        Но, несмотря на все не самые приятные моменты, Чан Запад любил. Он тут вырос, тут и остался. Было много возможностей уехать куда-нибудь подальше, найти работу в более престижном месте, только путь у него был другой. Да и зачем работать, когда можно грабить? Богачи же не просто так отжирают свои животы и забирают деньги у простых людей. Им уже не лезет, а вот Чану пригодится. Такова ковбойская жизнь, он думает. Правда, он скорее ковбой-преступник, нежели чем обычное описание среднестатистического блюстителя за скотом или райдера, который помогает за спасибо, но сути особо и не меняло. Ковбойская шляпа, револьверы, шпоры и конь — что может быть более ковбойским в этой засушливой среде? К тому же, похвастаться ему было чем, так почему бы не сделать это красиво? Со вкусом, так сказать.        В проблемы попадать Чан тоже любил. Не мог он сидеть на месте и просто вести мирную жизнь. К тому же, деньги сами себя не свиснут, угрожая прострелить башку или в русскую рулеточку сыграть. Ну, так, для интереса. Правда в этой маленькой игре есть один нюанс — хитрый ковбой всегда знает, когда пуля вылетает. Так что опасно с ним дела вести, так застрелит и мимо пройдет, гремя сумкой с цветными бумажками, которых у него уже и без того отбавляй было. Делал он и кое-что благое с ними. Себе оставлял, ну, скажем, символичную сумму в тысячу баксов, чтобы до следующего раза точно хватило. Ну, чтоб ещё по мелочи хватило на новый убойный прикид и коня порадовать, не больше. А вот остальные деньги летели в руки нуждающихся. К тем, кто действительно денег отродясь у себя не видел. Что-то типа благородного поступка и все такое, только Чан далек был от всего этого рыцарского достоинства. Он делал то, что считал нужным. А уважают его или проклинают после — не его забота. Как было плевать, так и будет. Чего уж там, если его в целом в этой жизни волновало всего пару вещей. Одна из которых — смольный конь, Феникс, верный спутник и самый лучший друг. В нем Чан был уверен. Этот дружок его никогда не бросит и предателем не станет. Вот ему и отдавалась большая часть награбленного, но и не жалко было. Что не сделаешь ради друзей, правда?        Было кое-что ещё. Точнее, кое-кто. Думал ли когда-нибудь Чан, что из-за человека вся его ковбойская спесь возрастет в геометрической прогрессии? Да куда уж ему там. Времени о таком думать у него не было, особенно с учетом того, что интересоваться он никем не планировал. Ну, да, было пару интрижек с хорошенькими официантками, даже с барменами, если попадались по вкусу да открытые к предложениям, но в остальном — ему это не нужно было. А тут нежданно, негаданно и Чан поплыл. Иногда думает, что эту встречу можно было бы избежать, если бы он в тот день не решил, что пора бы пойти и найти себе немного приключений, ограбив местного чиновничка. Но с другой стороны, такую встречу пропустить бы не хотелось. Правда наручники не по размеру ему тогда оказались, пришлось избавляться от них быстрее, чем он делал это обычно. Даже на память себе их оставить не смог, так, просто выкинул.        Да, местный шериф был сексуальным, когда надевал на него серебряные, как Чан это называл, браслеты, угрожая ехидному ковбою крутым сроком в тюряжке. Напугало ли это? Возбудило. Таких очаровательных Бан тут ещё не видел, а по Западу он слонялся неприлично много. Но он был чем-то абсолютно космическим. Не от мира сего, словно не подходящий этому месту. Слишком уж красивый и правильный, таких тут никогда не было. Приезжий? Очевидно, но почему именно сюда? В такой дыре на привлекательное личико и чистое нутро позарятся многие. А Чану было как-то жалко, что такую прелесть кто-то испачкает. Ладно, он лжет в этом. Просто самому в грязь затащить хотелось, что-то вроде эгоистичного желания, которое появилось и уходить никуда не собиралось.        Ли Минхо. Ах, даже имя звучит чарующе. Молодой шериф, но добросовестный, что жуть. Черный кот, который приносит Чану неудачу, постоянно перебегая дорогу. Или, точнее, на коне её перескакивая, чтобы пресечь незаконную деятельность, которая для всех тут уже давно считалась нормой. Этот мужчина был ну уж слишком принципиальным. Если сказали по закону действовать, значит так и будет. Должен был быть просто красивым личиком со скучным нутром, но у него, черт возьми, была харизма! Да такая, что дыхание перехватило, когда эти мягкие губы строго и нарочито грубо разъясняли Чану его плачевное, с точки зрения закона, положение. Слушал ли Чан? Смешной вопрос. Он ни одного слова не запомнил, просто наслаждаясь медом в уши и рассматривая изумительную внешность. Даже почти из-за этого в участок попал, вовремя вспоминая, что он, вообще-то, зверь вольный, за железными прутьями сидеть не собирается. Благо опыта было достаточно, чтобы быстро смыться, свистнув вороному коню. Но это встреча была далеко не их последней. 

***

— Ладно вам, шериф, да я же ничего такого не сделал! — Чан сталкивается с гневным взглядом напротив, расплываясь в наглой ухмылке, — Подумаешь, дом местного чиновника обнёс. Да кому до него какое дело есть? Меньше денег драть с простых людей будет.        Минхо в бешенстве. Его день не задался с самого утра, пришлось разгребать кучу бумажной работы, обойти несколько поселков, так ещё и теперь ограбление чиновника на него, как на местного шерифа, повесили. Он уже забыл, что такое отдых в целом, что уж там говорить о свободных минутах на банальный обед. Так и этот теперь много о себе думающий товарищ решил на нервы подействовать. Просто знаменательный денек, ничего не скажешь.  — Слушай сюда, Робин Гуд, я сегодня вообще не в настроении для твоих фокусов. Целый месяц мне нервы мотаешь! Уже проходу от жалоб на тебя нет, что делать прикажешь?  — Арестовать? — Чан хлопает глазами, наигранно мило, словно вовсе не виновный, — Ах, да, забыл. У нас же нюансы. Я слишком легко выкручиваюсь из всякого дерьма. Ну, шериф, извините, четыре стены не для меня.        Руки чешутся. Не от сухого воздуха, не от аллергии, а от желания как следует вмазать по чужому лицу, чтобы стереть с него эту идиотскую улыбку. Минхо правда старался держать себя в руках и не поддаваться на провокации, но видит Бог, он скоро возьмется за пистолет. А в кого полетит пуля — большой вопрос.  — Увы, тебе придется привыкнуть.  — Не думаю.  — Что?  Чан поднимает руки вверх, показывая, что от наручников и следа не осталось. Как он это каждый раз, черт возьми, делает?! Минхо шлепает себя ладонью по лицу, раздраженно потирая нагретую беспощадным солнцем кожу. Он сходит с ума.  — Ты что, издеваешься? Что тебе спокойной не живется?  — Спокойно жить скучно. Ни адреналина, ни приключений. Я выходец запада, киска, доставлять другим проблемы у меня в крови.  Минхо морщится от нелепого прозвища, от которого кончики ушей закололо. Он покачал головой, после поправляя свою грузную шляпу. Он идиотом не был, знаки внимания в свою сторону видел, только вот взаимностью отвечать на них даже не думал. Не потому что Бан был непривлекательным для него — этот напыщенный придурок был горячее гладкого камня, оставленного плавиться под солнцем. Минхо отталкивало то, что он самый настоящий преступник. Конечно, он понимал, что действия этого ковбоя далеко не такие ужасные. В конце концов, Минхо и сам был выходцем из бедной семьи, поэтому такую инициативу помощи малоимущим до последней капли осуждать не мог, но и не мог сказать, что его это устраивало. Подобный «благотворительный» акт был нарушением закона, который Минхо уважал, не собираясь терпеть нарушения. Его приставили шерифом в эту дыру не для того, чтобы он позволил беспределу вот так просто продолжаться. Он слишком…правильный, чтобы пойти против системы. Научен следовать тому, что считается верным, даже если собственное сердце твердит ему, что это не так.  — Не усложняй мне жизнь.  — Слишком поздно, ты мне уже интересен, — Чан звучно свистит, подзывая смольного коня, который гордо подскакивает к своему хозяину, перегораживая Минхо дорогу и угрожающе стуча копытом, которым, вероятно, готовится хорошенько врезать, чтобы отвадить законопослушного шерифа, — Ты уж извини, но я не играю по чужим правилам. Увидимся, прелесть.        Чан ловко седлает коня, дергая поводья и разворачивая его, быстро уносясь в даль, из-за чего клубы пыли поднялись в воздух, заставляя Минхо закашляться, размахивая рукой перед лицом, чтобы согнать смог, пытающийся попасть ему в глаза. Под боком тут же оказывается белоснежный скакун, Альбион, который издал недовольное ржание, словно осуждающе смотря на собственного хозяина. Только этого еще не хватало! — Не смотри так на меня, ты сам все видел! — конь молча сверлит Минхо взглядом, вздергивая морду, — Да, я дал ему уйти, но я бы все равно не смог его поймать. Он слишком хорош. Мне нужно разработать план, иначе это все так и продолжится.  Альбион повел ухом, бодаясь мордой в плечо Минхо, который инстинктивно положил ладонь на жемчужную гриву, пропуская свои длинные пальцы сквозь толстый конский волос.  — Он не такой плохой. Он никого не убивает, деньги отдает тем, кто в этом нуждается, но… — Минхо опускает голову вниз, прикусив губу, — Это неправильно.        Тяжелый вздох уносится порывом теплого ветра. Минхо резво забирается на коня, похлопывая его по мощной шее. На душе становится смутно. Запад не любит слабость, он хорошо это знает, но все равно позволяет себя уязвиться. Понимает ведь, что лучше от этого не будет, но пересилить себя сейчас не может. Мысли коварные. Появляются в голове, семенами попадая в рыхлую землю и прорастая в ней за секунды, укрепляясь корнями и поедая. Мысли отравляют, сбивают с пути. Минхо бьет шпорой по стремени, сжимая поводья до побелевших костяшек.  — Я разберусь с этим. Преступники жалости не заслуживают. Вперёд, Альбион.  Минхо бьет поводьями, оживляя коня, который срывается с места, набирая скорость. Копыта с грохотом бьют по иссохшей земле, оставляя следы от металлических подков.  Солнце на Западе сегодня садится рано. 

***

      Чан никогда не проигрывал. Было ли это просто в переносном смысле или в прямом, когда он попадал пулями по всем банком, срывая куш, — значения не имело, его триумф сохранялся всегда. Из любой, даже самой дерьмовой, ситуации он мог выбраться. Но белая полоса имеет свойство заканчиваться. Только Чан был к этому совсем не готов.        Сегодняшний вечер должен был быть таким же, как и все другие. Вошел и вышел — не больше. Но судьба любила вставлять ему палки в колеса. Секунда промедления и он уже загнан в угол, а Феникс истощен, почти валящийся с ног и умоляющий дать ему хотя бы небольшой шанс передохнуть. Напряжение витало в воздухе, разлетаясь вокруг жаркими искрами. Взгляд влево, вправо — ничего. Ни единой возможности скрыться. Он в тупике, в который попал почти добровольно, решая, что сегодня он может не думать о последствиях. Это было большой ошибкой. Чужой револьвер, направленный ему прямо в грудь, был угрожающе готовым, чтобы выстрелить. Одно лишнее движение может похоронить его, толкая в холодные объятия смерти, что давно ходила за ним по пятам. Пусть и глубоко внутри он знает, что шериф в него стрелять не собирается, но менее тревожно от этого не становится. Чан сглатывает, поднимая руки вверх в сдающемся жесте.  — Решим все мирно, шериф? Не стоит лить кровь понапрасну.  — На твоем месте я бы молчал, — Минхо указывает взглядом на руки Чана, которые тот сразу же опускают, понимающий без слов, — Мне жаль, но ты сам выбрал такую судьбу. И тебе лучше сотрудничать, если не хочешь увеличить свой срок.        Чан хмыкает, позволяя заковать себя наручниками. С ними он легко справился бы, но Минхо стал умнее. Тугая бичева хомутает широкие запястья, делая двойные узлы, которые затягиваются вокруг бледной кожи, что не поддавалась влиянию солнца. Надежда становится шаткой, почти сыпется. Минхо видит это, чувствует своим нутром, замечает во взгляде, который лишен привычного веселья, наполненный лишь молчаливым осознанием не самой приятной ситуации. Ему почти жаль. Что с ним вообще творится? Он столько месяцев гнался за ним, грезил по ночам, как наконец засадит его, заперев за железными прутьями, но что сейчас? Удовлетворения он не чувствовал. Ни грамма положительных эмоций, которые могли бы показать ему, что он все сделал правильно. Да, ему наверняка выдадут премию. Может, повысят или ещё чего, но ему это и не то чтобы было нужно. Он не гнался за тем, чтобы быть лучшим. Его интересовала собственная работа, привлекало то, что он помогал добиваться справедливости, но в этой ситуации он благородно себя не чувствовал. Эмоции смутные, как и в прошлый. Ему кажется, что он делает что-то плохое. Чан преступник. Он столько раз врывался в дома к чиновникам, разносил их к чертям и отбирал огромные суммы. Но он не забирал все это себе. Да, Минхо уверен, что пару тысяч баксов в свой карман он положил, но большую часть денег он отдавал беднякам, которые еле сводили концы с концами. Он давал им не просто возможность, а надежду. Было ли это неправильно? Минхо казалось, что с точки зрения морали — нет. Но он приверженец закона, он следует ему, ставит его в абсолют. Нельзя ему действовать исходя из эмоций, это не рационально. Но какой тогда смысл ему заявлять, что он борец за справедливость, если это на деле не так? В груди все неприятно горит и сжимается, словно туда вонзили раскаленное лезвие ножа. Дышать становится до жути тяжело, когда он заканчивает с веревками на чужих руках, мельком заглядывая в глаза.  — Не смотри так, шериф, — Чан качает головой, звеня свисающими с ковбойской шляпы цепями, — В моих глазах потонешь и правды не найдешь. Жалость ослабляет бдительность. — Мне тебя не жаль.  Ну чужих губах играет ухмылка, уголки губ слегка подрагивают от быстро уходящего из тела адреналина.  — Запад любит честность. 

***

      Три недели. Три гребанных недели Чан сидит за решеткой и сверлит взглядом стену, которая от такого напряжения, кажется, скоро посыпется. Почти месяц он просто занимает ничем, слушая какие-то бессмысленные разговоры в участке, недовольные возгласы общественности и раздраженные вздохи Ли Минхо, маленький офис которого находился в одной комнате с его камерой. Мило, да? Совместное времяпрепровождение, так сказать. Честно? Настроение у Чана было настолько дерьмовым, что он даже не вкидывал в короткие диалоги свой флирт, пытаясь вогнать шерифа в краску. Он просто хотел выйти отсюда и увидеть Феникса, с которым непонятно что сейчас было. Конечно, Минхо заверил его, что конь находится в одном стойле вместе с Альбионом, за ним ведется регулярный уход и в целом гордый скакун особо не жалуется, в отличие от своего хозяина, только Чана это никак не успокаивало и не убеждало. Сказать можно много чего, он с пустозвонами знаком достаточно, чтобы чужим словам перестать верить. Пусть Минхо и не был похож на того, кто может просто так соврать, но доверия это к нему не прибавляло. Он все еще был тем, кто его сюда засадил. Не то чтобы Чану было обидно, он сам виноват и он это знает, но неприятно, гаденько так, все же было. С другой стороны, кому бы не было? В тюрьме сидеть не то чтобы хорошо, однако.  — Шериф, может выпустишь погулять? Задница уже квадратная от этой кровати.  — Будь добр, помолчи, ладно? Без тебя проблем достаточно.  — О, — Чан вздрагивает подбородок, спиной притираясь к изголовью металлической кровати, — Так я не был твоей единственной проблемой? Даже обидно. Я думал, что в наших отношениях измены недопустимы!  Чан наигранно хватается за сердце, издавая тяжкий стон, словно ему в грудь влетела шальная пуля. Идиот, каких поискать. У Минхо дергается глаз. Ах, снова! Ну и воспоминания! Прямо как в их первую встречу. Что же может быть лучше, чем вернуться к истокам? Пару минут тишины, он думает.  — Слушай, ты можешь просто помолчать? Я пытаюсь разобрать важное дело, а ты ужасно мне мешаешь.  — Важное дело? Про банду «Невинных», что ли?  Минхо на секунду замирает, отрываясь от информационного листа и поднимая свои глаза на Чана, который лениво обвел его взглядом. Ручка выпала из руки, перекатываясь по кривому столу.  — Ты про них что-то знаешь?  Бан хохочет, скрещивая руки на груди.  — А как же не знать? Насильники, убийцы, грабители — и называют себя невинными! Сволочи, каких поискать.  — Ты знаком с ними?  — Знаком? Слабо сказано. У нас дружба не водится, — Чан хмурит брови, лицо становится холодным, словно каменным. На оголенных предплечьях напряженно выпирают вены. Злится? — Я не святой, это уж точно. Но опуститься до их уровня — гниль. Убивать невинных и насиловать, их же грабить. Какие же это ковбои? Грязь.        Минхо встает из-за стола, лязгая ключами, один из которых входит в замочную скважину тюремной двери, щелкая механизмом. Пройдя в камеру, шериф сталкивается с непонимающим, но вполне заинтересованным взглядом. Это опасно. Но он не думает, просто запираясь с диким зверем в одной клетке изнутри, вешая связку ключей на кожаный пояс. Бан расплывается в ухмылке. Ему любопытно.  — Расскажи мне о них все, что знаешь.  — Ого, вот так требования, шериф. А какова плата? Я за спасибо информацией не делюсь. Даже с кем-то столь очаровательным, как ты. Принципы.  — По-моему, ты не в том положении, чтобы диктовать условия, ковбой.  Бан кивает головой, поджимая губы.  — Да, наверное. Только говорить я тебе ничего не обязан, тоже. Что будем делать, красавчик?        Он издевается. Минхо это каждой клеточкой чувствует и все равно ведется, начиная злиться. Ему нужна была эта информация позарез! Эта банда действовала обширно и грамотно, слабостей их никто не знал, а поймать их на месте — невозможно. Да даже свидетели о них и слова не молвили, слишком напуганные, что за их головами вернутся. Но ему необходимо было раздобыть любые крупицы, которые помогут продвинуть дело, висящее на нем уже достаточное количество времени, чтобы он начал сомневаться в самом себе и в своей компетентности. Да и начальство капало на него, готовое шкуру спустить за столь долгое промедление. И он мог их понять. Столько невинных людей уже погибло от рук этих ублюдков, что становилось просто дурно от количества иссякших попросту душ. Минхо чувствовал себя ответственным за каждую из них, готовый и в огонь, и в воду, если это поспособствует прекращению террора хотя бы на этой территории. Но соглашаться на условия Бана? Наивно, он хочет сказать. Непонятно, что он может попросить. Но если у него хоть какой-то выбор? Учитывая, что из 150 опрошенных ни один не дал ему ничего — не особо.  — Чего ты хочешь? Из тюряги не выпущу в любом случае.  — Ты так хорошо меня знаешь, аж страшно. Ладно, — Чан пожимает плечами, вставая со своей скрипящей койки, — Тогда дай мне развлечение. Тут ужасно скучно. Раз собрался меня держать здесь на постоянке, предложи чем занять досуг.  — Я тебе что, местный бардель? О каком развлечении вообще идет речь?  — Шериф, ты же должен быть умным. Правда не догадываешься?        Минхо сжимает руки в кулаки, начиная полыхать от злости. Сколько можно играть с ним в ебучие шарады? Вся эта ситуация ужасно давит на него, подгоняя к опасному краю, заставляя балансировать на остатках сил. Только он не бесконечный, уже почти ломается от того, насколько тяжело было все это выносить. И Чан только способствует этому, дразня и играясь с ним, словно грязная псина, нашедшая любимую палку.  — Просто скажи чего ты, мать твою, хочешь!  — Тебя.  — Что? Что ты, черт возьми- — Я сказал, что хочу тебя.        В комнате повисает долгая тишина. Минхо просто выпадает из реальности, пытаясь понять, правильно ли он понял то, что ему только что сказали. Мозг отключается напрочь, даже не пытаясь ему как-либо помочь. Он просто стоит с огромными глазами, точно олень в свете фар, чувствующий как по щекам мазнуло липким жаром, поднимаясь к самым кончикам ушей.  — Хочешь информацию? Я дам её тебе, — Чан подходит ближе, вынуждая Минхо попятиться, столкнувшись с громыхнувшей дверью тюремной камеры, что прутьями вжалась в его спину, — Но взамен придется дать мне себя. Небольшое условие за такую ценную информацию, не правда ли?        Минхо думает, что Чан сошел с ума, сидя столько времени взаперти. Идея кажется абсурдной, грязной, хоть и в каком-то больном понимании логичной. Есть ли у него выбор? Не то чтобы много. Но согласиться на подобные условия было бы неуважением в первую очередь к себе. Он Ли Минхо, шериф, который не  готов падать так низко даже ради благого дела. Не готов ли по правде? Губы жжет от слов, стремительно пытающихся вырваться изо рта, словно он лишился возможности рационально мыслить. Весь его мозг просто поплыл. От жары или от преступника напротив — уже другой вопрос.  — Ты спятил, раз думаешь, что я соглашусь.  — Ты так уверен, что сможешь устоять? Физиология коварная штука. Разве ты не чувствуешь? Здесь, — мощные руки змеями скользят вниз по телу, по-свойски сжимая бока, прижимая шерифа ближе, обдавая собственным жаром, — Твое тело намного честнее, чем ты сам.        Минхо морщит нос, упираясь ладонями в чужую грудь в попытке оттолкнуть грузное тело от себя, но это все так тщетно. Чан оказывается сильнее, напористее. Его ладони до невозможности горячие, хватают запястья стальной хваткой, прижимая их к дрожащей от лишних движений решетке. Все происходит так быстро, что Минхо даже не успевает понять, как собственные руки оказываются плотно прикованы к холодному металлу. Он дергает руками, заставляя холод наручников лязгать, неприятно ударяя по барабанным перепонкам. Сукин сын его приковал. Когда он вообще успел стянуть у Минхо наручники? Ему стоило быть внимательнее, но что думать об этом сейчас? Он уже облажался. Злость берет где-то прямо изнутри, заставляя все тело извиваться. — Ублюдок, расстегни их!  — Ауч, принцесса, ты такой грубый. Я ни разу не жаловался, когда ты делал так со мной. Улыбка сияет на чужих пухлых губах. Минхо бы немного свободы, чтобы ее к чертям стереть с этой самодовольной рожи. Чем он только думал? Все это так глупо, что хочется завыть. Неужели он настолько расслабился? Позволить ему так легко обвести себя вокруг пальца…разве такое должно происходить с шерифом? Ему почти тошно. — Ты слишком легко доверяешь другим, Минхо. Особенно тем, кто этого не заслуживает, — чужой нос вжимается в шею, вдыхая песочный запах соленой кожи, проходясь по дрожащему кадыку, — Может, этим ты мне и нравишься. В твоих глазах всегда виднеется жалость к таким, как я.        Горячие губы обжигают кожу, оставляют влажные поцелуи, от которых Минхо судорожно пытается уйти, не осознавая, что подставляется лишь сильнее. Он в одно мгновение становится слишком чувствительным. В глазах плывет, когда ловкие пальцы пробираются под белоснежную рубашку, ощупывая упругую грудь. Он с ужасом осознает, что ему это нравится. Все самообладание рушится, он чувствует себя упавшим в грязь лицом, опустившимся запредельно низко. Излишняя настойчивость в чужих касаниях делает его слабым. Он льнет ближе, дергает запястьями, от чего грубый металл беспощадно режет кожу. Контроль утекает от него быстрее, чем он хотел бы. Быть может, это именно то, что ему так сильно нужно было. Чтобы кто-то дал ему опереться, вжаться всем своим нутром. Он чувствует себя беспомощным, но угроз не ощущает. Ему почти спокойно, когда он забывается и тонет в жарком поцелуе, мокро скользящим по припухшим губам. Чан острый на вкус, словно перец, обжигающий язык, который в последствие начинает неметь. И Минхо стыдно признавать, что ему это тоже до безумия нравится. Он уязвимый сейчас.  Открытая книга, разложенная на столе.  — Прекрати. Нельзя- — Ты правда хочешь, чтобы я остановился?  Нет. Не сейчас. Не тогда, когда они так близко. Это неправильно, он вкушает запретный плод, на который табу поставил себе сам, но разве он не должен держать марку? Собраться. Ему так чертовски сильно нужно собраться сейчас.  — Если бы ты был другим… —  Я никогда не буду. Уже нет.  Минхо мотает головой, опуская лицо вниз, чтобы уйти от зрительного контакта, но Чан не дает. С излишней грубостью хватает его за челюсть, вздергивая лицо и заставляя смотреть.  — Твоя главная проблема в том, что ты лжешь себе. Твое тело липнет ко мне, пока сам ты отрицаешь то, что глубоко внутри желаешь меня так же эгоистично, как и я тебя.  — Заткнись. Мне не стоило даже думать о том, что ты можешь помочь.  — Да, тебе не стоило, — Чан впивается в губы жестким поцелуем, больно стукаясь зубами о чужие. Минхо скулит, второй кожей припадая к мощной груди, — Но ты позволил себе обмануться. И теперь мне даже жаль, что я не смогу как следует тебя трахнуть.  Он отступает назад, напоследок шлепая по крепкому бедру. Достаточно сильно, чтобы Минхо дернулся, впиваясь верхними зубами в нижнюю губу. Бан цепляется взглядом за связку ключей на чужом поясе, срывая их одним движением. — Мне пора, киса, я сидел тут с тобой достаточно долго, — Чан отпирает камеру и выходит за ее пределы, запирая ее за собой и небрежно кидая ключи на стол, — Ещё увидимся, сладость.  — Пошел ты, мудак.  Ковбой лишь ухмыляется, поправляя свою шляпу и исчезая за деревянной дверью, оставляя Минхо наедине со своими тревожными мыслями.       Эта ночь на Западе была особенно беспокойной.

***

      Целую ночь Минхо провел в неудобном положении, от которого руки болели настолько, что он почти выл, когда его помощник, Хёнджин, отстегивал его от тюремной решетки. На все расспросы отвечать было стыдно, но ему пришлось. Не в подробностях, конечно, иначе Хван бы точно посчитал его поехавшим или, как минимум, тупым до жути. Если честно, он заслуживает, потому что позволить Бану сбежать, когда он гонялся за ним несколько томительных месяцев — о, это нужно было постараться.        Сидя за столом и потирая свои запястья, Минхо то и дело чувствовал на себе чужой взгляд, в котором отчетливо чувствовалась жалость. Он это ненавидел. Сам облажался, сам и исправит. Не нужно было считать его жертвой или гладить по головке, чтобы успокоить. Он не сахарный, не растает. Даже если чертовски сильно хочется.  — Что теперь? Как я понимаю, ты сдаваться не собираешься.  — Проигрывать ему — позор. Не могу себе такого позволить.  Хёнджин тяжело вздыхает, подходя к шерифу и хлопая его по плечу, словно пытаясь переубедить, прикладывая силу в касание. Заземляя, но недостаточно. У Хвана руки не такие сильные, никакого толка нет. Почему он вообще сравнивает? Он действительно сходит с ума.  — Это не игра. К тому же, он опасен. Ты же сам видишь, он буквально… — Хван пытается подобрать более лояльные слова, забавно жестикулируя, но Минхо лишь хмыкает, перебивая, — Нагнул меня? Да. Но это не значит, что я не сделаю того же.        Плохое сочетание слов. У Минхо невольно в голове всплывают воспоминания. Шея начинает гореть, словно он снова ощущает чужие губы на ней, ведущие горячей дорожкой по коже. Кадык дергается, пальцы нервно отстукивают какой-то ритм по столу, пока к щекам постыдно тянется румянец. Ему нужно собраться. Черт возьми, он ведь даже сейчас не может взять себя в руки. Бан промыл ему мозг? Другого объяснения его поведению не находится. Может, ему просто нужен отдых? Немного времени с самим собой, чтобы привести мысли в порядок и угомонить собственное тело, которое так отчетливо помнит прикосновения сильных рук. Он чувствует тугой узел в животе, что с каждым разом затягивается лишь сильнее, причиняя реальный дискомфорт. Минхо раздраженно потирает переносицу, рассматривая стопки бумаг на столе.  — Просто не попади в неприятности. Ты мой друг, и я волнуюсь за твое благополучие. В последнее время ты как помешанный.  — Достаточно близкое описание моего состояния, думаю. Но я буду в порядке, Джинни.  Он чувствует, как ложь скрипит на зубах. Чан действительно был прав. Его главная проблема в том, что он лжец. В первую очередь — себе. Хочет ли он бороться с этим? Возможно, но не сейчас. Момент неподходящий, ситуация не располагает к этому. Ему бы с работой сначала разобраться, а там уже видно будет, останется ли у него время на себя. Время, чтобы жить.  — Обычно после таких слов ты всегда влипаешь во что-то.  — Ставишь под сомнения мои слова?  — Частично, — Хёнджин пожимает плечами, — Но в этом есть резон.  — Справедливо.        Минхо встает из-за стола, снимая шляпу с крючка и надевая ее на голову. Затянув веревку под подбородком, он поправляет свой пояс, проверяя револьверы и другое добро, которое он всегда таскал с собой на «особый» случай. Ему не время просто сидеть здесь и думать о какой-то несуразице, а тем более жалеть себя. Нужно возвращаться к работе, даже если все тело ужасно ломило, а глаза призывно слипались.  — Я ушел.  — Никуда ты не ушел, — Хван перехватывает его за локоть, оттягивая от выхода из участка, — Ты всю ночь глаза не сомкнул. Какая тебе работа? Умоляю, отдохни сначала.  Минхо хмурит брови, выдергивая свою руку из чужой хватки и поправляя съехавшую с плеча куртку.  — Будь так добр, Хёнджин, займись тем, чем должен.        Минхо исчезает за хлопнувшей дверью, оставляя Хвана просто молча стоять в опустевшем участке. Он поступает отвратительно, он знает и сам, но сейчас его мозг не способен корректно отреагировать на это. Он в замкнутом круге из стресса, пытающийся судорожно найти выход. Может, Минхо действительно нужен отдых. А, быть может, просто кто-то, кто будет достаточно настойчивым, чтобы усмирить его нрав, заставить подчиниться, приняв тот факт, что он не прав. Об этом он предпочитает не думать тоже, покидая открытое стойло и седлая белоснежного коня, что недовольно дергается под ним, взмахивая хвостом. Минхо его не осуждает, но и не жалеет, дергая поводья с достаточной резкостью, чтобы скакун подчинился, срываясь с места и набирая скорость. Куда Минхо ведет его? Сам не уверен до конца. Но солнце на Западе садится долго, а тени от него всегда ведут к тому, в чем ты нуждаешься больше всего. Пусть он пока сам и не знает, в чем именно. 

***

— Зачем приперся? Тебе тут не рады.  Чан озорно хохочет, звеня шпорами на сапогах, когда проходит к барной стойке, за которую резво усаживается. У него сегодня настроение хорошее. Все-таки, иметь свободу это прекрасно. Вот и он снова почувствовал себя птицей вольной, аж на душе легче. Вечерок обещает быть хорошеньким, аж не терпится повеселиться как следует. Но это все немного позже. Сначала нужно порешать все дела, которых у него за это время накопилось достаточно. Пусть и одно из них не особо то его касалось. Но кто он такой, чтобы не помочь, да? Самая благородная душа на пустошах Дикого Запада!  — Меня это не волнует. Я здесь за информацией. Плачу достаточно, чтобы ты, кусок говна, подал мне виски в позолоченном стакане.  Бармен бросает в Чана убийственный взгляд, отставляя в сторону начищенный до блеска бокал. Его ладони громко хлопают по столешнице, заставляя некоторых посетителей вздрогнуть. Только Чан даже глазом не ведет, скучающе подпирая подбородок рукой. Бессмертный, не иначе. Ну, а кто ещё придет на вражескую территорию права качать, если не он?  — Ты забываешься, волк. У нас с тобой дел не водится.  — Правда, что ли? — Чан разочарованно вздыхает, спуская холщовый сак с плеча на колени и доставая оттуда увесистый мешочек с плотными стопками зелёных, небрежно кидая его на стол, из-за чего содержимое показно вываливается наружу, — Может, пора начать.  Громила за стойкой с недоверием оглядывает деньги, вопросительно выгибая одну бровь.  — Сколько здесь?  — Пять.  — Откуда?  — Много вопросов. Продолжишь в том же духе, и я найду другого информатора.  Бармен с недоверием осматривает ковбоя, щуря свои глаза, но мешок все же забирает, предварительно запихнув в него каждую выпавшую банкноту. Классика. В целом, на меньшее Чан и не рассчитывал. Как ни крути, а он знал устройство таких криминальных баров от и до. Если у тебя есть достаточно, чтобы купить, то тебе и информацию дадут, и в друзья запишут, да хоть в зад поцелуют, если попросишь. Деньги неоспоримый приоритет. Даже противно как-то, но он слишком привык, чтобы воротить нос. К тому же, информация ему нужна была позарез. Пусть и дело, за которое он взялся, было не совсем желанным для него. Ну, что ж, все бывает в жизни. — И что же интересует нашего дорогого гостя? — тон бармена заметно меняется. Это даже забавно. В руки Чану незамедлительно скользит бокал дорогого виски. Простая схема, но всегда рабочая, он думает.  — Мне нужно всё, что у тебя есть на «Невинных». И когда я говорю всё, я имею в виду всё, что любая из твоих шавок здесь знает.  — Бодаться с ними решил? Если ты в одиночку, то точно спятил.  — Помочь хочешь, что ли? Я продажных псов к себе в стаю не принимаю, без обид.  Уголки улыбки бармена дрогнули, и Чан мог отчетливо видеть, как у него на руках заиграли вены. Это лишь забавляло больше. На что тот надеялся? На милое сотрудничество, в котором Бан радушно будет улыбаться ему и комплиментов сверху накидывать? Он себя уважает слишком сильно, чтобы вступить сапогами в подобную грязь. К тому же, он был прав. Возможно, именно поэтому это и вызвало такую реакцию. Но что он может поделать, если каждая блядь, сидящая здесь, работала по схеме «кто больше заплатит, тот и пьет»? Чан таких, честно говоря, на дух не выносил, но иногда прибегал к услугам, потому что самому шастать по углам и собирать весь мусор было не в его стиле. Он не считал себя лучшим, даже близко нет, но и на уровне с этой грязью — тоже. Он был выше, как минимум, с точки зрения моральных принципов. А этого было вполне достаточно, чтобы не париться.  — Будет тебе информация. Через недельку заходи.  — Нет. Мне нужна информация уже завтра. Если не будет — поставлю на счетчик.  Амбал за барной стойкой выкатывает свои глаза, словно в него пару раз треснула молния. Желваки играют на лице, пытаясь, видимо, напугать, но на Чана это скорее действует как развлечение. Он таких видел слишком много, чтобы циклиться. В конце концов, подобные лишь много лают, но укусить бояться. К тому же, репутация у него была соответствующая, чтобы дорогу ему не переходить. Он не был чистым. Для обычных бедняков, для местных блюстителей закона и тупых толстосумов он был лишь грабителем, который делал свое дело быстро и красиво, но для других, для более грязных слоев общества он был настоящим — диким голодным волком, что жадным был до ублюдков, чья мораль заканчивалась не ради круглых сумм, а просто ради удовлетворения собственных поехавших потребностей. До тех, кто готов был убивать и насиловать, хотя на это никогда нет надобности. До тех, кто забирал у самых простых людей не только последний хлеб, но и возможность нормально существовать. Сколько девушек и юношей Чан встречал, что подвергались многократному изнасилованию, просто потому что это кого-то удовлетворяло. Сколько женщин и мужчин он видел, чьих детей жестоко убивали у них на глазах, потому что это приносило больное удовольствие кому-то, кто посчитал, что имеет право на то, чтобы вершить чужие судьбы. Чан каждого из них хотел бы собственноручно выпотрошить. Была бы только возможность.  — Ты просишь невозможного! Я не успею собрать нужное тебе количество информации до завтра!  — Ах, ну, как же хорошо, что это не моя проблема, правда? Разберись уж с этим как-нибудь. А мне пора, — Чан встает из-за барной стойки, поправляя свой пояс и направляясь к выходу. Предчувствие внутри заставляет держать ладонь на рукояти серебристого револьвера, забитого шестью пулями. Все же, он не самый приятный гость, а от того желание шмальнуть ему в голову у многих было до неприличного огромным. Но, видимо, не сегодня.        Покинув бар, Чан свистит, подзывая Феникса, который недовольно пыхтит, почти влетая в собственного хозяина, хмурящего брови. Засранец характерный! — Знаю я! Чего бесишься? Это не только для него.  Феникс пристально смотрит в глаза Чану, словно и правда понимает о чем идет речь. Иногда складывается ощущение, что это действительно так. Как бы там ни было, а этот конь был особенным во всех смыслах. И понимал он Чана даже без слов, если приходилось. За это он его и ценил. Товарища лучше он, пожалуй, ещё никогда не находил. У него были друзья. Даже больше, чем он заслуживал, но они не были связаны с ним так, как Феникс. Возможно, у них просто была особая связь. Чану слишком некогда думать об этом сейчас. Поэтому он просто тяжело вздыхает, закатывая глаза.  — Ладно, ты прав. В большей степени это для него, но не вини меня. Он…не знаю. Необъяснимо хочу его. И почему-то мне верится, что я смогу получить его расположение, если покажу, что я не играю против него, — Чан резво седлает смольного скакуна, слегка дергая поводья в сторону, заставляя Феникса не спеша двигаться подальше от этого места, — Я ведь не пытаюсь обмануть его. Мы действительно во многом стремимся добиться одного. Он лишь не испачканный чужой кровью.        Где-то между ребер больно колит. Это было большой разницей между ними. Сколько бы веры у Чана ни было, но где-то глубоко внутри себя он осознавал, что все это немного бесполезно. Минхо не примет убийцу. Черт возьми, когда он узнает правду, он возненавидит его ещё больше, чем сейчас, не так ли? Чан понимает, что шерифу не нужен такой человек, как он. Испорченный и покрытый слоем гнили, что проникала ему под кожу, разливаясь в венах бесконечной чернотой. Он никогда не считал себя святым, но быть настолько павшим — разве это не отвратительно? Из раза в раз он пытается убедить себя, что он в порядке со всем тем, что делает. Что он не самый плохой человек на земле, когда пытается помочь тем, кто в этом нуждается. Но чем он в действительности лучше? Насилие порождает насилие. Ему стоит смириться с тем, что ему никогда не отмыться от крови на руках, что стала неотъемлемой его частью. Он уже пропавший. И ему лучше оставить все попытки сделать Минхо таким же. 

***

      Минхо, честно говоря, валился с ног. Ему хотелось просто слезть с Альбиона и упасть в землю лицом да поспать часик другой, потому что глаза ужасно слипались, а мозг отказывался функционировать. До этого он не то чтобы работал сильно лучше, но все же. Он уже несколько часов просто обходит местные пабы, в надежде, что Чан далеко не ушел. Но, конечно, ни в одном его нет. Он словно издевается над ним, Минхо даже не удивится, если это правда так и на самом деле он наблюдает где-то исподтишка. Кажется, такое удовольствие ему приносить вполне может.        Похождения продолжаются до следующего утра, доводя Минхо до состояния живого трупа. Ему правда нужно просто хорошо выспаться, он и сам понимает, но все равно продолжает доводить себя до точки кипения. Это уже стало привычной рутиной, особенно с тех пор, как его перевели из города сюда. В целом все его проблемы начались после этого. И он не то чтобы жаловался, но иногда скучал по беззаботным временам, когда ему было достаточно просто сделать пару отчетов, не гоняясь за преступниками по всему Дикому Западу. Пусть это и закалило его, а удовольствия не принесло. Перманентная усталость смешивалась с неудовлетворенностью от гнусной работы, от невозможности реализоваться нормально, что ставило его в уязвимое положение вот уже в который раз. Думая об этом вот так, он жалеет, что вообще когда-то решил связать свою жизнь с этим. Наверняка так сейчас в нём плачется усталость, ноя болезненно и тягуче, но разве нельзя это назвать честностью? Он правда чертовски сильно вымотан.        На горизонте, где только-только виднеются яркие солнечные лучи, все плывет. Земля здесь нагревается быстро, плавя воздух. В глазах мутнится и он дергает поводья, силой заставляя коня остановиться, недовольно стуча копытами по сухой земле.  — Не могу, сейчас в обморок грохнусь. Альбион, домой. Срочно.  Белоснежный скакун тут же вертится в сторону, взмахивая своей величественной гривой и набирая скорость. Минхо лишь мог отчаянно зацепиться за мощную лошадиную шею, в попытке не свалиться и не отбить себе последнее, что осталось. Получалось, честно говоря, дерьмово. Он подлетал с седла на каждой кочке, еле как удерживая свое тело, которое так отчаянно пыталось грохнуться. В глазах неприятно поплыло и Минхо прижался к Альбиону как можно ближе, тяжело дыша.  — Альби, постой… — мир вокруг темнеет, и Минхо теряет контроль над собственным телом, падая с коня. Последнее, что он видит, перед тем как потерять сознание — знакомый силуэт, стремительно приближающийся к нему. Ах, совпадений не бывает трижды. День обещает быть полным дерьмом.

***

      Чан думает, что совпадений много не бывает. Поэтому когда он находит излюбленного им шерифа в бессознательном состоянии рядом с паникующим конём, он с удовольствием подмечает, что это почти можно назвать везением. Правда, ситуация не то чтобы самая приятная, учитывая, что Минхо был явно сильно вымотан, но все же.        Донеся мужчину до дома, Чан заботливо протер его влажной тряпкой, уложил на кровать и даже пледом накрыл. Кто бы еще так поступил с местным шерифом? Большая часть, если бы не прошла мимо, то точно не отказалась бы от возможности пару раз отпинать его ногами. Народ тут не особо дружелюбный был.        Скинув с себя шляпу, Чан принялся хозяйничать по дому, орудуя ножами и готовя что-то легкое, но вполне съестное. Не часто ему выпадала возможность остаться дома на часик-другой, чтобы просто заняться обычными делами. Чаще всего он был в долгих разъездах, занимаясь более важными, на его взгляд, вещами. Но, если вдруг удавалось все же остаться на подольше дома, он тратил все время на быт. Пусть он и не лучший человек, но порядок в своем пространстве ценил сильно.        Пару часов спустя небольшая хижина сияла от блеска, а на столе стояло рагу, запах которого заполнил гостиную. Признаться честно, а Чан давно не занимался бытовухой, поэтому все это его знатно так вымотало, но было приятно наконец просто провести время у себя дома. Правда, одно обстоятельство его немного смущало. Все же не каждый день у него в хижине оказывается обессиленный шериф, который, к тому же, явно лихорадил. Тяжело вздохнув, Чан подошел к кожаному дивану, накрытому бычьей шкурой, и сел на его край рядом с Минхо, чья грудь размеренно вздымалась и опускалась, натягивая ткань черной рубашки. Брови были нахмурены, губы плотно сжаты, а по виску побежала капля пота. Чан покачал головой, нежно касаясь тыльной стороной ладони пылающего лба и сводя брови к переносице. Он вообще знает, что такое отдых? Бан готов был поспорить, что нет. Ему бы компресс холодный на голову положить, да поспать часов так двадцать, чтоб наверняка.        Рука невольно скользит к горячей щеке, кончики пальцев проходятся по каждой неровности кожи, находя все малюсенькие изъяны, что казались Чану волшебными. Хотелось просто носом уткнуться в эти смольные волосы, вдохнуть пряный запах и утонуть в нем окончательно. Он не в себе. Кажется, еще ночью он обещал, что не станет пачкать то, что должно оставаться чистым, но он был слабым из-за него. Это чертово притяжение доводило его до исступления. Думать рационально с каждой секундой становилось все сложнее. Губы сохли от желания прикоснуться к другим, провести по ним языком или прикусить, наслаждаясь тем, как они бы постепенно наливались цветом, точно бутоны цветов на кактусе. Верхние зубы сами цепляются за нижнюю губу, а дыхание сбивается, заставляя Чана сглотнуть. Он голоден. Ему стоит остановиться сейчас, пока он не сделал то, о чем может пожалеть позже. Но это же все будет потом, верно? Черт возьми. — Эй, шериф, если ты сейчас не проснешься, я за себя не ручаюсь, сечешь? — в ответ слышится лишь тихое сопение. Чан сглатывает вязкий ком в горле, прикрывая глаза, — Ты ведь испытываешь меня, да? Почему тебе нужно быть таким…желанным мной?  Рука ненавязчиво касается подбородка, проходится по острой линии челюсти, прежде чем вокруг запястья смыкаются чужие тонкие пальцы. Уголки губ Чана дрогают и он пытается отстраниться, но Минхо тянет его на себя, да столь резко, что ловкий ковбой теряется, грузно заваливаясь на ослабленное тело под ним. Горячее дыхание обжигает лицо, ложится на губы приятной теплой волной. У Чана глаза темнеют, становясь больше похожими на бездны. Они слишком близко. — Очнулся? Славно. Тебе бы перекусить, шериф, — Минхо на это лишь морщит нос, издавая недовольный стон от потревоженного покоя, — А еще ты весь горишь. Когда ты в последний раз спал нормально? В ответ слышится лишь многозначительная тишина. Чану становится даже как-то забавно. Они в не самой удобной позе просто тупо палятся друг на друга, словно только проснулись с утра после проведенной вместе ночи. Какая глупость… — Минхо, ты меня слушаешь вообще? Минхо? — Чан выдергивает свое запястье из не особо мощной хватки, меняя свое положение и нависая сверху над лениво моргающим шерифом, — Игнорируешь, что ли? Эй, да ладно тебе, принцесса, я всего лишь сбежал из тюряги и пристегнул тебя к решетке. Это ведь не повод- — Заткнись.  — Что?  — Замолчи говорю, придурок.  И Чан правда замолкает. Подчиняется, словно глупая псина. Хотя, он скорее сейчас похож на одомашненного койота. Не то чтобы разница большая, но часть дикости в нем все же оставалась. Он мотает головой, расплываясь в улыбке. Это все так чертовски нелогично. От движения цепочка, ранее тонувшая под хлопковой рубашкой, выпала из под легкой ткани, свисая и касаясь чужих губ. Блядь. Почему он вообще продолжает просто испытывать себя? Его терпение находилось на такой опасной грани, что любое лишнее действие, казалось, заставит его взорваться. Или его член, который так не вовремя решил напомнить о себе горячим стояком, что призывно уперся в чужое бедро. Сущее блядство. Минхо это, конечно же, замечает, опуская глаза вниз и слегка задушенно выдыхая. Ему ведь не обязательно быть таким сексуальным в этот момент, будь он проклят.  — Убеди меня, что это револьвер упирается мне в ногу.  — Сегодня я не в настроении так откровенно врать, знаешь? Минхо запрокидывает свою голову, заходясь в искреннем смехе, от чего Чан недоуменно смотрит на него, дуя губы.  — Что смешного?  — Ситуация настолько абсурдная, что это даже забавно. Ты словно каждый раз находишь меня, чтобы поиздеваться снова.  — О тебе могу сказать то же самое. Мы квиты.  Чан фыркает, слезая с Минхо и неловко поправляя свои штаны в районе паха. Видит Бог, он скоро совсем свихнется. По ощущениям ему в целом не так уж много осталось. Особенно если шериф продолжит волшебным образом оказываться к нему так неприлично близко. — Голова раскалывается, — Минхо усаживается на диване, раздраженно потирая свои пульсирующие виски, — Давно я здесь? — Пару часов. Я нашел тебя в бессознательном состоянии рядом с твоим конем. Тебе повезло, что ты себе шею не сломал и череп не пробил, пока падал.  — А ты, значит, решил поиграть в благородство и спасти меня? — Может быть. Ты мне должен, красавчик.  Минхо раздраженно фыркает, вставая со скрипнувшего дивана и подходя к столу. Что было самым удивительным, так это то, что чувствовал он себя вполне спокойно. Ни злости, ни желания врезать хорошенько по чужому лицу. Это даже странно. Но все приятнее, чем измотанные нервы.  — Поешь, Минхо. И на твоем месте я бы поспал еще пару часов.  — Почему ты так заботишься обо мне?  Вопрос неловко повисает в воздухе. Что ему стоит ответить? Сказать что-нибудь остроумное? Что-то, что вызовет реакцию в виде закатанных глаз или очередного колкого ответа. Потому что правда звучит абсурдно. Он влюблен. Чувствует себя идиотом, который не ведает, что творит. Быть может, так и есть. Минхо просто…особенный. Чана так сильно зацепило, что он не может жить спокойно. У него никогда такого раньше не было. Десятки интрижек, бездумный секс на одну ночь, который просто снимал накопленный стресс, но никогда не давал намека на большее. У него внутри словно зародился оазис, что напитывал его сердце и душу. И он не хотел с этим бороться, не хотел позволять райскому месту вновь усохнуть. Ему дышать легче стало рядом с Минхо. И он эгоист, знает сам, потому что не готов был расставаться с кислородом, что позволял ему просто жить. Все эти встречи, все слова и несуразный флирт — все это давало Чану возможность чувствовать себя хотя бы немного другим. Менее испорченным, чем он был на самом деле. — Потому что ты мне нравишься.  Минхо просто смотрит на него. На его лице нет никаких эмоций, которые возможно точно считать или интерпретировать. Чан чувствует себя идиотом. Он не любил врать, больше предпочитал говорить горькую правду, чем сладкую ложь, но это не всегда выходило для него в плюс. И сейчас, кажется, именно такая ситуация. Но на что он еще надеялся? На то, что Минхо кинется ему на шею после этих слов? Нет. Но, боже, это не делало ситуацию легче. Они из разных миров. Минхо, блядь, чистый. Чану бы просто исчезнуть навсегда и в его жизнь больше не лезть, но он, словно гонимый самой судьбой, продолжает бесцеремонно появляться рядом. Раньше он бы о таком даже не задумался, но сейчас? Сейчас это было почти единственным, что занимало все его мысли. Он изменился. И это не то, что ему было нужно.  — Ты всегда такой честный? — Большую часть времени. Это…что-то вроде принципа. Извини, это не то, что тебе стоило слышать.  — Для преступника ты слишком искренний. Другой. Я не должен даже думать о тебе в таком ключе, но не могу иначе,  — Минхо упирается ладонями в стол, глупо пялится на уже успевшее остыть рагу. Язык проходится по пересохшей нижней губе, заставляя Чана тихо выругаться себе под нос, — Это словно наваждение. И я не хочу признавать, что мне это нравится. Чана словно молнией бьет. Все его тело впадает в жар, а внутри начинает жечь, причиняя ни то дискомфорт, ни то удовольствие. Это сводит с ума. — Перестань, ладно? Ты не в себе. И хуже всего то, что я сейчас тоже.  — Ты угрожаешь? — Я предупреждаю тебя, Минхо, — Чан почти рычит это сквозь стиснутые зубы, сжимая руки в кулаки, из-за чего вены на предплечьях проступают еще сильнее, — Я не железный, слышишь?  Минхо хмыкает, усаживаясь задницей на деревянный стол. Он просто издевается, не так ли? Провоцирует, изводит. Было ли это своеобразной местью за все те разы, когда Чан выскальзывал из его рук? Потому что, признаться честно, это действительно работало, имея разрушительный эффект. Кончики пальцев немели от едкого желания, что разливалось у него в крови. Ему дурно. В голове просто нет ни одной приличной мысли. Ему бы просто сорвать с шерифа одежду сейчас, чтобы поглотить это сладкое тело целиком.  — Забавно. Мне даже не хочется тебя арестовать. Я теряю хватку.  — Я плохо на тебя влияю.  — Может быть. Это уже и не важно. Я устал за тобой гоняться. У меня есть другое дело.  — Ты про «Невинных»? Слушай, насчет этого… — Чан прочищает горло, проводя ладонью по прилипшим ко лбу волосам. Возбуждение как рукой снимает. Всегда бы так, может, ему жилось бы легче, — Знаю, что в последнюю нашу встречу я немного…соврал тебе, чтобы сбежать, но у меня правда есть некоторая информация. И будет еще больше.  Минхо прыскает смехом в кулак, качая головой.  — Хочешь, чтобы я в это поверил сейчас?  — Не заставляю, но у тебя не так много выбора, верно? Сотрудничество всяко лучше, чем работа в одиночку. От чужой правоты у Минхо неприятно сводит живот. Почему-то рядом с Чаном у него всегда нет иного выбора, кроме как согласиться с одним единственным, которое включает в себя своеобразное товарищество, которое при всем этом является весьма сомнительным. Но, все же, более сумасшедшая часть Минхо уже согласилась на все, что Чан даже еще не успел предложить. Чертово безумие.  — Выкладывай, ковбой. 

***

      Все должно было пройти идеально. Составленный план, собранная информация, участие стольких людей. Им двоим удалось продумать все до самых мельчайших деталей. Но жизнь слишком непредсказуема. Как бы сильно ни хотелось, а просчитать каждое возможное развитие событий просто невозможно. И они облажались слишком много раз, чтобы все прошло гладко.        Минхо перенервничал, Чан переборщил — катастрофа, из-за которой второй чуть не погиб, пусть и говорил, что это заявление притянуто за уши. Как уж тут такое приплетешь из ниоткуда? Уже полторы недели зашитый ходит и ворчит, что он в полном порядке, мол бывало и хуже. Только Минхо это не успокаивало. Может, к нему пришло наконец осознание, что за такой длительный срок в несколько мучительных месяцев он успел привязаться к безалаберному ковбою, что пусть и раздражал его, но уже стал близок. Скажи ему кто раньше, что он в таком себе признается, и он бы громко рассмеялся тому идиоту в лицо. Только, как оказалось на деле, этим идиотом был он сам, в десятый раз за день перепроверяющий, не разошлись ли швы, которые были даже не на его теле. Вот уж смешнее некуда! Тут и с кактусом заговорить не долго, и пить не надо будет дряни никакой. Сиди целыми днями, как привязанный да блюди, чтоб этот ненормальный не побежал искать себе новых приключений, как будто одной ножевой раны ему не хватило и надо, как минимум, головой словить пулю, чтоб уж наверняка. Минхо это жутко бесило. Ну, как человек может быть настолько непробиваемым? Почему он вообще должен тут из-за него нервничать? Спрашивает себя об этом каждый день, а ответ никак дать не может, просто продолжает заботиться о нём, словно домохозяйка какая-то. На работе уже неделю нормально не был, пусть его там пока и не ждали, аргументируя все тем, что заработавшемуся шерифу, сослужившему важную службу, стоит отдохнуть как следует. Приятно было, конечно, но трудоголизм релаксацией, увы и ах, не лечится. Вот и сейчас он в чужом доме скорее работает, чем послушно отдыхает.  — Шериф, да ладно тебе! Я здоров, как бык, чего ты со мной как с конём носишься?  — Да потому что ты, колючки кусок, и есть конь! Кляча самая настоящая, можно сказать! — Минхо, злостно сжав мокрую тряпку в зубах, угрожающе смотрит на Чана, который лишь закатывает глаза. Придурок! — Тебе что сестра Энн сказала? Постельный режим две недели. И это минимум! Не испытывай судьбу, а то я тебе вторую дырку в боку сам обеспечу.  Ковбой лишь громко цокает, показательно отбивая шпорой по деревянному полу, что недовольно скрипит под чужим весом. Начинается самое интересное. Игра в гляделки. Только вот Минхо профи в этом, а Чан слишком рано сдается, словно даже и не пытается выиграть, изначально зная, что это провальный вариант. Быть может, это какая-то из частей его остроумного плана, но, если и так, то Минхо совсем не понимал, какой в этом вообще был смысл. Хотя, Бан вообще сам по себе был непонятным. Открытой книгой его точно не назвать. Как ни крути, а у него всегда свои козыри в рукаве. Паршивец каких поискать, ей богу!  — Не надо за меня так волноваться, я не ребенок ведь. Я воспитан Западом, такая легкая рана даже не считается!  Минхо готов удариться головой об стену пару раз. Или приложить об нее Чана. Он пока не решил, что из этого принесет больше пользы. Остается только раздраженно вздыхать, пытаясь удержать себя от парочки лестных выражений, что так и норовят вырваться наружу.  — Клянусь, если ты сейчас же не уложишь свою задницу в постель, я тебе к херам прикую к кровати, придурок. Против одних наручников ты отлично справляешься, но вот против двух? Сомневаюсь.  — Ну, надо же! Сам Ли Минхо угрожает мне! — Чан наигранно размахивает руками, расплываясь в насмешливой ухмылке, — Уже начинаю бояться последствий, шериф. Хочешь забавный факт? На меня запугивания лет с 10 не действуют.  Ну, так, для справки.        Минхо, откровенно говоря, злится. Точнее, это нельзя назвать простой злостью, скорее что-то в перемешку с чем-то, только легче от этого не становится. Ему просто хочется сделать для Чана что-то хорошее. Да, он все еще преступник, но не самый плохой из тех, кого шериф за свою жизнь встречал. А встречал он, пусть и был молод, достаточно. Ему хотелось помочь, позаботиться, наверное? Только вот Чан этого не давал. И Минхо не сложно было понять, что дело не в том, что Бан не нуждается в поддержке, а в том, что сознательно от нее отказывается. Он может со всем справиться сам. Но может ли в действительности? Это слишком серьезный вопрос, на него нельзя ответить так просто. И все же, Минхо думает, что ответ у него уже есть, даже если он не совпадает с ответом Чана.  — Просто дай мне осмотреть швы и можешь идти.  — Что? Вот так просто? — Чан в недоумении вскидывает брови, теряя весь свой былой запал и тушуясь на глазах, — Ни наручников, ни свистящей в след пули? Шериф, ты меня пугаешь.  — Кончай трепать языком и садись на кровать. Я быстро справлюсь.  Внутри зарождается странное чувство надвигающейся опасности. Игнорирует ли его Чан? Вполне успешно, плюхаясь на старую кровать. Он уже привык к тому, что здесь, на Западе, его внутренние счетчики сбиваются и могут выдавать ошибку. Или не совсем ошибку?  — Только, серьезно, давай быстрее. У меня на сегодня куча планов, а солнце уже почти ушло за горизонт.  — Да, конечно, без проблем, — Минхо улыбается, невинно хлопая глазками и Чану становится действительно не по себе. — Только вот твоим планам придется подождать до завтра.  — Что?  Чан быстрый, а Минхо быстрее. Поэтому его реакции вполне хватает, чтобы за считанные секунды приковать одно из запястий Бана к железному изголовью кровати. Холодный металл лижет кожу, а твердый сплав наручника в нее впивается, создавая интересный контраст. Только вот Чан, видимо, ему особо не рад.  — Ты! Так и знал, что вам, законопослушным, доверять нельзя! — Чан свободной рукой пытается оттолкнуть шерифа от себя, но он наваливается на него сверху, седлая крепкие бёдра и хватая вторую руку, с силой вжимая ее в толстые железные прутья позади. — Минхо, завязывай со своими фокусами! Отпусти-        Все мысли улетают из головы, сменяясь на огромное красное табло внутри, когда колено шерифа идеально проходится по чужому достоинству, скрытому штанами. Не больно, но ощутимо. Со вкусом, так сказать. И Бан теряется, шипит, прикусывая свою нижнюю губу, за что и получает заслуженный проигрыш в их небольшой борьбе, прикованный обеими руками к кровати. Будь проклят хорошенький шериф с его ловкими руками!  Но, ох, как же хорошо можно было бы использовать эти же ручки для других целей… Хлебом не корми, а вольному ковбою дай помечтать о непристойностях, так он и забудет, что нашел приключений на задницу. Пусть и очень, очень очаровательных приключений.  — Шериф, по-моему, бой был немного не честным. Предлагаю устроить дуэль, чтобы, как минимум, сравнять счет.  — Да? А, по-моему, ты, Бан, охренел. Напомнить сколько раз ты меня облапошивал? — Минхо поудобнее устраивается на своём новом месте, за что от Чана получает не самый довольный взгляд. Ах, да, точно. Острая коленка не самое приятное, что может упереться в чужое причинное место, как это он не подумал! — Упс, прости, ковбой. Скажи спасибо, что не отдавил.  — Ты сама доброта. Аж злить начинаешь.  — Я? Злить? Чья б корова мычала, а твоей бы пасть закрыть. Не моя вина, что ты упёртый, как бизон, — Минхо хмурит свои черные брови, дуя губы и касаясь кончиками пальцев свисающих с чужой шляпы цепочек, — Даже Феникс был сговорчивей.  Чан закатывает глаза. Уголки губ невольно поднимаются и он едко усмехается, вздергивая скованными руками. — Фениксу ты просто нравишься.  — О? А тебе, получается, нет?  На секунду в помещении повисает тишина. Слышен лишь зарождающийся шум ночных цикад, что громко о чем-то трезвонят. Солнце почти зашло за горизонт, редкими лучами пробиваясь сквозь плохо прикрытые шторы. Во взглядах обоих виднеется ни то вызов, ни то азарт. Одно другому, по статистике, не мешает.  — Я тебя хочу. Это разное, шериф. — Нахально. Но, может, наши желания не так уж сильно разнятся.  — Минхо, — тон становится нарочито опасным, низким. Чан на глазах меняется, и без того темные радужки становятся совсем непроглядными, прямо как западные ночи, лишенные звезд. И Минхо этот вид завораживает, — Не играй со мной. Сними наручники.  — Или…что? Ты не в том положении, Чан, — руки шерифа идеально ложатся на размеренно вздымающуюся грудь, вырисовывая на ней какие-то незамысловатые узоры, — А вот я — в вполне выгодном для себя.        Минхо чувствует себя смелым сейчас. Чрезмерная храбрость никогда до добра не доводит, но что делать, если ему так не хочется останавливаться сейчас? Столько времени он просто позволял расстоянию между ним и Чаном увеличиваться, но это все работало в обратную сторону. Теперь, когда внутри него зарождается что-то новое, ранее не изведанное, ему кажется, что он хочет быть более дерзким. Поставить ковбоя, трепавшего ему нервы столько времени, на место. И что его остановит? Пустые угрозы? Может, внутренний голос, который сейчас отчаянно кричит ему о том, что это плохая идея? Как жаль, что он его совсем не слышит, слишком вовлеченный в собственную игру, правила которой меняются каждую секунду.  — Клянусь, ты пожалеешь об этом позже. Ковбои злопамятные, ты в курсе?  Шериф лишь смеется на такое заявление, склоняясь к чужому лицу так близко, что у Чана на долю секунды перехватывает дыхание. В груди все сжимается, а где-то в районе солнечного сплетения становится горячо, словно раскаленным металлом ему жгут метку на коже, что грубым рубцом оставляет свой памятный след. Губы Минхо всего в миллиметрах от его собственных. Слегка красноватые из-за глупой привычки кусать их, пересохшие от пустынного ветра, но от этого не менее привлекательные. Черт возьми, у него, кажется, плывет в глазах от подкатившего возбуждения.  — Минхо, я серьезно. Уже не смешно, слезай, ладно? На губах Минхо сияет улыбка. Она не добрая, скорее дьявольская, мурашками отзывающаяся по всему телу Чана. Такая близость становилась невыносимой, слишком горячей. Слишком. И ему тяжело, он дергает руками в попытке сократить расстояние между ними. Может, шевельнуть внутри Минхо хоть что-нибудь, что заставит его хотя бы слезть, но у шерифа свои планы. Для себя он, кажется, уже давно решил, что будет делать, только Чана посвящать в свои планы он не собирался. И, быть может, это было именно тем, что так сильно его злило. Чертова неизвестность.  — Ли Минхо, ты сам не знаешь, что ты делаешь.  — Что, если все совсем не так, как думаешь ты? Твоя наивность почти ранит, — Минхо ненавязчиво проводит ноготками по молочной скуле, оставляя полосы, — Но, может, мне просто нужно показать тебе? Наглядные примеры всегда лучше.  — Невыносимый-       Губы ложатся на губы. Обжигаются и пряной сладостью оседают на рецепторах, когда юркий язык бесцеремонно скользит внутрь. Чан за чужой прытью не успевает. Минхо в одно мгновение становится опаснее. Он точно дикая большая кошка — пантера, рвущая на части, делая до неприличного хорошо собственной жестокостью. Чан эту сторону шерифа для себя открывает впервые, но, черт, если бы он знал о ней, то сделал бы это раньше, а не бегал за ним, словно глупый щенок. Хотя, сейчас он тоже ничем от собаки не отличается. Вся его зверская волчья натура просто скрывается под ребрами, впитывается в них дробленной крошкой, заставляя вестись на чужие вишневые губы, что так идеально двигаются в унисон с его собственными. Внутренности вертит и сжигает от переизбытка чувств, которые все в Чане сливаются воедино. Он все еще зол, но вместе с этим тонет в своем же возбуждении, что раскаленной лавой течет у него по венам, заменяя кровь. В штанах становится тесно и он раздраженно рычит в поцелуй, вынуждая Минхо недовольно отстраниться, по-блядски проводя языком по поблескивающим губам. Черт же его дери, разве можно так откровенно издеваться? Чан вот-вот взорвется, если его член не сделает этого раньше. Быть может, у них будет гонка. Он не уверен в собственной выдержке.  — У меня странное дежавю. Сегодня все-таки скажешь, что это револьвер? Или ты снова не в настроении врать?  Чан испускает тяжелый вздох, двигая своим тазом в надежде переменить позу на такую, где чужая задница не будет давить ему на причинное место. Только Минхо его планы пресекает, нарочно прокатываясь по ноющему от прилившей к нему крови члену. Сученок. Нервы Чана заканчиваются на этом самом моменте, заставляя грубость сорваться с толстых цепей. — Расстегни их, — Чан вскидывает бёдра под Минхо, который давит на него своим весом, но шериф даже не собирается слушаться, заставляя почти шипеть, — Расстегни блядские наручники, Минхо. Ловкие пальчики легким движением скидывают грузную, обвешанную цепями, ковбойскую шляпу на пол. Минхо подцепляет острый подбородок, вынуждая Чана смотреть в глаза. Смотреть и голодать. Звереть.  — Ты же мастер выкручиваться из любой ситуации, мастер устраивать мне неприятности, — ноготки с давлением оцарапывают мощную шею, оставляя красные полосы, — Так давай же, ковбой. Сделай так, чтобы я пожалел.        В глазах ничего, кроме слепой ярости и возбуждения. Так, как Минхо и хотел. Собственные глаза полны желания не меньше, и руки сами подцепляют пуговицы шелковой рубашки, прилипшей к соленой коже. Пуговица за пуговицей, движение за движением — ткань расходится в стороны, обнажая, показывая то, что раньше было от любопытных глаз скрыто. У Чана скапливается слюна во рту, заставляя его эволюционировать, превращаясь из щенка в голодного, загнанного в угол волка, который скалит клыки, клацая ими в попытке дотянуться до кусочка нежной плоти, мелькающей перед носом. У Минхо просто охуенная грудь. Чан готов поспорить, что мышцы там упругие, идеально ложащиеся в ладони. Как бы ему хотелось просто иметь возможность прикоснуться, сжать до гематом, синеющих на медовой коже. Ему нужны были его руки свободными прямо сейчас, потому что напряжение убивает его, лишая всякого покоя.  — Пожалуйста.  Минхо замирает, позволяя скользкой ткани съехать по покатому плечу вниз.  — Что?  — Пожалуйста, расстегни наручники, Минхо. Мне нужно коснуться тебя, умоляю.  Чужие мольбы приводят Минхо в восторг. На секунду ему почти хочется сдаться, но он лишь качает головой, хихикая от чужой яркой реакции. Чан так красиво злится, стискивая зубы, заставляя желваки играть на лице. Тяжело оставлять его вот так, но он не останется без награды, даже если плохие мальчики ее не заслуживают.  — Тебе придется потерпеть. Небольшая плата за дерьмовое поведение.  — Нет, ты ведь шутишь? Минхо-       Рубашка летит на пол, показывая поджарый торс, мягкие линии которого ласкают взгляд. Чану хочется лицом в этом теле утонуть, зарыться поглубже и никогда больше не вылезать. Он тянется вперед, отрывается настолько сильно от жесткого изголовья, насколько позволяет длина коротких цепочек наручников. Большой нос утыкается прямо в острую ключицу, и Чан купается в этом прикосновении, губами прилипая к чувствительной коже здесь, на что Минхо лишь несдержанно охает, прикусывая нижнюю губу и опуская взгляд ниже, сталкиваясь с чужим голодным и жадным. И этот взгляд оказывается единственным, что дает шерифу причину не отстраняться. Чужой влажный язык мажет по коже, ласкает её, оставляя дорожки из слюны, которую позже украшают мелкие укусы, оставленные острыми клыками. Стоны звучно льются, потому что Минхо даже не пытается их сдержать, утопающий в нежности, которая не покидает Чана даже в такой ситуации, когда Ли подогнал его к краю. Это почти забавляет, заставляя уголки губ дрогнуть в подобии улыбки, которая тут же искривляется, стоит только ковбою захватит немного больше кожи.  — Всего тебя вылизать хочу, слышишь? — голос Чана хриплый, задушенный. Минхо еле как разбирает сказанные слова, которые отзываются холодком по пояснице, — Ты чертовски сладкий.  Из Минхо вылетает лишь легкий смешок. Голос предательски проседает, заставляя его показывать то, насколько он и сам сильно нуждается сейчас. Ему не терпится просто избавиться от остатков одежды и оседлать строптивого ковбоя уже по-настоящему.  — Мм, займешься этим позже, — Минхо отпихивает лицо Чана от своей шеи, сдвигаясь ниже и рывком поднимая легкую ткань безрукавки, восхищенно осматривая очерченные мышцы, натягивающие кожу, — Красивый.  Минхо проводит горячей ладонью по напряженному прессу, каменные мышцы которого приятно перекатываются под пальцами. У шерифа пересыхает в горле от такого. Взгляд скользит немного в бок, цепляясь за почти зажившую рану, на которой виднеются наложенные швы. Минхо тяжело вздыхает, с осторожностью касаясь кончиками пальцев вокруг.  — Болит?  — Нет, — Чан откидывается на спинку кровати, выдыхая и отрицательно качая головой, — Я же говорил, что в порядке, шериф.  Минхо продолжительно мычит, лицом опускаясь к огрубевшей коже, мягко касаясь её припухшими губами, от чего Чан рвано выдыхает, сжимая руки в кулаки. Поцелуи тянутся, кажутся вечностью, оставляющей свои пути на теле. Это похоже на тату — невидимые, но остающиеся надолго. Чан хочет запомнить каждое место, где Минхо касается его своими сладкими губами. Брови хмурятся от желания и члена, что уже начинает болезненно напоминать о себе через каждые несколько секунд. И это не уходит от чужих внимательных глаз.  — Нетерпеливый.  — Это твоя вина. Просто сделай уже хоть что-нибудь.  Минхо тыкается кончиком языка в щеку, укладывая ладонь на внушительный бугорок на штанах, массируя чувствительное место. Чан шипит, впиваясь зубами в нижнюю губу, которая уже распухла от бесконечных терзаний. Новый контакт электрическим разрядом проходит по телу, но его недостаточно. Чану нужно что-то большее, чем простые касания через одежду. Он терпел так долго, а когда близость стала такой, терпеть стало просто невыносимо. Его мазало от дикости происходящего, от глубокого внутреннего желания, которое шипами кололо, мучая податливое нутро.  — Хо-я… — Знаю, ковбой, не утруждайся. Я дам тебе то, что ты хочешь.        Ширинка на штанах быстро поддается, как и плотно сидящая пуговица, до этого готовая в любой момент отлететь к чертям. Дышать в одно мгновение становится легче, когда член наконец свободно выглядывает из под резинки белья, покрасневшей головкой пачкая низ живота. Минхо слегка дует на нее, прежде чем касается ладонью, приспуская мешающую ткань другой. От появившейся фрикции Чан несдержанно стонет, посылая табун мурашек пробежать по спине шерифа. Он приоткрывает собственный рот, завороженно наблюдая за довольным выражением лица ковбоя, когда большой палец Минхо идеально трет дырочку уретры, спускаясь и дразня уздечку. У Чана все в глазах плывет от удовольствия, которое заставляет температуру его тела резко подскочить. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. Где-то в животе распускаются цветы страсти, которыми все естество Чана заполняется от и до, переполняясь и лепестками пересыпаясь через край. Это невероятное чувство гребаного экстаза, что одновременно мучает и дарит ранее не познанное наслаждение. Даже одна работа руками Минхо намного лучше любого короткого бессмысленного секса на одну ночь. Может, потому что в этот раз Чан испытывает намного больший и одухотворенный спектр эмоций, чем простое, но едкое желание трахаться. В этот раз процесс хочется растянуть на подольше. А, быть может, не заканчивать его совсем, останавливая время в этом самом моменте, чтобы чувствовать друг друга вот так — сыро и близко, чувственно.  — Ты дрожишь, ковбой.  — И ты этим наслаждаешься, шериф. Ох- Минхо ухмыляется, стягивая штаны и белье Чана ниже, чтобы не мешалось, пока сам располагается между его ног. Член истекает предъэякулятом, когда Ли с давлением проводит по всей его внушительной длине, чувствуя каждую венку собственной кожей. Во рту пересыхает, хочется просто насадиться им на пульсирующую плоть, давясь горьковатой природной смазкой. От ярких фантазий у Минхо искрятся глаза. Он оставляет поцелуй на влажной блестящей головке, проводя языком по обветренным губам и наслаждаясь терпким вкусом.  — Блядь, ты просто-  — М-м-м? — Продолжай. Пожалуйста, продолжай, Минхо.        Это все, что ему нужно было услышать в этот момент. Губы крепким кольцом обхватывают головку члена, посасывая её и пошло причмокивая, от чего у самого Минхо немного начинают гореть уши. Девственником он, конечно, не был. Но и таким старательным раньше тоже. Все его отношения длились не долго, да и назвать их нормальными можно было с трудом. Так, для снятия напряжения. Не то чтобы у них с Чаном, конечно, хоть что-то похожее на отношения было в целом, но с ним все ощущалось по-другому. Ему хотелось сделать приятно, словно он никогда и не вставлял шерифу палки в колеса, не раздражал его своим идиотским флиртом и белоснежной улыбкой с глупыми ямочками. Минхо нуждался в том, чтобы довести его до пика. Было в этом что-то до жути приятное, что уже сейчас отзывалось колкими ощущениями, уходя вниз прямо к его твердому члену. Руки слегка дрожат от навязчивого желания себя потрогать, но он успешно подавляет его, прикрывая свои глаза и насаживаясь ртом на чужой член почти на половину, стараясь избежать рвотного рефлекса, который уже неприятно щекотал заднюю стенку глотки. Минхо сдавленно мычит, пуская мелкую вибрацию по члену, от которой Чан еле слышно рычит. Ли даже как-то жалеет, что приковал его. Ему бы хотелось, чтобы широкая ладонь сейчас зарылась в его волосы на затылке, надавливая грубо и резко, заставляя давиться. Фантазии честные. Они яркие и настоящие, показывают то, чего ему на самом деле чертовски хотелось бы. Приходится воевать с самим собой, вести дуэль на серебряных револьверах, чтобы не дать слабину раньше времени. Ещё рано, они ведь только начали, он не может сдаться так быстро. В чем весь сок их немого поединка, если он готов так запросто отдать Чану контроль? Сила воли оказывается чуть сильнее, удерживая его на месте, пока горячий язык обводил каждую венку по всей длине.  — Ха, кто бы мог подумать, что у нашего шерифа такой способный- Блядь! — Минхо нарочно царапает член неровными верхними зубами, заставляя Бана зашипеть, — Я понял, принцесса, понял.  Ли удовлетворено мурлыкает, хмуря брови и толкаясь своим ртом ещё больше, вбирая в свою глотку чужой член почти полностью, от чего в уголках глаз начинают появляться маленькие слезинки. Чан тяжело выдыхает, проводя языком по своей нижней губе и встряхивая головой, точно взмокшая грязная псина. Он пытается отодвинуть свой таз немного, но Минхо надавливает на его бедра ладонями, призывая не двигаться.  — Давай же. Я вижу, что тяжело.  Ах, как мило. Ковбой, преступник, пытается в заботу! Минхо почти тронут, только ему излишняя нежность ни к чему. Не тогда, когда все, чего жаждет его тело — нарваться на грубость. И он специально дразнит Чана, испытывает его нервы, доводит до исступления, чтобы позже столкнуться с последствиями его сучьего поведения. Потому что такой Минхо настоящий. Потому что он именно такая мелкая дрянь, когда не врет себе. Ему нравится это. Ему нравится использовать возможности своего тела таким образом. И ему нужно получить член ковбоя в свою глотку полностью сегодня. Ему плевать на бесконечность, на завтра и послезавтра — сегодня тот день, когда он сорвет гребанный куш, ценность которого так отчаянно пытался отрицать все это время.       Ему не требуется много времени, чтобы податливые стенки горла охотно растянулись вокруг внушительной толщины, пропуская все больше длины. Рвотный рефлекс почти перестал жечь ему гортань, поэтому Минхо уперся ладонями в чужие кости таза, вдыхая побольше воздуха, чтобы уже через несколько секунд насадиться до упора, жалостливо скуля на чужой мокрый член. У Чана просто отключается мозг. Удовольствие липнет к его телу, пытаясь слиться с ним воедино. И он позволяет это, подставляясь под ласки похоти, которая не спешит, но сжигает его, даря фантомное тепло. В глазах предательски все плывет и кружится, чужой рот делает с ним совсем не святые вещи, заставляя пальцы на ногах подгибаться от то и дело сжимающейся вокруг него глотки. Минхо словно ощущает каждую его эмоцию, знает, когда стоит действовать и как. Может, Чан просто слишком очевидный — раскрытая карта «туз» перед ним, но его нельзя за это винить. С Минхо хотелось быть именно таким. Честность — залог успеха. Потому что, будь он проклят, но Запад честность ценит больше, чем жизнь.        Чан пахнет чем-то глубоким, тяжелым, заземляющим. Минхо хочется подумать что-то несуразное, что-то о том, что Бан пахнет как идеальный мужчина, но это смущает. Но, боже, в чем он вообще не прав? Да, этот ковбой, быть может, тот ещё идиот, но он хорош собой. С ним хотелось грешить. Потому что всю эту святую нежность гребаные праведники могут засунуть себе глубоко в задницу, а Минхо предпочтет другой расклад — крепкий член. Ему самому почти неловко, но все это просто тает, когда Чан измученно стонет, а его член в горячем рту начинает пульсировать, сигнализируя о близкой разрядке.        Нет. Не сейчас, ещё слишком рано заканчивать. Не мучай лошадь — прокатись на ковбое. И Минхо собирается сделать именно это, чтобы выбить из Чана все живое к чертям собачьим.        Он выпускает член из своего рта, позволяя ему шлепнуться об алую щеку, оставляя на ней вязкий след от слюны, смешанной с мускусным предъэякулятом. Бан лишь злостно рычит, дергая руками столь сильно, что вся кровать содрогается.  — Воу, тише, успокойся, ковбой. Неужели так понравилось?  — Просто к черту тебя, Ли Минхо. Была бы возможность- — Будет. Если прекратишь осыпать меня проклятиями, конечно.  Минхо слезает с Чана, неловко проводя ладонями по оголенному торсу, словно это не он полчаса назад смело избавлялся от своей рубашки, не боясь раздеться перед чутким взглядом. Только вот сейчас такое пристальное наблюдение немного впивалось в затылок, приливая кровью к и без того красным щекам. Он фыркает, потирая свое лицо и тяжело вздыхая.  — У тебя есть, э…? Ну- — Мы в шарады играем, что ли? — Чан разочарованно стонет. Вообще-то не очень прикольно было сидеть, не имея нормальной возможности двигаться, так ещё и с выставленным на показ достоинством. У него, конечно, принципов не то чтобы много было, но чувство стыда то присутствовало! Иногда. — А, ты про вазелин, что ли?  — Да. Бинго, ковбой, ты умнее, чем кажешься. Так есть? — Есть. В гостиной в одном из ящиков тумбочки в углу.  — Тебя не учили подобные вещи держать в спальне? — Минхо уже направляется в сторону гостиной, пропадая за неприкрытой дверью. Чан лишь смеется, крича ему вслед, — Обычно я не занимаюсь сексом у себя дома! В смысле- Эй! Я имел в виду, что вазелин мне не для этого нужен!        Ли слышит отдаленные возгласы и лишь закатывает глаза, пиная деревянную тумбочку, ящики которой выдвигались только после такой нехитрой манипуляции. Присев на корточки, он прошарил по всему ящику, выуживая из него небольшую баночку с полупрозрачной мазью. Пнув злосчастную тумбу напоследок, он относительно быстро возвращается в спальню, по пути размышляя о том, какой абсурдной кажется вся эта ситуация. Да, секс это точно не про внезапный наплыв страсти, нападение на друг друга и быстрый конец. Повезло, что они оба до этого сходили в сауну, на Западе, все же, жарко и душно. А ещё песок так и норовит прилипнуть к коже. — Мне холодно, — первое, что слышит Минхо, как только входит в комнату, — Согреешь меня, детка?  — А. Кажется, у меня упал.  — Эй! Да ладно тебе, разве это не было хоть немного сексуально?  — Это было…тупо, — Минхо садится на край кровати, отставляя баночку с вазелином на прикроватную тумбочку и принимаясь расстегивать наручники, — Скажешь что-нибудь подобное ещё и раз и я тебя просто оставлю здесь.  — Ты такой жестокий, Хо-я. Когда руки наконец оказываются свободны, Чан потирает слегка саднящие запястья, приподнимаясь на кровати и облегченно выдыхая.  — Что за внезапное милосердие?  — Хочу, чтобы ты растянул меня.  Чан почти давится воздухом, вовремя приходя в себя, потому что от чужих слов, сказанных с такой легкостью, он чуть не откусил себе язык. Черт возьми, почему Минхо стоило просто говорить своим мягким непринужденным голосом, чтобы Чан просто в лужу превратился? Это было так не честно. Хотя, думая об этом немного дольше, ему кажется, что капля справедливости в этом всё же есть. Он сглатывает, покусывая свою нижнюю губу и расплываясь в улыбке.  — Вот это было чертовски сексуально, знаешь?  — Знаю. Но тебе бы лучше поторопиться, я могу и передумать.        Чан лишь положительно мычит в ответ, подтягивая Минхо к себе одним ловким движением, а в следующую секунду уже подминая его под себя. Смена в положении ощущается остро. Все же, это совсем иное чувство, когда над тобой вот так нависает горячий ковбой, пахнущий песком и чем-то неизменно западным, отдающим дикостью и голодом. Губы Чана находят свое идеальное место на шее Минхо, расцеловывая её и оставляя красноватые следы. И, ох, шериф впервые за этот вечер позволяет себе испустить сладостный стон, бьющий прямо в солнечное сплетение, от чего дыхание спирает. Чан чувствует, как возбуждение становится более интенсивным. Другим. Их близость теперь ощущается абсолютно иначе. Все же, как ни крути, а Бану очень нравится именно доставлять удовольствие, особенно когда Минхо делает такое непристойное выражение лица каждый раз, стоит клыкам случайно царапнуть по тонкой коже или широкой ладони по-свойски сжаться на упругой груди.  — Такой красивый. Как это возможно? Господь.  — Мх- Замолчи. Просто вставь уже свои чертовы пальцы в меня, Чан.  — Красивый и нетерпеливый. Сейчас, подожди немного, прелесть.        Ждать действительно остается не долго. Как там говорят? Ловкость рук и никакого мошенничества? Пожалуй, в отношении Чана это выражение можно было использовать с исключительной смелостью, потому что штаны Минхо вместе с бельем исчезают с него настолько быстро, что он даже и не успевает понять в какой конкретно момент он оказывается полностью голым и выставленным на показ перед наполненным вожделением взглядом. Ему, наверное, стоило бы смутиться, но это по-своему прекрасно. Когда на тебя смотрят с таким обожанием, когда одними глазами целуют каждый доступный участок кожи, наслаждаясь открывшимся видом. Минхо во внимании Чана купается, окунаясь с головой без страха утонуть.        Скрутив крышку с банки вазелина и откинув её в сторону, Чан осторожно набирает на пальцы подтаявшей от жары полупрозрачной мази, распределяя её по фалангам. Устроившись поудобнее между чужих раздвинутых бедер, он посмотрел в чужое расслабленное лицо, наблюдая за ленивой реакцией.  — Вставь сразу два.  — Спятил? Тебе будет тяжело.  — Не будет.  Глаза Чана опасно сужаются, пока на губах проступает ухмылка. Мысли уходят куда-то совсем далеко, заставляя собственный член дернуться.  — Ты что? Готовился? Мм?  Минхо шикает на него и хмурит брови, словно услышал что-то до ужаса несуразное. Хотя кончики ушей уже предательски загорелись, выдавая его ещё до того, как он начинает оправдываться.  — Просто хотел расслабиться, окей? Не то чтобы я думал, что мы потрахаемся именно сегодня, ладно?  — Врешь ты все так же плохо, знаешь? — Чан с теплотой говорит это, после чего слегка хмурит брови, приставляя пальцы к красноватому колечку сжатых мышц, — Но почему ты не сказал раньше? Что хочешь заняться сексом.  Минхо собирается ответить что-то остроумное, но из груди лишь вырывается тихий скулеж, когда пальцы с идеальным давлением скользят внутрь, сталкиваясь с небольшим сопротивлением, прежде чем оказываются внутри на пару фаланг. Воздух обжигает пустые легкие, заставляя потратить ещё несколько секунд, прежде чем дыхание немного приходит в норму, а тело начинает осознавать свое положение, пытаясь адаптироваться к новым ощущениям.  — Это не- Ах- Не то, что можно сказать так легко. Мне было…неловко. К тому же, тогда я ещё не- Мх. Не был честен даже с собой, Чан.  Ковбой лишь мягко поглаживает мягкое бедро, переодически впиваясь в него узловатыми пальцами, что приятно тонут в зефирной коже. Он не торопится с Минхо, не пытается причинить ему боль, делает все даже чересчур аккуратно. Ли это очень ценит, расслабляясь и позволяя длинным пальцам скользнуть глубже, разрабатывая податливые стенки.  — Ты в порядке? — вопрос заглушается поцелуем, который Чан оставляет на острой коленке, но темные глаза все равно на Минхо держит, выжидая ответа, — Минхо?  — Да, я- Я в порядке, продолжай.  Чан мелко кивает, вытаскивая свои пальцы и мягко вставляя их снова. Он раздвигает их в стороны, растягивает Минхо бережно, но эффективно, лишая при этом дополнительного дискомфорта ненужными движениями. С лица шерифа совсем уходит какое-либо недовольство, он лишь блаженно прикусывает губу, когда к двум пальцам добавляется и третий, а через некоторое время четвертый. Обычно Минхо не особо любил весь этот длительный процесс, потому что в большинстве случаев это было так же неприятно и больно, как и просто садиться на член. Но с Чаном…с Чаном все было по-другому. Он просто нежный. Он не нацелен на то, чтобы самому получить удовольствие, ему хотелось, чтобы хорошо было в первую очередь Минхо, а потом уже ему. И, кажется, можно было бы даже поспорить, что он мог бы обойтись и без ласки вовсе. Это было абсолютно новым уровнем, на котором находиться, как ни странно, Минхо очень нравилось.  — Ты хорошо справляешься, зайка. Как себя чувствуешь?  — А, перестань спрашивать, это смущает, — Минхо морщит нос, отворачивая свое лицо в сторону и утыкаясь в подушку, — Просто вставь, Чан. Я уже готов, правда.  Дыхание в очередной раз за этот вечер перехватывает. И как у Минхо всегда получается проделывать это с Чаном? По каким-то причинам именно его непринужденный и приглушенный тон делает с ковбоем какие-то фокусы, по-другому это не назвать. Ах, ну, разве это не удивительно? Завыть от всех этих ощущений внутри хочется, словно он и правда дикий волк.  — С ума меня сведешь, серьезно.  — Может, я к этому и стремлюсь.  Крис на это заявление лишь хмыкает, качая головой и вынимая скользкие пальцы из пульсирующей дырочки, которая жалобно сжимается вокруг воздуха. А, ну, что за прелесть? Так и хочется носом уткнуться, но не сегодня. Минхо вряд ли сможет терпеть ещё больше, Чан и без того заставил его помучаться, пока нарочито медленно растягивал. Ему он об этом, конечно же, не расскажет.        Набрав ещё немного потекшего вазелина из банки, Чан наконец коснулся ладонью своего жаждущего ласки и внимания члена, размазывая смазку по всей длине. Сдавленный хрип прозвучал сквозь крепко сжатые зубы. Минхо оставалось лишь с удовольствием наблюдать за тем, как все выражение лица Чана меняется, наполняясь блаженством. Собственный член тоже просит внимания, мелко пульсируя на мягком животике. Ли тянется к нему рукой, пытаясь коснуться, но Чан не сильно шлепает его по руке, цыкая.  — Нет. Кончишь вместе со мной.  — Что? Но-  — Я терпел достаточно сегодня, Минхо. Твоя очередь.        Недовольное бурчание сладко льется Чану в уши. Ему нравится ставить ограничения, всегда так забавно наблюдать за чужой реакцией. Это просто приносит какое-то совершенно новое удовольствие, словно играясь прямо с голыми нервами. Язык непроизвольно проходится по губам, смачивая их и заставляя блестеть от слюны. Свободной рукой Чан подхватывает небольшой подушку, которая в процессе была немного откинута в сторону. Поправив её, он взглядом подсказывает Минхо приподняться, что он и делает, после поясницей укладываясь уже на такую необходимую мягкость, потому что спина и правда начинала побаливать от того, что его постоянно выгибало. Боже, может, стоит ввести новый закон о том, что быть таким заботливым — преступление? Потому что Минхо кажется, что он просто не выдержит такой ласки, раз его уже сейчас с этого ведет.  — Никогда бы не подумал, что ты такой внимательный…  — Ты ещё многого обо мне не знаешь. Но я буду рад показать тебе, милый.        Для удобства Чан ловко подцепляет длинные ноги руками, закидывая их себе на плечи и целуя ткнувшуюся в щеку лодыжку. Он проводит кончиками пальцев по слегка дрожащим мясистым бедрам, придвигая Минхо до невозможного близко. От тела Чана исходит невероятный жар, дышать от этого становится в разы труднее. А когда крупная головка члена тычется в жаждущую дырочку, Минхо не удерживает жалостливого хныканья. Он устал ждать, хотелось получить все и разом. Как же жадно.  — Сделай глубокий вдох для меня, хорошо?  Минхо кивает и послушно набирает в легкие побольше воздуха. Когда Чан медленно начинает толкаться внутрь, брови шерифа сводятся к переносице, а изо рта вырывается шипение. Мышцы крепко сжимают скользящий внутрь член, вызывая болезненное урчание сверху. Чан замирает каждые несколько секунд, стараясь дать достаточно времени, чтобы Минхо мог хоть немного привыкнуть к его размеру. И, на удивление, у него это получается достаточно быстро. Все же, долгая подготовка была не лишней, здорово облегчая весь процесс.        Когда податливые стенки наконец стали совсем мягкими, охотно пропуская весь член внутрь, Минхо стал получать настоящее удовольствие, сжимаясь вокруг крепкого ствола и подмахивая бедрами впору неспешным движениям Чана, который сжимал пальцами бёдра, слегка меняя положение и пытаясь найти нужный угол. Ощущение заполненности было приятным, а мелодичный голос мужчины, который то и дело осыпал его комплиментами и похвалой, заставлял живот приятно скручиваться от такого внимания. Как бы там ни было, а Минхо безумно любил, когда на него смотрели, когда давали то необходимое тепло, что заряжало его энергией и давало возможность ровно дышать. А от Чана этого было более, чем достаточно. Казалось, что это было всем, что он желал делать. И не для кого-то, а именно для Минхо. Это подогревало его комплексные чувства, сплавляя их воедино, во что-то более простое и глубокое. И она оба знают, во что.        Когда Чан снова меняет угол, истекающая головка идеально проезжается по простате, заставляя Минхо подавиться стоном, проглатывая разом слишком много воздуха, что, точно лава, обжег глотку. Он весь сжимается, вырывая рычащий стон у Чана, который нависает сверху, упираясь ладонью в смятые простыни.  — Здесь?  — Да, не останавливайся. Двигайся быстрее, — Минхо обхватывает широкие плечи, впиваясь в бледную кожу ноготками, чтобы оставить жгучие царапины, саднящие приятным жаром, — Ну же, Чанни.  — Айщ, почему ты такой невероятный, Хо-я?        Чан шипит и зарывается лицом в ходящую ходуном грудь, языком обводя мелкие родинки и неровности кожи, влажно пачкая еле видные шрамы, простраивая себе мокрый путь к твердому соску, за который цепляется зубами, слегка прикусывая. По телу Минхо бежит приятная дрожь, он всхлипывает, до крови впиваясь в свою нижнюю губу. Язык Чана делает что-то невероятное, ублажая его тело так идеально, что, кажется, только от этого Минхо может кончить. Или, как минимум, потерять сознание. Припухшая бусина соска начинает болезненно пульсировать в чужом рту, вынуждая Чана переключиться на второй. Член Минхо подрагивает, испуская крупные капли предъэякулята, которые приземляются мутной белёсой массой ему прямо на живот.        Толчки Чана становятся интенсивнее. Он звереет на глазах, двигаясь резче, но от этого не менее приятно, каждый раз попадая прямо по чувствительному комочку нервов, от которого у Минхо перед глазами начинает все плыть, рассыпаясь фейерверками и разбиваясь падающими звездами. Ему с Чаном хорошо. Слишком, чтобы думать хоть о чем-нибудь. Обычно он всегда занят размышлениями, мозг не унимается и не секунду, но теперь там пусто. Все эмоции просто сосредоточиваются на бесконечном, диком удовольствии, что растекается у него по венам, теплясь и обжигаясь, чтобы накалить все тело до предела. Но Минхо даже этого мало. Чан может быть сколько угодно хорош, но что в этом мире будет лучше ощущения контроля? Именно этого сейчас и хочется — оседлать. Во всех смыслах. — Стой, Чан. Постой. — М? — Чан выпускает измученную кожу из плена своего рта, поднимая взволнованный взгляд на шерифа, — Что? Что-то случилось? Тебе больно? — Боже, угомонись и двинься, ковбой.  Минхо отпихивает Чана от себя, вынуждая его отодвинуться назад, непонимающе склоняя голову на бок. Выглядит, если честно, очаровательно. Сейчас он похож на пса, у которого беспричинно отняли вкусняшку. Ну, что за прелесть. Так и хочется потрепать по лоснящейся шерсти и почесать за ушком. Правда, Минхо от этого импульсивного желания себя удерживает, меняя их местами и резво перекидывая ногу через широкие бёдра ковбоя, заставляя его фыркнуть, ухватываясь ладонями за сладкие бока.  — Ради этого ты меня так напугал?  — Ах, ну, кто же знал, что ты такой трусишка, Чан. Прости, но я хочу больше.  — Больше? Куда ещё-? А-ах, блядь! — Кристофер просто задыхается, чувствуя, как его легкие почти взрываются, когда Минхо с уверенностью направляет его член себе в задницу, за секунды насаживаясь до упора. У самого шерифа перед глазами просто полная темнота, а у Чана белые полосы и застрявшее рычание, которое колит в горле, — Кто так делает?! Д-дерьмо… — Х-ха- Кто же знал, что будет так- Мха…  — О, кому-то просто не терпелось насадиться на член, что он даже думать забыл? Сука похотливая- У Минхо что-то клинит в голове. Разряд проходится от головы до самых кончиков ног, молниями взрываясь внутри. Нет, разве это должно быть так сексуально? Сущий бред, но он так сильно ведется, что из горла рвутся лишь жалкие стоны, когда он сжимает раскаленную плоть внутри себя.  — Просто заткнись. Какого черта тебе нужно быть таким горячим?  — О, так вот, что тебе нравится? Грубость, да? Вау, шериф, ты развратнее шлюхи в пабе, неужели тебе совсем не стыдно? — Чан с силой впивается в плотные бёдра, помогая Минхо приподняться с его члена, только для того, чтобы резко насадить его снова, используя, точно бесплатную дырку. Из Минхо рвется сладострастный плач, приятно бьющий по ушам, — Конечно же, нет. Грязная киска, мне нравится.  — Если- Если будешь так делать, я кончу слишком рано, идиот!  — Нет, не кончишь, — Чан довольно откидывается на изголовье кровати, рукой до боли сжимая основание чужого члена и наслаждаясь изломанными бровями, — Пока я не скажу — терпи.  — М-мх!…это не честно-  — Знаешь, что действительно не честно? Вести себя, как противная, наглая блядь. Вот это и правда не честно, детка.        Минхо скулит и упирается ладонями в широкую грудь, оставляя на ней полумесяцы от ногтей, которые остаются глубокими следами на коже. Чан приподнимается, запрокидывая голову назад и наслаждаясь тем, как красиво блестит влажное от пота и слез личико Минхо. Крис скалится, сияя ямочками, и начинает быстро толкаться внутрь, переодически отвешивая по чужим ягодицам хлесткие шлепки, от которых кожа распускается бутонами красных следов. У Минхо срывается голос, потому что ощущений в одно мгновение становится намного больше, чем он может вынести. Он хотел получить все, верно? Но всего оказалось через край. Сверхстимуляция причиняет болезненное удовольствие, заставляя слезы брызгать из глаз, срываясь с подбородка и падая на белую кожу Чана, что любовно рассматривает каждую маленькую эмоцию, пересекающую лицо Минхо. Невозможно не отметить, каким красивым он выглядит. Весь разгоряченный и стонущий его имя. Внутри все переворачивается. У Чана заканчивается выдержка, ломается где-то на этом самом моменте, заставляя его просто спустить все на тормоза, вбиваясь в Минхо настолько быстро, что шериф просто зависает с приоткрытым ртом, скользя руками вниз по торсу, на котором, словно от когтей кошки, тянутся саднящие дорожки.  — С-стой, слишком- Ч-чан, подожди, я- — Минхо в собственных постыдных звуках утопает, сгибаясь пополам и чувствуя, как по подбородку грязно потекла слюна. Он просто месиво. — Пожалуйста, я-я не могу- — Потерпи, слышишь? Еще немного, котёнок…       Каждое движение внутри Минхо создает новую бурю. Ему хочется, чтобы это закончилось, но одновременно с тем он желает, чтобы это не прекращалось никогда. Становится тяжело, с каждой секундой лишь хуже. Член болезненно течет, пульсацией заходясь в чужой руке, но Чан даже не собирается ей двигать. Не сейчас. Ещё рано, чтобы заканчивать. Но Минхо уже дрожащая, всхлипывающая масса, просто ложащаяся на мужчину всем своим весом, пытаясь собрать остатки своего самообладания воедино. Получается плохо, его то и дело подбрасывает от новой волны тока по пояснице, но он принимает все до последнего толчка, не пытаясь уйти от Чана, который сводит его с ума. Кончить хочется сильнее всего, но он терпит, не желая разочаровать ковбоя, который смотрит ему прямо в глаза, одними губами шепча похвалу, от которой все нутро Минхо выворачивается наизнанку. Боже, ему так сильно нужно получить разрядку-  — Я близко, сладость. Иди сюда, — Чан тянется за поцелуем, который Минхо охотно принимает, довольно мурлыкая, когда язык скользит по его собственному. Черт возьми, ковбой так хорошо целуется, это даже абсурдно. Кто бы мог подумать, что все вот так закрутится? Полгода беготни друг от друга, чтобы сейчас грязно трахаться и влажно целоваться. Наверное, с точки зрения морали, это просто неприемлемо, но им обоим плевать на все, что касается общества и его глупых убеждений. Они просто хотят слиться. И у них это пиздец как получается.        Когда толчки становятся хаотичными, а губы скорее мажут — Минхо знает, что Чан скоро кончит. И без того большой член увеличивается внутри, каждая маленькая венка на нём пульсирует, добавляясь к бесконечному приливу удовольствия. Чужой язык льнет к челюсти, прикусывая кожу здесь, на которой остаются бледные следы от зубов. Чан правда волк. Нюхает его, тыкается носом туда, куда только дотянется, вылизывая его, словно он намазан чем-то вкусным. Это словно безмолвное поклонение его телу, которое, точно лакомый кусочек, идеально ложится в зубастую пасть. Ах, Чан так чертовски близок к тому, чтобы довести их обоих.  Когда их губы разрываются, между ними повисает тонкая ниточка слюна, разрывающаяся уже через несколько коротких секунд. Голос Чана становится настоящим скуляжем, от которого у Минхо сердце сбивается с ритма. До чертиков нравится, что Кристофер такой открытый и настоящий с ним, не стыдится показать то, как ему действительно нравится заниматься сексом с Минхо. Или чем-то большим? Чем-то более глубоким…чувственным настолько, что дрожат руки. Минхо не может оторвать взгляд, рассматривая хмурящиеся брови и распухшие от поцелуев губы. Чан слишком неземной, веящий атмосферой Запада и смелости, свободы. И Ли в эту свободу хочется окунуться тоже, двигаясь на твердеющем члене.  — Минхо, я- Сейчас кончу-, — рука на члене шерифа начинает двигаться тоже, быстро надрачивая и синхронизируясь с толчками, от чего высокий голос окончательно срывается на крики, — Давай же, прелесть. Ты можешь кончить. Ну же, милый, кончи со мной.  И кто Минхо такой, чтобы ослушаться?        Когда горячая сперма заполняет его внутри, с собственной головки брызгами срываются белесые капли, пачкая чужую грудь и пресс, стекая ниже. Несколько капель даже попадает на идеальное лицо, застывая там разводами. Минхо наконец обессиленно выдыхает, ухватываясь ладонями за железное изголовье, чтобы не свалиться на Чана полностью, пока он рычаще изливается внутрь ещё несколько протяжных секунд. Собственная грудь быстро вздымается, сердце почти готово из нее выпрыгнуть, но ощущается прекрасно. Приятные судороги одолевают все тело, заставляя сглотнуть и испустить севший смех.  — Я попал тебе на лицо.  — Это горячо. Очень. В следующий раз кончи прямо на него.  — Боже, замолчи, — Минхо пихает Чана в плечо, качая головой. Безнадежный похотливый волчара, что с него взять? — Я подумаю.  — Вау, шериф, вы даете второй шанс преступнику? Я тронут.  Чан мягко выскальзывает из Минхо, который громко выдыхает, заваливаясь к ковбою под бок.  — В баню бы, а? Как тебе идея?  — Да, было бы славно.  — Второй заход прямо там?  — Ты действительно просто грязная псина, — Минхо громко смеется, пальцами цепляясь за большой бицепс, который заменяет ему подушку, — Я не против, ковбой.  — Ловлю на слове, шериф.        Ах. Западная ночь еще никогда не была столь горячей!

***

— Почему мой конь любит тебя больше, чем меня?! Это же абсурд!  — А? О, наверное, дело в кубиках сахара. Я даю их ему раз в день.  — Что? Феникс! — Чан поворачивается к вороному коню, который издает безразличное ржание, подергивая хвостом, словно кистью, — Ты родного друга променял на кусок сахара?!        Феникс гордо вздергивает морду, поворачиваясь к Чану задом и отвешивая ему смольным хвостом прямо по лицу, недовольно цокая копытами по сухой земле, из-за чего легкие облака пыли взлетают вокруг. Минхо на это лишь хихикает, похлопывая Альбиона, что стоит рядом и понимающе переглядывается с ним.  — Ах ты! Я запомнил. Никакого тебе нового седла и железных подков, засранец! А ты, — Чан указывает пальцем на шерифа, который скрещивает руки на груди, приподнимая одну бровь, — Дома поговорим.  — Посмотрите-ка! Кое-кто строит из себя роль строгого мужа! Первым же умолять будешь, даже если я на колени встану.  Чан округляет глаза, хватаясь за грудь, словно он услышал что-то абсолютно абсурдное. Может, даже немного оскорбительное. Это забавно.  — Я? Умолять? Смешно! Хочешь поспорить, красавчик?  — На что спорим? На счастливую подкову Феникса?  — Идет, — сзади слышится недовольное фырканье дымного коня, что тычется мордой Чану прямо в поясницу, пихая его и почти сбивая с ног, — Айщ, нет, ты вообще не начинай! Ты наказан и права голоса не имеешь, сечешь?  — Какой этот ковбой жестокий, вот уж да! Воспитанец Запада, видно сраз- Эй! Осторожней!  Чан что-то там бурчит недовольное, закидываю Минхо себе на плечо и отвешивая ему шлепок по заду, на что шериф недовольно болтает ногами, кулаками барабаня по широкой спине. Оказывает ли это хоть какой-то эффект? Нет. Абсолютно точно нет.  — Ладно уж. Тебе это тоже нравится, принцесса.  — Ещё чего! Опусти меня на землю!  Чан звучно смеется, расплываясь в наглеющей ухмылке.  — Когда же ты наконец запомнишь, Хо-я? Запад любит честность.