След Взрыва

Прошла неделя. Семь дней больничного расписания, физиотерапии и вездесущего запаха антисептика. Ёсико уже перевели в обычную палату, а через день выписали — с внушительным списком ограничений и предписанием «полного покоя». Бакуго выдержал в стенах медкорпуса на день дольше, прежде чем его, хмурого и закованного в гипс, также отпустили восвояси. Они оба жили в одном жилом комплексе, в разных корпусах. И первое, что сделала Ёсико, придя в свою застоявшуюся квартиру — отправила ему сообщение. ______________________________________________________________________________

Придурок

в сети

Выжил? -

— Ты кто, моя сиделка? Жив. Надоело лежать.

Мне тоже скучно. Приходи. Поможешь мне

не умереть от скуки. И принеси еды. У меня

в холодильнике плесень проводит научные

эксперименты.-

— Ты совсем охерела. Через час. _____________________________________________________________________________ Ровно через час в дверь позвонили. На пороге стоял Кацуки. В чёрном худи с капюшоном, накинутом на голову, в спортивных штанах. Гипс на правой руке был украшен похабными рисунками (работа Денки, как она сразу поняла) и одной аккуратной подписью «К.Б». В левой руке он держал увесистый пакет с ароматом чего то жареного и пряного. — Входи, герой. — пропустила она его, пытаясь скрыть улыбку. — Не смейся, — буркнул он, проходя внутрь и ставя пакет на стол. — Иначе уйду и заберу еду с собой. — Не уйдешь. — парировала она, заглядывая в пакет. Это была её любимая лапша из того самого вьетнамского квартала. — Ты же любопытный. Хочешь посмотреть, как я тут одна с ума схожу. Они ели в гостиной, сидя на полу у низкого столика, как в старые школьные времена. Он ел левой рукой, неуклюже, но с привычной решимостью. Она наблюдала, как он морщится, когда неудачно поворачивается и боль пронзает сломанные рёбра. — Тебе вообще стоит лежать. — заметила она, откладывая палочки. — А тебе — не лезть под руки тем, кто мешает хроно-кулакам, — парировал он, не глядя. — Квиты. После еды они молча убирали со стола. Действовали на автопилоте — он левой рукой сгребал мусор, она относила тарелки. Получилось тихо и слаженно, будто они делали это вместе сто раз. — Ладно, — он тяжело поднялся. — Я пошёл. Не провожай. — Подожди. — её голос прозвучал тише, чем она планировала. Он обернулся, вопросительно приподняв бровь. Она подошла к нему, осторожно будто боялась спугнуть. Её взгляд упал на его загипсованную руку, на эти дурацкие рисунки, на его бледное, уставшее, но такое родное лицо. — Что? — спросил он, но в его голосе не было раздражения, только усталое ожидание. Вместо ответа она обняла его. Осторожно, чтобы не задеть рёбра, прижавшись щекой к его груди, там, где под тканью худи чувствовался жёсткий корсет. Она слышала, как его сердце забилось чуть быстрее. Он замер. Здоровая рука повисла в воздухе. Потом, медленно неловко из-за гипса, он обнял её в ответ, притянув ближе. Его подбородок упёрся ей в макушку. — Идиотка, — прошептал он в её волосы. — Что это сейчас было? — Просто, — она зарылась лицом в его худи, вдыхая знакомый запах пороха, лекарств и просто его. — Мне нужно было убедиться, что ты настоящий. Что всё кончилось… Он не ответил. Просто стоял, держав её, и в этой тишине не было нужды в словах. Они были двумя половинками одного целого, изломанного, израненного, но живого. они держали друг друга на плаву — он своей яростью, она своим упрямством. И сейчас, когда ярость и упрямство были на исходе, оставалось только это — тихое, честное признание в том, что они нужны друг другу. Просто чтобы быть. Он первый отпустил её, слегка отстранившись. Его алые глаза были серьёзны, без намёка на привычную насмешку. — Ладно. Хватит трястись. Я никуда не делся. И не денусь, — сказал он так, будто заключал договор. — Но если ещё раз полезешь под такой удар, придушу тебя здоровой рукой. Ясно? — Ясно. — она кивнула, и на её губах дрогнула улыбка. — Хорошо. Теперь иди спать. Выглядишь ужасно. — Спасибо за комплимент. — Не за что. Он развернулся и вышел, не прощаясь. Она слышала, как его шаги затихают в коридоре. В квартире снова стало тихо, но теперь тишина была другой — не пустой, а наполненной. Она знала, что он всего в десяти минутах ходьбы. Знала, что завтра он снова пришлёт грубое сообщение. Знала, что они будут выздоравливать. Вместе. Она убрала последнюю тарелку, поймав своё отражение в тёмном стекле окна. Уставшее, но спокойное. Она подошла к балкону и распахнула дверь. Ночной воздух был холодным и чистым. Где то там, в этом же городе, в своей квартире, сейчас сидел он, такой же уставший и такой же живой. И где то в «Тартаре» находился человек, который хотел украсть её время. И проиграл. Она сделала глубокий вдох. Боль отступала, оставляя после себя странное, новое чувство — не победы, а права. Права на это неспешное, тихое, общее «после». Права на эти неуклюжие объятия, на глупые сообщения, на будущие совместные миссии и ссоры. Права на жизнь, которую она сама, с помощью своих друзей, своего яростного, упрямого щита, отвоевала обратно. Она закрыла балкон и пошла готовиться ко сну. Впервые за долгое время — без страха перед тем, что увидит во сне. Потому что самое страшное уже осталось позади. А впереди было только «после». И оно было бесконечно ценным.