Я — яд.

— После тех моих слов между нами что-то изменилось, — слова сами сорвались с языка Томиоки, не заботясь о том, насколько страшные для них могут быть последствия. — Что происходит, Кочо? Взгляд Шинобу направлен прямо куда-то в средину груди Столпа Воды, не смея подняться выше. На удивление, Гию не видел в нём пустоты, которую часто замечал раньше, особенно на собраниях. Сейчас он уставший и печальный, до нельзя тяжелый. Самому Томиоке стало не совсем уютно.  — Вы правы, — промолвила она. — Они задели меня и я не могу вести себя так, как раньше.  Порой ей казалось, что она выглядела… Как обиженная девочка. Кочо это не нравилось и она предпочла бы лучше прятать свои эмоции за красивой улыбкой. Как и её сестра.  Ведь кому нужны её чувства, когда можно просто иметь красивое улыбчивое личико и всем вокруг этого будет вполне достаточно. До того, что скрывается под ним, никому нет дела, а Шинобу это и не надо.  — Почему?  — Я думала, что мы что-то вроде друзей, — небрежно призналась Кочо, в конце концов и вовсе отвернувшись от него.  Гию не понимал какое это имеет отношение к его словам. Причем он уверен, что дело именно в этом. Тогда он говорил о девушке, которая якобы симпатизирует ему. Будь они просто друзьями, то Шинобу должна была бы остаться к этому равнодушна.  — К чему это? Такой ответ мне не подходит, — высказал своё мнение Столп Воды. — Ты лжешь или не договариваешь.  — Как и ты, — пронзительный взгляд сиреневых глаз Кочо устремился прямо на него. Она снова резко перешла на «ты», давая понять, что шутки с этого момента для неё тоже закончились.  Вот сейчас они всё и выяснят. Как он и хотел на следующее утро после своего вранья.  — Тебя это касаться не должно. Даже если ты считала нас кем-то вроде друзей.  На лице девушки отобразилась едва заметная обида. Видно, как она старалась держать невозмутимый вид, но этот взгляд… Если достаточно хорошо её знать, то Шинобу можно легко прочитать по глазам. Чувства вряд ли, но эмоции — точно.  — Ты снова лжешь, Томиока. Если бы меня это не касалось, то ты не заводил бы этот разговор снова и снова. Ты бы давно оставил эту тему в прошлом.  — Я просто волнуюсь.  — О чём? — фыркнула Кочо. — О том, что я всем расскажу о твоей влюблённости? Делать мне больше нечего. — О том, что ты подумаешь обо всём этом. И я не знаю почему. 

***

Гию почувствовал неприятное чувство в груди. Тем не менее, перед ним не было ни Кочо, ни подобного разговора. Всё казалось таким реалистичным, будто он просто моргнул и случайно переместился в какую-то другую реальность, так и не доведя их выяснение отношений до конца.  С той миссии прошло всего лишь три дня, но этого было достаточно, чтобы Томиока непривычно для себя стал нервничать из-за состояние одного из столпов. В смысле, его ведь никогда раньше особо это не волновало, а сейчас вдруг резко мысли путаются и он не может собраться в кучу из-за этих волнений.  Тогда, на его руках, Кочо дала слабину и потеряла сознание от потери крови. Гию бежал так быстро до ближайшего медпункта, как только мог. Не было времени ждать, пока прибудут какуши и окажут первую помощь. Тем не менее, чувствовать её слабое тело в своих руках было не просто волнительно — Томиока чувствовал любое изменение в её дыхании и пульсе, хотя почувствовать это никак взаправду не мог — каждую секунду казалось, что становиться непоправимо хуже.  Тогда едва ли было время оценить, как этот человек вообще способен сражаться с такой силой, с которой это делает Шинобу. Да, в этом она заметно уступает другим столпам, но, судя по своей комплектации, ей стоит ровняться лишь на того, кем она была вчера. А в этом она точно преуспела, хоть Гию и не понимал, как этот метр с кепкой может быть таким пугающим истребителем высшего ранга.  Из-за пары царапин его самого оставили в лазарете Поместья Бабочки на несколько дней и уже завтра обещали отправить домой. При такой возможности, Гию постоянно спрашивал девчонок поместья о состоянии напарницы, но те лишь коротко отнекивались, что присматривали за Кочо.  И его это совершенно не устраивало. Ладно бы дали хоть навестить её, так девочки и близко к комнате наставницы его не подпускали. Чёрти что.  Это нечестно. Он принёс её сюда в таком ужасном состоянии, а теперь должен довольствоваться тем, что всё якобы «под контролем»? Свесив ноги с койки, Гию потянулся, желая хоть немного размяться после того сна. Совсем не выспался. Этот разговор с Кочо был таким реалистичным, что он уже сам успел поверить в него. Но, в конце концов, это лишь проекция его головы, которая даёт ему… Дельные подсказки, наверное.  Во всяком случае, до этого он и не думал, что его волнуют мысли Шинобу о его любовных интересах. Даже наоборот, сейчас ему бы хотелось, чтобы она никогда о таком и не знала. Она же тоже выглядела так, будто предпочла бы никогда не слышать о симпатизирующей ему девушке. Можно скинуть это на дружеское отвращение к таким темам, но… Хоть Гию и не силён в дружбе, такое точно бы отличил.  Шинобу точно выглядела задетой и обиженной. И причина этому пробуждала в нём не только бешеное желание докопаться до правды, но и сводящий спазмами желудок страх.   Гию тихо вдохнул и поднялся. Все брошенные Кочо слова в лесу продолжали зудеть в висках, а тишина лазарета только усиливала это ощущение. Сколько ещё он собирается сидеть и ждать, пока ему сухо повторяют, что «с ней всё под контролем»? Ноги после вынужденного отдыха слушались плохо, но это его не остановило. Тихо, почти бесшумно, он двинулся по коридорам больничного крыла, где ночная прохлада напоминала о том, что чужим здесь не место. Девочки Поместья Бабочки строго следили за порядком, но Томиока уж очень старался, чтобы ни одна доска не скрипнула под его шагом. Он остановился у нужной двери и прислушался. Конечно же, от туда не было ни звука, отчего сердце в груди болезненно сжалось. Осторожно приоткрыв дверь, Гию шагнул внутрь. Его сразу встретила непривычная прохлада комнаты Шинобу. Казалось, что у него в палате, да и самих коридорах, было куда теплее. Тем не менее, раз более знающие в этом деле отмечают такую температуру нормальной, то и он жаловаться не будет. Кочо лежала в постели, плотно укрыта до средины грудной клетки. Белоснежное покрывало оттеняло бледность её лица. На линии челюсти был приклеен толстый ватный пластырь, пропитанный чем-то жёлтого цвета — должно быть, лекарством. Правая рука на месте запястья вся измотана тугими белоснежными бинтами. Ресницы дрожали, но глаза закрыты. Губы неестественно бледны, от привычного мягко-розового оттенка нет и следа. Короткие непослушные волосы разметались по свежей подушке. Не было излюбленной заколки-бабочки, которую она носила каждый день. Кажется, до этого Гию понятия не имел, какой на самом деле длины были её волосы. Она не слышала его. Не могла язвительно ответить, не могла отмахнуться, не могла скрыться за улыбкой. Только тишина и дыхание, будто нить, связывающая её с этим миром. Гию подошёл ближе, почти машинально опустился на табурет рядом с её койкой. Вглядывался долго в черты лица, на этот раз без привычной хмурости, без попыток спрятать собственные мысли. Всё гадал, насколько плохой может быть ситуация там, под её одеялом. Не сомневался, что ей оказали всю нужную помощь, но успокоиться тоже никак не мог. Он протянул руку и остановился в сантиметре от её ладони. Слишком близко. Слишком опасно. Хотел почувствовать тепло её кожи, но, вероятно, руки девушки до смерти холодные. И всё же впервые за долгое время он понял: его пугает не бой, не враг и не смерть. Прямо сейчас его пугает мысль, что она может не открыть глаза. Томиока задержал дыхание и одёрнул руку. Ещё немного — и он бы коснулся её, нарушил ту хрупкую границу, за которую оба старательно не переступали. Поднялся, бросив последний взгляд на её аккуратное лицо, и сделал шаг к выходу из комнаты. Деревянная половица под ногой тихо скрипнула. — Уже уходите, господин Томиока? Гию вздрогнул, обернувшись. Голос был едва слышен, но бесспорно принадлежал ей. Спросила хрипло и слабо, глаза наполовину прикрыты, но она смотрела прямо на него, будто чего-то ждала. — Ты… проснулась, — констатировал он, будто это неочевидное открытие. Почему-то он думал, что Шинобу либо всё ещё без сознания, либо крепко спит. — Вижу, Вы умеете делать выводы, — шепнула Кочо, попытка улыбнуться вышла совсем кривой. Даже в таком состоянии она пыталась язвить и не отказывалась от привычной манеры. Ему не нравилось то, как сильно отражается на ней слабость. Это пугало, хоть он и знал, что лекари достойно позаботились о ней. Нужно лишь время на восстановление.  — Ты выглядишь… плохо. — О, какое утешение, — её голос дрогнул, но взгляд оставался мягким. — А я думала, Вы скажете, что я «держусь молодцом». Он нахмурился, но не ответил. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга: он слишком серьёзно, она слишком сонным взглядом, чтобы выдержать это молча. — Вы часто так… ходите по палатам девушек поздним вечером? — произнесла она, переводя разговор в безопасное русло. — Нет, — ответ был коротким, но без привычного холода. — Только в твою. Она удивлённо приподняла брови, но промолчала. Слова повисли в воздухе, густые и неподъёмные. — После боя… — начал он, чуть запинаясь. Трудно признавать свою слабость. — Прошло уже несколько дней и меня не пускали навестить тебя. Пришлось нарушить твои же правила, чтобы убедиться, что ты… Её пальцы слегка дрогнули на покрывале.  — Вы слишком драматизируете. Это всего лишь раны. — Раны, от которых ты запросто могла умереть, — резко возразил Гию и его голос впервые за долгое время сорвался. Он сжал кулаки, будто хотел спрятать вспышку эмоций. — И я ещё молчу насчёт этой глупой птицы. Ты бы не отключилась, если бы не была… — Я не погибла, — тихо перебила она. Её глаза вспыхнули и в них промелькнуло что-то настоящее, без привычной маски. — Знаете, Томиока… Иногда мне кажется, что Вы беспокоитесь обо мне больше, чем сами понимаете. Он замолчал. Сказать «нет» значило бы солгать. Сказать «да» — признаться в том, чего он сам боялся. — Это… — он искал слова, но находил только простую правду, которую не хотел озвучивать. — Это не должно касаться тебя. Шинобу чуть улыбнулась, устало, но мягко. Кажется, она уже начинает привыкать к тому, что любые глубокие чувства напарника её «не касаются».  — Всё, что касается Вас, почему-то начинает касаться и меня. Хотите Вы того или нет. Гию отвёл взгляд. Его дыхание стало тяжёлым, как тогда во сне. Она наблюдала за ним и вдруг в груди у неё болезненно сжалось: сейчас он так близко, и в то же время непреодолимо далеко. Вот только на каком из вариантов она предпочла бы остановится? Он сделал шаг к двери. — Отдыхай. Я не должен был тебя тревожить.  — Да что Вы всё время «не должны»? — сорвалось с её губ раньше, чем она успела подумать. — Словно за каждое действие Вы испытываете вину.  Он замер у двери, плечи едва заметно дрогнули. Кочо даже мысли допустить не могла, что попадёт настолько метко в самое ядро его проблем.  — А разве это не так? — отозвался он почти беззвучно, и в этих словах чувствовалось больше усталости, чем горечи. Шинобу сжала пальцы, ногти впились в ладони. Вряд ли они оба готовы продолжать этот разговор, но и отступать на этой ноте тоже не хотелось. Она бы лишь подкрепила его слова о том, что за всё нужно испытывать вину.  — Порой я думаю, что Вы нарочно отталкиваете от себя всех вокруг. И знаете? Это почти обидно. Гию медленно обернулся. Сейчас они ходят по острию ножа, боясь сказать что-то напрямую и оступиться.  — А если наоборот? Если я держу дистанцию потому, что иначе… перестану быть собой? На миг вновь повисла тишина, такая плотная, что слышно, как под скрипом дерева догорает масляная лампа. Шинобу выдохнула и обхватила себя руками, защищаясь от того, что только что прозвучало.  Это так похоже на неё саму.  — Вот видите… снова загадки. Я устала гадать, Гию. Снова она внезапно перескочила на его имя, но оба не решались как-либо это комментировать. Тогда, когда она истекала кровью, Шинобу говорила с ним точно также. Эта откровенность пугала.  Он опустил глаза, будто боялся, что ещё одно её слово сорвёт последнюю грань его самообладания. — Тогда не гадай. Мне нечего тебе объяснять.  Но голос дрогнул — и это предательство выдало его сильнее любых признаний. Несколько долгих секунд между ними висело молчание, наполненное куда большим, чем любые слова. Гию медлил у самой двери, словно решал: уйти или нет. Его ладонь уже легла на косяк, пальцы сжались так, будто это был последний шанс удержаться на месте. — Вы всегда так делаете, — её голос дрогнул, но не утратил твёрдости. — Отталкиваете в тот момент, когда я почти готова говорить с Вами честно. Мужчина медленно обернулся. Лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на боль, которую он так тщательно скрывал. Кочо вернулась к своим фамильярностям, намекая, что больше не готова говорить откровенно, если не увидит от него взаимного желания.  — Я не хочу давить, — произнёс он низко. — Слова, сказанные не вовремя, только рушат. Шинобу едва заметно усмехнулась, скорее самой себе. — А молчание, по-Вашему, что-то спасает? В их взглядах столкнулось всё: недосказанность, страх, упрямство и то, что оба предпочитали не называть. Воздух между ними слишком густой, почти осязаемый. Гию сделал шаг обратно вглубь комнаты, сокращая то расстояние, которое до этого так пытался увеличить. — Это легче, чем признаться, — произнёс он, едва слышно, будто боялся, что слова разрушат хрупкое равновесие между ними. Шинобу не сводила с него глаз. Казалось, её слабость ушла куда-то в сторону, оставив лишь голую решимость, словно она нащупала ту трещину в его броне, которую так долго искала. — Легче для кого? — спросила она прямо и её голос прозвучал непривычно мягко. — Для Вас? Или для меня? Гию замер, словно ударенный её вопросом. Впервые он не выглядел готовым ответить. Его плечи напряглись, взгляд ушёл в сторону, как всегда, когда он хотел уйти от прямоты. — Ты слишком много спрашиваешь, — наконец выдавил он. Шинобу тихо усмехнулась с грустным пониманием. — Я лишь хочу услышать правду. Он втянул воздух так резко, будто в комнате вдруг его не хватало. Сделал ещё шаг, приземлился на тот же табурет рядом и теперь расстояние между ними сократилось до пары ладоней. — Кочо… — он произнёс её фамилию с такой тяжестью, будто это единственное слово удерживало его от того, о чём он очень пожалеет. — Если я скажу больше… всё изменится. — А разве уже не изменилось? — её глаза блеснули от мягкого света тёплой лампы. Томиока опустил глаза в край её постели. На миг показалось, что он отступит и снова попытается сбежать, спрячется за холодом и неприступностью. Но в следующий момент Гию протянул руку и уже не посмел остановиться в сантиметре от её кожи. Мужские пальцы коснулись тыльной стороны её ладони. Она оказалась холодной, как он и предполагал. Шинобу вздрогнула, но не отняла руку, словно это могло полностью разрушить момент. — Вот и ответ, Томиока. Он поджал губы. Тишина накрыла их снова, но на этот раз она не разделяла, а связывала сильнее, чем оба того хотели. Сейчас не нужно слов, и, может быть, именно этого он боялся больше всего. Томиока почти сразу отдёрнул руку, словно опомнившись. Этот мимолётный жест был слишком откровенным, слишком красноречивым. Особенно для того, кто сам толком в себе не разобрался. Вот только Шинобу продолжала смотреть на него так, как редко позволяла себе: без привычной улыбки, без маски. В её взгляде ощущалось немое признания, которое она не имела права произнести. Внутри всё болезненно сжалось. Она знает: это нельзя продолжать. Для неё не будет счастливого финала, и чем ближе он — тем больнее будет потом. Каждый её день уже давно принадлежал отравленной крови, каждой ночью она всё яснее слышала неотвратимый приговор. «Если я позволю себе шаг навстречу, — думала она, — тогда он будет первым, кто пострадает, когда правда раскроется». Она тихо отвела взгляд и натянула на губы ту самую лёгкую улыбку, которую всегда умела носить, как вторую кожу. Наверное, он прав: отдаваться чувствам, это последнее, что стоит делать столпам. К тому же, у него уже есть та, о ком он грезил по ночам. Да, Шинобу проявила слабость и тепло своих чувств. Но и сам Томиока, казалось, непроизвольно отвечал взаимностью. Наверное, она просто неправильно его поняла. — Кажется, мне пора отдыхать, — произнесла она, как будто ничего не произошло. Голос ровный и мягкий, как она и привыкла. Но Гию уловил в нём что-то, чего раньше не слышал: усталость не только тела, но и сердца. Он медлил, будто ждал ещё одного слова или намёка, позволения остаться. Но она не добавила ничего. Её пальцы здоровой руки медленно сжались на ткани покрывала, чтобы не выдать себя дрожью снова. Томиока кивнул. Слишком коротко и сухо, чтобы скрыть, насколько тяжело давалось это молчание. Развернулся к двери и шагнул в полумрак коридора. И только там, за порогом, позволил себе выдохнуть. А за закрытой дверью Шинобу закрыла глаза, притворяясь, что сон уже вернулся к ней. Дыхание её нарушилось, а в висках отдавалось пульсом то, что она так старалась задавить.  Совсем не спала. Лишь пыталась выровнять сбившееся дыхание, как делала всегда в моменты напряжения, и считала удары пульса — четыре на вдох, шесть на выдох, пока дрожь не уходила из пальцев. Его шаги стихли в коридоре, а вместе с ними и глупая надежда, что всё можно отложить ещё на день. Нельзя. Эта миссия пошла не по плану с самого начала и дала ей почувствовать то, что не должна была. Дала же почувствовать это и самому Томиоке. И теперь это нужно разгребать, пока не поздно.  Она знала цену своей слабости лучше всех. Слабость — это не только раны, не только усталость после боя. Это маленькая стеклянная бутылочка в тумбе, её вкрадчивый запах и горечь на языке. Яд глицинии — дисциплина, распорядок, обещание. Каждый вечер — глоток. Каждую ночь — проверка симптомов и записи о реакции. Её тело стало лабораторией, где отмеряют не надежды, а дозы. Нет смысла сворачивать назад. Смешно. Все привыкли считать её лекарем и никто не догадывается, что главное лекарство в этом доме она готовит для врага. И для самой себя, как способ дожить до нужной минуты. Эта минута у неё одна. Она не станет героиней длинной истории, не доживёт до старости, не будет спорить с ним у очага, кто солит рыбу слишком щедро, а кто забывает про воду на огне. Её исход прописан давно и аккуратно: стать приманкой, позволить себя съесть, впустить в себя его ужасный голод — и превратить его в смерть. Всё остальное лишь шум, отвлекающие разговоры, вежливые улыбки. Да и разве может бабочка выбирать штиль, если её удел — лететь в огонь? И всё равно сегодня что-то дрогнуло. Когда он стоял у двери, такой нелепо осторожный, будто боялся спугнуть дыхание в её груди… Это было опаснее, чем любое жало. Опаснее даже той бледнолицей тени, что маячила меж сосен. Пожалуй, потому что тень не пытается беречь. А он пытается. И это делает больнее. Если Гию узнает правду, то встанет между ней и её целью — она видела это в его пальцах, стиснувших косяк, в том, как сорвался голос. Он перехватит удар, как делал уже кучу раз. И тогда погибнет не тот, кто должен, а тот, кому нельзя. Она допустила ошибку тем, что позволила себе даже задуматься об обычных человеческих благах. О чувствах. Какая ей разница: были ли к кому-то чувства у её старшей сестры? Почему её подруга Канроджи так тепло говорит об Обанае Игуро? Почему Шинобу вообще решила, что может хоть на минуту позволить себе быть такой, как они? Поэтому — улыбка и колкости. Это не жестокость, а техника безопасности. Для него и для плана, который не имеет права сорваться. Пусть злится. Пусть уходит, не договаривая. Пусть считает, что она холодна. Ей легче выдержать собственную славу неприятной, чем его имя на табличке могилы. Она проверит дозу завтра и увеличит совсем немного, чтобы сердцебиение не сбилось. Перепишет заметки, поменяет флаконы местами, чтобы никто не заметил непривычного беспорядка. Пошлёт девочек на рынок — не за цветами, а за ложками, стеклом и спиртом. Канао пусть тренируется до позднего вечера и подальше. Ей нельзя видеть, как наставница пьёт «лекарство». И работа. Только работа. Возвращаясь к следу демонов-насекомых, к тому рою тварей, к двум силуэтам, смеявшимся над её слабостью днями ранее. Они сильны и умеют отвлекать — хорошая тренировка перед настоящим врагом. Она составит новую тактику против тех, кто превосходит числом, придумает как заглушить шум, отточит все формы дыхания левой рукой. Всё должно быть безупречно, чтобы одна-единственная минута не была упущена.  И всё же… его пальцы, коснувшиеся её холодных рук застряли в памяти, как заноза. Боль от них маленькая, но честная. Она напоминает: в другом времени, при другой судьбе, она могла бы не ждать ночи, чтобы проглотить яд. Могла бы позволить себе роскошь простых вещей — молчать рядом и не бояться молчания в ответ.  Но это не её жизнь. Её жизнь скорее жёсткая формула, расписание и обещание, данное перед гибелью близкого. И если ценой за его выполнение станет его непонимание, она готова платить. Потому что так надёжнее сохранить его живым. Шинобу глубже натянула одеяло и прикрыла глаза. Пусть мир решит, что она отдыхает. Она знала, что завтра будет снова день улыбок. День работы и расстояния. День, в котором он, возможно, снова заглянет и снова уйдёт, ничего не сказав и не услышав по-настоящему. Так надо. Так правильно. Так безопаснее для него и смертельнее для того, ради кого она живёт. И всё же перед тем как уснуть, она позволила себе один-единственный роскошный допуск — почти молитву, почти преступление: пусть он продолжает приходить. Пусть уходит, если нужно. Но пусть приходит. Ей этого будет достаточно, чтобы выдержать. Потом выдохнула и, как всегда, зафиксировала внутри последнюю мысль — короткую, чёткую, чтобы не забыть, кто она есть: «я — лекарство, я — приманка, я — яд.»