Я — яд.

Наружу выбрались не сразу. Казалось, что сама канализация не хотела отпускать их — вязкая темнота цеплялась за плечи, тяжёлый воздух давил на лёгкие, а смрад впитался в одежду и кожу, словно метка, что уже никогда не сотрётся. И, что главное, абсолютно молча. Ни один из них не хотел разговаривать, давая друг другу толику личного пространства на «подумать».  Шинобу первой поднялась по поручню и каменным стенкам спуска в тоннели, пока напарник подстраховал ту внизу. Они это не обсуждали, но она знала, что Томиока уступил ей именно поэтому. На всякий случай. Гию же, упёрто игнорируя боли в плечах, выкарабкался сразу за ней, неприятно кривясь от резкого света сверху.  Уже успело настать утро, сухое и безоблачное. Слишком яркое после мрака внизу. Мужчина уселся на сухую землю, чувствуя, как лёгкий ветер касается лица, и только тогда понял, что всё это время почти не дышал. Напарница в это время осторожно вытерла клинок, хотя кровь давно уже высохла и стала чёрной коркой, въевшейся в сталь. Движения её тихие и аккуратные, но внутри бушевала буря, похожая на гром, который срывается где-то за горизонтом. Она не сказала ни слова, лишь задержала взгляд на люке, будто боялась, что из темноты снова появятся жгучие нити крови.  Без них, в этой совершенно пустой деревне, было уж совсем спокойно. Ни единого лишнего звука.   Мужчина тяжело перевёл дыхание. В груди у него гулко пульсировала вина, будто он сам запоздал с тем ударом, что даровал освобождение. Он привык к сражениям, к тому, что демоны — враги, которых нужно уничтожать. Но в этом случае его ненависти снова не хватило. Внутри остался осадок, будто он не победил, а похоронил кого-то, кто уже был наполовину мёртв. Шинобу, заметив это, всё же заговорила. Несмотря на то, что она не полностью разделяла в этом его точку зрения, понимания в ней было намного больше. Да и самого Томиоку она успела выучить намного лучше, чем любого другого столпа.  — Он страдал дольше, чем должен был. Мы сделали то, что должны, — мягко отозвалась девушка, присаживаясь рядом на землю.  Она говорила это ему и себе, но слова едва ли облегчали. Сухой ветер качнул верхушки травы у дороги, и на мгновение оба ощутили очевидное: жизнь идёт дальше, не ведая ни о боли этого места, ни о мучениях под его корнями. Люди проходят мимо, не зная, что здесь живность гибнет от засухи, а под их ногами гнила целая жизнь. Девушка подняла лицо к солнцу. Его свет был ослепительным, и в нём не было ни капли тьмы. В её голове засел новый вопрос: сколько ещё таких судеб скрывается во мраке? Сколько ещё людей превратилось в чудовищ не потому, что были плохими, а потому что не имели выбора? Но, на самом деле, глубоко внутри её мысли были заняты совсем иным. Не знает, как для Томиоки, но для неё самой эта миссия слишком многое перевернула вверх ногами, так что есть много вещей, которые стоило бы тщательно обдумать.  Стоило бы… Она всегда думает. Рассчитывает каждый свой шаг, каждую улыбку, каждое слово. Сейчас, когда тело гудело после активной битвы, ей впервые хотелось, чтобы этот дурацкий анализ абсолютно всего в её жизни просто напросто исчез. Чтобы в голове была одна сплошная пустота, которая позволит расслабиться и делать то, что хочется.  В конце концов, сейчас она так далеко от насущных проблем, что сотвори она глупость… никто бы об этом не узнал. Кроме Гию Томиоки.  Но она была бы глупой, если бы отрицала очевидное: некоторые глупости хотелось сотворить именно с Гию Томиокой. И эта мысль изрядно пугала её своей притягательностью.  Также понимала, что если бы не он, то она, возможно, и не выкарабкалась бы из этой битвы. Эти простые факты напрашивались сами собой. Он всегда идёт на шаг впереди, чтобы первым столкнуться с опасностью; проверяет почву, чтобы после него туда могла ступить она; прикрывает и подстраховывает даже тогда, когда самому грозит намного большая опасность.  Шинобу теперь понимает причину таких его поступков. Более того, понимает и принимает, не желая больше отталкивать такую простую истину хотя бы в своих мыслях. Хочется дать всему этому хотя бы мизерный шанс на существование и посмотреть, куда же это её приведёт.  Помнила также его признание прошлой ночью. Такое же прозрачное, как и её, но ей большего сейчас и не нужно. Она знала, что его мучает бессонница из-за неё. Гию думает о ней и делает то, что заставляет её спотыкаться и дать себе помочь, когда привыкла всегда быть до боли самостоятельной.  До этой миссии она не только защищалась и отталкивала его. Кочо вела себя так неблагодарно и равнодушно… Наверное, если бы Гию повёл себя так с ней, то ей было бы страх как больно.  — Гию, — тихо окликнула его Шинобу, отчего фигура рядом вздрогнула от неожиданного обращения по имени. — Спасибо, что прикрыл меня. Если бы не ты… — Прекрати, — резко прервал её благодарность столп, запустив пальцы в свои волосы. Должно быть, болела голова. — Если бы не я, ты всё равно была бы в порядке.  Девушка поджала губы, понимая, что он этими словами лишь пытается вселить ей уверенность в себе, а не оттолкнуть благодарности. Она же, в свою очередь, просто хотела искренне выразить свои чувства и сделать ему лучше.  — Наверное, ты прав, — опустила взгляд она, уступая. — Но с тобой я осталась хотя бы цела. Спасибо.  Эти слова заставили Томиоку резко взглянуть на неё, расширив синие глаза. В его взгляде сразу пронеслось неприятное воспоминание: однажды они уже разделились, после чего он нашёл её едва живую, всю в собственной крови. Сейчас Шинобу имела лишь незначительные царапки, которые они привыкли получать в каждом бою.  В конце концов, Гию на это лишь утвердительно промычал, не находя нужных слов. Не привык отвечать на подобного рода благодарности. Когда вообще Кочо его когда-то благодарила за то, что тот прикрыл ей спину? Это казалось в порядке вещей для напарников.  Они поднялись на ноги почти одновременно. Шинобу неторопливо, будто выжидая — даст ли он знак, что готов двигаться, — а Томиока с привычной сдержанностью, скрывая, насколько сильно его мучила боль в теле. Лезвие катаны снова оказалось в ножнах, но тяжесть, что давила на сердце, оставалась такой же неподъёмной, как внизу, в лабиринте крови. Нужно было двигаться в сторону тракта, чтобы к концу дня добраться к месту привала. Дорога была пустой, потрескавшейся от жары, пыль шуршала под ногами. Ни облака на небе, ни крика птицы. Оба знали: нельзя позволять тьме прошлого сражения тянуть их вниз. Нужно двигаться дальше, несмотря на всё то, что произошло в Цудзимори.  Столп Насекомого то и дело поглядывала на Томиоку краем глаза, но тот по-прежнему шёл молча и упрямо. Стоило ветру чуть сильнее качнуть его хаори — и она замечала, как он невольно поджимает плечи, будто пытаясь удержать боль внутри. Каждый шаг отдавался в его движениях едва заметной скованностью. Девичьи пальцы несколько раз нервно скользили по мешочку с лекарствами, которые она брала с собой, но так и не решалась заговорить. Понимала, что ему сейчас нужно немного времени наедине с собой.  Ей — тоже.  Но её напугало это расползающееся чувство внутри, что он… будто закрывается от неё. Во время всего сражения ей казалось, что, несмотря на все ужасы, Гию всё равно был рядом с ней. Хоть и молча, хоть и в другом конце тоннеля — и всё же рядом. Сейчас, идя в метре друг от друга, у неё в душе застыло противное чувство, что он потерян где-то совсем-совсем далеко.  Это чувство ей не понравилось. Оно делало больно и заставляло додумывать лишнего, чему вовсе нет места в их ситуации.  Попыталась отвлечься. Наблюдала за сухими колосьями, качающимися без ветра. За заброшенными домами на горизонте, окна которых были похожи на пустые глазницы. Даже хруст камней под ногами казался слишком тихим и недостаточно цепляющим внимания.  И всё же глупые мысли никуда не девались, что б их!  — Всё в порядке? — в конце концов произнесла Шинобу, нарушив молчание.  Томиока на мгновение повернул голову, отвлекшись от своих раздумий. Или, лучше сказать, от полной пустоты в голове. Казалось, он и не думал вовсе, просто пытался уложить в голове всё их сражение и с достоинством оставить в прошлом.  — Да, — короткий, простой ответ. Будто она спросила у него какую-то глупость. — А ты? Тогда почему ей кажется, что нет? Это чувство расползается в её груди из-за смерти того демона ведь, верно? Не могла найти ничего, что могла бы сделать или сказать не так.  — Вы снова упрямствуете, — проигнорировав ответный вопрос, Кочо вдруг позволила себе привычную иронию, надеясь прогнать тревогу из груди. — Думаете, что я не вижу? Томиока цокнул языком и устало прикрыл глаза. Очевидно, надоедливая часть Кочо точно была в порядке.  — Могу идти, — коротко бросил он, понимая, какую гармошку снова завела эта девушка.  — Это видно, — с показной серьёзностью ответила она, чуть склонив голову набок. — Но вот смогу ли я терпеть Ваше упрямство до привала? Это вопрос посложнее. Его губы едва заметно дёрнулись. И зачем она это сказала? Как назло, внизу живота мгновенно отозвалось это неуместное тянущее чувство, которое никак не хотело уходить. После того, как она заботилась о его плече в гостинице позапрошлой ночью, он просто не мог убрать из своего тела это навязчивое чувство перемешанное с желанием.  Безусловно, ничего удивительного в этом не было. За исключением того, что тянуло не только живот, но и сердце. Унять это никак не получается, как бы он не отвлекался.  Гию хотел отвести взгляд, но поймал её прищуренные глаза и в них — привычную насмешку, которую он уже давно научился отличать от настоящей злости. На миг ему даже показалось, что эта лёгкость в её словах была нарочно. Как спасательный круг, брошенный ему, чтобы вытащить из вязкой тишины. — Терпеть — твоё ремесло, Кочо, — всё же отозвался он, хмыкнув.  Девушка усмехнулась уголками губ, довольная, что добилась от него такого ответа. Всё же, это было намного больше похоже на то, к чему она привыкла. Это успокаивало.  — Моё ремесло — травы, лекарства и яды. Истребление демонов, в конце концов. А терплю Вас я бесплатно, господин Томиока. Шинобу слегка повела плечами, расправив их, и краем глаза заметила, как мужчина рядом снова украдкой посмотрел на неё. Но вместо того, чтобы поймать его взгляд, она сделала вид, что занята тропой — и лишь глупая улыбка выдавала её настроение. — А что, за лечение столпов никакой премии не полагается? — вдруг выдал Гию то, что совсем было на него не похоже.  Шинобу встала, как вкопанная. Сначала удивлённо глядела на своего напарника, отчего тот мгновенно пожалел о сказанном. Уже хотел было оправдывать свою неудачную шутку, думая, что задел её… Внезапно Кочо легко пихнула его в спину, выпустив весёлый смешок.  — Ну Вы и грубиян, Томиока! — сказала она, широко улыбаясь. — Вы назвали меня корыстной? Отпустило. Кажется, её это только рассмешило. И, что важно, по-настоящему рассмешило. Может, он и не так плохо шутит, когда не слишком сильно об этом думает.  — А я всё думал: зачем же ты оставила меня в поместье на неделю дольше? — Гию взглянул куда-то в небо, делая вид, что глубоко верит в свои слова. Боковым зрением заметил, что Шинобу где-то внизу продолжает забавно кривится от наигранного возмущения.  Конечно, он знал, почему она оставила его. Вовсе не из-за какой-то там выдуманной премии, ведь столпы в этом вовсе не нуждались.  Но дразнить её ему определённо понравилось.  — Как бестактно! — вскрикнула бабочка, не сдерживая улыбку. — За такие вот лишние реплики Вас и недолюбливают!   Томиока метнул на неё издевательский взгляд. Одна и та же пластинка, но из уст Кочо это ощущалось так, словно он оказался дома, а не среди сухого безжизненного леса. Его даже не задело это высказывание.  — Прямо-таки все недолюбливают? — с вызовом спросил мужчина, наблюдая за тёмной макушкой напарницы. Когда она не подымала голову, то видел он только её волосы и заколку-бабочку.  — Именно так я и сказала, — Шинобу гордо вскинула подбородок, не терпя споров. — Недолюбливают.  Он совсем не обиделся и понял это по-своему. 

***

  Тропа уходила в лес, сухие поля успели смениться высокими деревьями. Под кронами пахло землёй и хвоей, влажный воздух охлаждал кожу, смывая подземную вонь, которая впиталась в одежду. Шинобу глубоко вдохнула в полную грудь — впервые за долгое время ей стало легче дышать. Они шли молча, но эта тишина уже вовсе не казалась удушающей, как утром, когда они выбирались из канализации. Лес понемногу поглощал дорогу, тропа становилась мягче, пружинила под ногами — земля напиталась прохладой и влагой. Лиственный купол над их головами рассеивал солнечный свет так, что он ложился на землю дрожащими пятнами. Запах хвои и влажной коры, тонкие нити тумана в низинах — всё это помогало забыть о смраде и липкой темноте, оставшейся позади. Шинобу шла чуть впереди, но уголком глаза постоянно проверяла шаг напарника рядом: чуть более глубокий вдох на подъёме, осторожное движение рукой, будто он невольно проверял раненое плечо… Её это беспокоило куда больше, чем должно. Больше, чем она привыкла.  Шинобу закусила губу. Нужно оставить его в покое и не раздражать. Внутри боролись три чувства: врач требовал остановиться и сделать новую перевязку, напарница знала — любое её слово может снова загнать его в себя, как улитку в раковину. А вот третье… Третьим было то мягкое чувство внутри девушки, которое хотело молча переживать о нём и считать удары сердца до того, пока они не сделают привал.  — Упрямец, — тихо пробормотала она так, что он даже мог не услышать. Но Гию услышал. Едва заметно дёрнул уголком губ, хотя не обернулся. Её забота, глядя правде в глаза, грела его сильнее солнечных лучей, но он боялся привыкнуть к этому теплу слишком сильно. Оно опаснее любого демона. Чем дальше они углублялись в лес, тем громче становился его живой шум. Птицы щебетали где-то в ветвях, стрекотали кузнечики, ветер шевелил листья. Казалось, сама природа нарочно старается заглушить их тяжёлые воспоминания. Иногда дорога шла вверх, и тогда из-за деревьев открывались просветы, где виднелись далёкие холмы, подсвеченные косыми лучами солнца. Иногда они спускались в тень, где пахло грибами и влажным мхом. Шли долго, не торопясь, и время растворялось в ритме шагов. К полудню солнце стояло высоко. Ветки отбрасывали короткие тени, воздух наполнился смолистым запахом хвои. Шинобу остановилась у ручья, чтобы набрать воды. Она присела на камень, подставив ладони под прохладный поток, и позволила себе роскошь задержаться на несколько секунд. Вода казалась удивительно чистой после гнили и крови внизу. Набрав чистого питья, девушка протянула флягу напарнику, и он, принимая её, чуть коснулся её пальцев своими. Слишком невинное касание, и в то же время этого достаточно, чтобы в груди кольнуло. Кочо быстро отвела взгляд, пряча навязчивый румянец. — Ты слишком бледный, — всё же сказала она, заставив себя говорить буднично. — Когда доберёмся до деревни, я займусь тобой. Что бы ты там не говорил.  — Снова ты за своё… — отозвался он так же коротко, как всегда. Шинобу тихо фыркнула. Заняла руки тем, что достала тот скупой сухой паёк, который они взяли с собой в дорогу. Перекусить не помешало бы.   — Иначе мне не выплатят премию. Я расстроюсь.  Впервые за долгое время Томиока позволил себе улыбнуться. Не широко, но так, что уголки его губ едва заметно поползли вверх — этого оказалось достаточно, чтобы ей вдруг стало жарко в прохладной тени. Дорога тянулась дальше. Лес постепенно редел, солнце начинало клониться к закату, окрашивая листву в золотистые и медные тона. С каждым часом становилось заметнее, как день уходит, уступая место вечерним сумеркам. Говорили мало, но сама лёгкость их коротких обменов словами была иной. В этих репликах было что-то такое, отчего чувствовался уют и проблеск доверия, которого раньше между ними почти не существовало. К вечеру дорога вывела их на пригорок. Снизу уже виднелась деревня, в которой они останавливались прежде. Дым тонкими струйками поднимался над крышами, пахло дровами и чем-то тёплым, почти домашним. Хоть та гостиница и не была пределом роскоши и удобства, но Шинобу отчего-то хотелось вернуться туда снова.   Они замерли на мгновение, глядя вниз. Лес за их спинами дышал прохладой, впереди мерцал свет огней. Казалось, что само пространство между двумя точками — лесом и деревней — символично: позади осталась тьма, а впереди было что-то, напоминающее о жизни. Оба знали: эта дорога через лес была для них не просто путём обратно в деревню. Она стала тем пространством, где тяжесть боя начала потихоньку оседать, а вместо неё в их душе появилось место для чего-то нового. — Мы успели до темноты, — наконец сказал Томиока, доволен таким раскладом событий.  — Почти, — поправила Шинобу, но в голосе её звучала не усталость, а тихое облегчение. — Завтра наконец-то будем дома.  Они начали спускаться с пригорка. Сумерки постепенно накрывали землю, и дорога уже не казалась такой длинной и выматывающей — наоборот, чем ближе они подходили к первому дому деревни, тем отчётливее ощущалось какое-то домашнее тепло, будто стены и крыши сами излучали мягкий свет. Улицы встречали их всё тем же безмолвием: здесь жизнь текла медленно и спокойно, как и положено маленькой деревне. Изредка в окнах мелькали тёплые огоньки, и аромат варёного риса или тушёных овощей в воздухе создавал ощущение уюта. Казалось, всё это чуждо после тех кошмарных подземелий, где каждый вдох отдавался тошнотворным смрадом. Но именно поэтому и Гию, и Шинобу чувствовали, как эти простые запахи и тихие звуки успокаивают, возвращают их к жизни. — Она, наверное, ещё здесь, — первой нарушила тишину Шинобу, имея в виду старушку-хозяйку гостиницы. В её голосе звучала странная, но тёплая нотка. Томиока утвердительно промычал, слегка кивнув головой. По тому, как его взгляд задержался на знакомом силуэте постоялого двора в конце улицы, было ясно: он тоже рад этому. Подойдя ближе, они увидели, что у входа действительно сидела та самая женщина. Всё такая же небольшая, согнутая, но с удивительно живыми глазами. Она перебирала в руках клубок ниток, что-то чиня. Заметив их, старушка поднялась с лавочки, словно молодая, и поспешила навстречу. — Ох, вы! — воскликнула она, и в её голосе слышалась неподдельная радость. — Уже вернулись, слава Небесам! Я уж думала, что в такую жару, да ещё и с вашими делами, вас и не дождусь! Шинобу слегка склонила голову в приветствии, привычно улыбнувшись, хотя усталость буквально липла к её лицу. Понятия не имела, какие дела им приписала старушка, но по их внешнему виду и не скажешь, что они с Томиокой были на экскурсии этими местами.  — Простите, что заставили Вас тревожиться, — сказала Кочо вежливо. — Благо, что успели добраться сюда до наступления ночи.  Старушка внимательно посмотрела на них обоих. Её взгляд задержался чуть дольше на мужчине, словно она сразу заметила его скованность и боль в каждом движении, но ничего не сказала. Только мягко вздохнула, словно приняла это как должное, и махнула рукой в сторону дверей. — Пойдёмте-пойдёмте! У меня для вас всё готово. Я знала, что вы вернётесь, — с этими словами она почти потащила их в гостиницу, будто боялась, что они исчезнут, если не пригласить их сразу же внутрь. Помещение их встретило запахом риса и травяного отвара. Тёплый воздух словно смыл с них холод и пыль дороги. Деревянные стены, скрип половиц, аккуратные тёмные тени от масляных ламп — всё это ощущалось таким настоящим и спокойным, что девушке вдруг захотелось впервые за долгое время просто остановиться и позволить себе выдохнуть. — Комната та же, — сказала старушка, открывая для них знакомую дверь. — Я подумала, вам будет легче, если не придётся привыкать к новому месту. Сейчас принесу чистую одежду и полотенца, чтобы вы могли искупаться. Если захотите, то могу постирать одежду… Ужин скоро будет готов. Отдыхайте! Понимая, что и так загрузила их информацией, старушка поспешно ушла, оставив их вдвоём. Шинобу медленно прошла внутрь уже знакомой комнаты, провела пальцами по раме окна, из которого виднелся бледный закат — последние лиловые полосы растворялись в вечернем небе. В груди стало чуть тише. Здесь, в этих стенах, будто ничего не существовало: ни крови, ни боли, ни вины. Гию с болью в плечах снял своё хаори и наконец позволил себе тихий, едва слышный выдох. Казалось, что вся тяжесть дороги, весь лес и вся канализация только теперь окончательно спали с его груди. Обернувшись, Кочо заметила это краем глаза и вдруг осознала: всё то, что они пережили за последние двое суток, навсегда останется с ними. Но, по крайней мере, у них теперь было место, где можно позволить себе быть просто людьми. Её даже не беспокоило наличие лишь одного футона в этой комнате. Она проста была спокойна находиться там, где они находятся. Без лишних мыслей и тревог.  Хозяйка гостиницы коротко уведомила их, что оставила одежду и полотенца в предбаннике, так что они уже могут спустится в тёплую баню, если хотят. Несмотря на смущение, эта новость показалась им, как якорь света в этом дне. Помыться хотелось страшно.   — Наконец-то можно не спешить и нормально осмотреть это место, — тихо произнесла она, почти для себя, но Гию поднял взгляд и встретился с её лиловыми глазами. Томиока ничего не ответил, лишь кивнул. Но в этом движении было больше, чем в любых словах: согласие, благодарность, и, может быть, крохотная надежда на то, что после всего этого у них действительно получится продолжить путь вместе. Что бы это не значило. Шинобу невольно улыбнулась — не той дежурной, привычной улыбкой, а настоящей, мягкой и редкой. Впервые за долгое время она позволила себе почувствовать облегчение. Они задержались в комнате всего несколько минут. Словно оба понимали: если не пойдут сразу, то так и останутся сидеть там. Усталые, пахнущие потом, кровью и сыростью канализации. Баня манила не только обещанием чистоты, но и чем-то большим — теплом, нормальностью, возвращением к жизни, где ещё можно чувствовать не только боль. Предбанник встретил их лёгким запахом сухих трав, мокрого кедра и древесины, которая напиталась паром. На низком столике лежали полотенца и чистая одежда — те же простые хлопковые юкаты после бани, аккуратно сложенные стопкой. В углу стояли корзины для грязных вещей. Всё это выглядело так обыденно и спокойно, что от одного вида хотелось вдохнуть глубже. Они вошли почти одновременно — и сразу помедлили действовать дальше. Воздух ощутимо сгустился. Вспомнилась позапрошлая ночь, когда они так же оказались здесь: чужими, осторожными, избегавшими лишних взглядов. Но сейчас… сейчас всё было по-другому. После того, что они сказали друг другу на том едином футоне; после всего, что они пережили вместе в подземельях; после крови, которую пролили бок о бок, расстояние между ними уже не казалось таким непреодолимым. Это не была их самая страшная и опасная миссия, но её контекст оставлял в сердце отпечаток, который… они могли бы отрицать, не будь людьми. Но они всё ещё обычные люди, которые предают значения всем тем вещам, которые их окружают.  Шинобу отложила полотенце на край корзины, не спеша. Старалась двигаться спокойно, но пальцы предательски отчего-то дрожали. Она почувствовала, как кровь приливает к щекам, и чтобы скрыть это, сразу повернулась к мужчине спиной. Начала расстегивать пояс на своих штанах хакама — медленно, словно каждый сантиметр кожи держал на себе целый мир. Тишина была такой плотной, что слышалось, как ровно и тяжело дышит Гию за её спиной. Он почему-то тоже медлил. Шум ткани, лёгкий скрип пола под его шагом — и всё. Ей казалось, что каждое его движение слишком громкое для этого тесного места.  Она не решилась заговорить, но, как и в прошлый раз, взглянула себе за спину, надеясь рассмотреть степень увечий на его теле после битвы. Теперь гематома была вовсе не наибольшей из их проблем — куда больше беспокоил глубокий порез на правом предплечье, который воспалился и, кажется, начал гнить по краям от попадания инфекции. Неудивительно, что это произошло, ведь это ранение он получил в той вонючей грязной канализации, после чего прошли целые сутки бездействия.  Так и знала, что нужно было проверить раньше. Осталось надеяться, что Томиока смоет грязь и она сможет нормально заняться им в комнате.  Тёплый влажный воздух окутал их, стоило только войти внутрь бани. Влажные стены хранили пар, пахло горячей водой, древесиной и чуть-чуть мятными травами. Большая бочка с водой, скамейки и полки с мылом — всё выглядело так же, как и в прошлый раз, но теперь намного спокойнее. Тепло, уютно и совсем неспешно.  Они молча опустились на низкие скамейки, глядя кто куда и максимально отворачиваясь друга от друга. Неловкость в этом молчании звенела, но домашнее и доверительное чувство тоже пряталось где-то рядом. Шинобу первой зачерпнула ковшом горячей воды и плеснула себе на худые плечи. Вода стекала по коже, смывая грязь и усталость. Вдохнула глубже, позволяя себе впервые за долгое время расслабить напряжённые мышцы. Взяла вкуснопахнущее мыло, чтобы и самой себе вернуть такой же хороший запах. Кажется, это совсем нежный аромат лаванды. За спиной послышался тот же звук: вода ударилась о тело напарника. Этот звук почему-то показался ей слишком личным. Девушка невольно улыбнулась, хотя и спрятала улыбку за распущенными волосами.  После очередного плеска Гию тихо зашипел. Рефлекторно девушка сразу покосилась на него, желая узнать причину, но всё было куда очевиднее — он промывал открытую рану. Если там гной и воспаление, то это действительно очень больно. Особенно тогда, когда вместо столпа ты становишься обычным человеком, который может испытывать боль от любой царапины.  Она прикусила губу, чтобы не выдать растерянности. Хотелось как-нибудь помочь ему, облегчить боль, но Шинобу боялась даже повернуться к нему, будто это было чем-то чересчур интимным.  Кочо провела ладонью по влажному плечу, чувствуя, как жар пара перемешивается с теплом её собственных мыслей. Она боялась не только повернуться, но и увидеть его глаза и то, что может в них отразиться. Но и оставаться в этом напряжении дольше не могла.  Не выдержала. Тишина, наполненная паром и его тяжёлым дыханием, становилась невыносимой. Она медленно повернулась — сначала только чуть-чуть, будто украдкой, потом совсем придвинулась ближе к нему. Перед её глазами предстал мужской силуэт, частично скрытый паром и тусклым светом помещения: широкие плечи, сильная шея, капли воды, стекающие по коже… и это предплечье с глубоким неровным порезом, края которого уже потемнели от воспаления. Она просто не будет смотреть ниже пояса.  Внутри что-то болезненно сжалось. Шинобу не стала спрашивать разрешения, лишь пошла на поводу этого глубокого желания и потянулась ладонью к его плечу. Настолько осторожно, словно прикасалась к чему-то хрупкому. Под пальцами почувствовала горячую распаренную кожу, твёрдые напряжённые мышцы, которые отозвались мгновенным вздрагиванием. Гию чуть дёрнулся, не ожидав этого прикосновения. Хотел отстраниться, но встретил её взгляд — внимательный, настойчивый и в то же время слишком мягкий, чтобы сопротивляться. Скользнуть глазами куда-то ниже её лица просто не позволял себе, хоть всё нутро так и тянуло рассмотреть Шинобу внимательнее.  Но остановил себя. Просто не мог так поступить, ведь слишком сильно её уважал.  — Кочо… — в его хриплом голосе слышалось больше колебания, чем протеста. — Если будете терпеть дальше, будет только хуже, — сказала она тихо, и кончиками пальцев коснулась края раны. Тепло воды смешивалось с жаром воспаления. — Я помогу промыть, а в комнате сделаю всё остальное. Мы ведь… договаривались.  Он молчал. Просто смотрел на неё из-под полуопущенных ресниц, пока девушка медленно зачерпывала ковш воды и осторожно поливала его плечо. Тонкие струи стекали по его сильному телу, смывали засохшую кровь и грязь, и каждый её осторожный жест отдавался внутри него странным, почти обжигающим теплом. Слишком нежно для воина. Слишком нежно для столпа. Слишком нежно для напарника. Слишком нежно для него.  Шинобу старалась не выдавать смущения, но дыхание сбилось и девичьи пальцы непроизвольно дрожали. Она привыкла прикасаться к телам пациентов — к чужим, безымянным воинам, к товарищам после боя. Но здесь было совсем другое, чересчур личное. Она чувствовала его силу под своей ладонью. Видела, как напряглись руки, как по его спине пробежала волна мурашек, как нервно дёрнулся кадык. — Потерпи, — почти прошептала она, промывая рану по краям ещё раз. — Скоро станет легче. — Я привык, — хрипло отозвался он, но взгляд его остался прикован к её лицу. Шинобу приподняла голову, встретила его потемневшие синие глаза, и в этот миг окружение словно исчезло. Не было больше пара, горячей воды, не было бани. Только он и она, расстояние в ладонь между их телами и её пальцы, всё ещё лежащие на его коже. Девушка затаила дыхание. Сердце билось так громко, что, казалось, даже капли воды, падающие в бочку, не могли заглушить его стук. Даже не подумала о том, что он может разглядывать её краем глаза: казалось, что помимо её лица он ничего и не видит. Ей хотелось отдёрнуть руку, сделать вид, что всё это лишь врачебная забота, но что-то внутри запрещало. Словно не она контролировала себя, а глупое тело и сердце. «Успокойся, ты ведь уже не маленькая девочка», — проговаривала она сама себе. «Ты просто промываешь ему серьёзную рану. Просто обнажённая, просто в проклятой бане. Ничего необычного, да?» Действительно. Именно поэтому Томиока смотрит на неё вот так. О, Небеса, зачем она вообще взялась помогать ему? Гию сидел молча, позволяя ей заботиться. Сам невольно тянулся к этому прикосновению, словно её тонкая ладонь вытаскивала не только боль из его тела, но и все душевные тягости после боя. Он вдруг поймал себя на том, что не хочет, чтобы она отнимала руку. Ни сегодня, ни завтра, ни послезавтра. Такое простое человеческое желание, но и в то же время такое сложное для людей их породы.  Шинобу заметила, как его губы едва дрогнули — то ли он хотел что-то сказать, то ли просто сдерживал дыхание. Это движение обожгло её не меньше, чем его горячая кожа под ладонью. Она тихо выдохнула, склонив голову набок, и не заметила, как рана уже была вымыта дочиста.  — Видишь… не так уж и больно, если позволить мне помочь. И только потом осознала, что сказала это совсем шепотом — не как лекарь пациенту, а как женщина мужчине. От этой мысли жар поднялся к её щекам, и она совсем растерялась. Было странно хорошо — сидеть рядом, делить баню, слышать каждый его вдох и плеск воды. Будто эта близость уже стала чем-то естественным. Гию же, опустив голову, сжимал в руках свой ковш, стараясь не выдать того, как её слова и сам факт её присутствия разжигают в его груди огонь куда опаснее горячего пара. — Верно, — ответил ей Гию поспешно. — Спасибо, дальше я сам.  Ещё минута и он перестанет вести себя так сдержанно, а Шинобу засомневается, что он достаточно её уважает. Во всяком случае, точно не здесь и не сейчас, когда девушка вовсе того и в мысли не допускает.  Конечно, думал, что не допускает. У неё был всего один поцелуй в жизни. И то, с ним же, несколько дней назад.  Но вот самой девушке его высказывание показалось несколько грубым. Сама ведь чувствовала, как между ними летают искры, как легко поддаться им в моменте… Но Томиока, кажется, прекрасно контролировал себя и просто наблюдал за ней. За своим смущением она не могла прочитать о чём именно он думал. Хотел продолжить или прекратить это? Может, ему и вовсе было просто неудобно отказать ей в помощи… В который раз.  Глупо, наверное. Он сам признался ей в том, что постоянно думает о ней. Но, к сожалению, сдержанность со стороны мужчины показывает всё совсем с противоположной стороны.  — Тогда я вернусь в комнату и подожду тебя там, — Кочо опустила взгляд в никуда, глядя сквозь него. — Не задерживайся, я хочу спать.  Шинобу поднялась почти резко, как будто боялась, что её ноги могут не послушаться. Пар лип к коже, щеки горели, и самой себе она казалась какой-то нелепо уязвимой. Девушка поспешно накинула на плечи хлопковую юкату, запахнула её плотнее, будто ткань могла спрятать не только тело, но и все чувства, что угрожали вырваться наружу. Она не оглянулась. Только скользнула взглядом мимо Гию — быстро, будто чужим, мимолётным движением — и, стараясь держать спину прямой, вышла из бани. В коридоре было прохладнее, тишина обволакивала, но сердце и не собиралось замедляться. Казалось, что каждый шаг отдаётся эхом, выдаёт её смятение. Когда она вернулась в комнату, там всё ещё пахло рисовой соломой, чистыми простынями и едва уловимым дымком от лампы. Шинобу сразу же заняла руки делом — наклонилась к корзине, вынула аккуратно сложенные постельные принадлежности и начала раскладывать футон. Обычная рутина, знакомая и спокойная. Но пальцы дрожали, и каждый раз, когда ткань слегка шуршала, это походило на её собственное рваное и сбивчивое дыхание. Она вытянула матрас на полу, поправила углы, аккуратно разложила подушки. Казалось бы, ничего сложного, но каждое движение сопровождалось мыслью: «Скоро Томиока вернётся. Он будет здесь, совсем рядом. И нам снова придётся делить этот футон… Что я буду делать после этого цирка в бане?» Тело предательски отзывалось на это предчувствие. Сердце то сжималось, то пропускало удары. Чтобы не сойти с ума, она украдкой бросила взгляд на свой мешочек с лекарствами, что лежал у стены. Там, среди множества привычных снадобий, таилась и маленькая коробочка с пузырьками с ядом из глицинии. Она и забыла, что взяла её с собой: как оружие, как спасение, как последнее средство. И как наказание. Шинобу протянула руку. Пальцы замерли над тканью сумки, почти коснулись завязки. Достаточно было открыть, достать колбу, принять крохотную дозу — и всё. Сердце успокоится, чувства растворятся, в голове останется лишь холодная ясность. Как раньше. Она жаждала этой ясности так сильно, как утопающий глотка воздуха. Планам сбыться было не суждено, именно в этот миг дверь тихо скользнула, и в комнату вернулся Гию. Девушка резко отдёрнула руку, будто её снова поймали за чем-то запретным. Она выпрямилась и сделала вид, что занята делом: пододвинула мешочек ближе к себе и что-то в нём «искала». Не поворачиваясь к нему лицом, сказала нарочито спокойно: — Я подготавливала лекарства. Для плеча. Её голос чуть дрогнул, но она тут же добавила твёрже: — Его нужно будет зашить и как можно скорее. Рана серьёзная… Мужчина закрыл за собой дверь и остановился на пороге, наблюдая за ней. Он заметил, как она вздрогнула, как поспешно отвела глаза, когда он вошёл, но не хотел думать, что та что-то скрывала. Всё же искренне считал, что повлиял на неё, и это всё осталось где-то в прошлом.  — Как скажешь, — коротко ответил он и сделал шаг ближе. — Ты же у нас медик.  Шинобу не подняла головы. Она чувствовала, как напряжение снова возвращается — только теперь оно стало другим: тяжёлым, густым, наполненным тем, что она едва не позволила себе сделать, и тем, что он теперь стоит за её спиной, такой близкий и такой опасный для её разума. Гию приземлился на футон, подобно тому, как делал это позапрошлой ночью. Ситуация до боли повторялась. Шинобу опустилась на колени, достала из мешочка иглу, нити, приготовила всё для обработки. Движения были точными и чёткими, но внутри всё клокотало. Подобралась к нему поближе, коснулась пальцами полов ворота его юкаты. Чуть потянула вверх, чтобы ослабить натяжение ткани из-за пояса. Раздвинула края, больше справа, оголяя сильное мужское плечо.   «Ещё немного, и я бы выпила этот яд», — мелькнуло в её голове. «Ещё немного…» Она знает, что Томиока и понятия не имеет, как близко она была к тому, чтобы убежать от собственных чувств самым жестоким способом. Зайдя он нескольким минутами позднее — не предотвратил бы этого.  Не дала себе потерять ни единой секунды на раздумья. Просто вытянула руки к его плечу — так, будто это был всего лишь очередной пациент. Вот только внутри всё снова кричало, что это неправда. Кожа Гию всё также горячая, распаренная после бани. Шинобу привычным движением коснулась края раны и почувствовала, как мышцы под её пальцами вздрогнули. Он был напряжён, будто готовился к удару, но не отстранился. Только сжал зубы и молча позволил ей работать. — Нужно потерпеть, — её голос прозвучал мягче, чем она хотела. Она поднесла к свету иглу, проверила прочность нити и вдохнула глубже, стараясь вернуть себе привычное спокойствие. Но оно ускользало. Каждый раз, когда она склонялась ближе, чтобы рассмотреть порез, её лицо оказывалось в каких-то десяти сантиметрах от его. Запах мужской кожи, горячей, чуть влажной, словно сам поднимался к её губам. Первый укол. Игла вошла в воспалённый край, и Гию тихо втянул воздух сквозь зубы. Кочо замирала вместе с ним. Хотела бы извиниться, но вместо этого лишь едва сильнее коснулась его плеча ладонью — чтобы удержать и успокоить напряжение в мышцах хоть на долю секунды. Повезло ещё, что большое наличие гноя по краям раны лишь ей показалось: на самом деле это была грязь и сочащаяся сукровица.  «Он мог бы сам о себе позаботиться, если бы хотел…» — пронеслось у неё в голове. «Но сидит, терпит, смотрит на меня так, будто я единственная, кто может это сделать». Она боялась поднять глаза. Знала: стоит взглянуть и увидит в его взгляде то, от чего у неё окончательно задрожат пальцы. Но он смотрел. Мужчина украдкой рассматривал её: склонившуюся над ним, с сосредоточенными глазами, с прядкой волос, упавшей на щёку. Как тонкая ткань хлопковой юкаты обволакивала стройное женское тело, как напрягались её мышцы, когда та пыталась подобраться к нему удобнее. И каждый раз, когда её пальцы задерживались на его коже, он вспоминал, как всего несколько дней назад она также сидела рядом и успокаивающе размазывала ту проклятую мазь по его коже. Теперь всё было похоже, но в сотни раз острее. Игла снова прошла сквозь плоть и он тихо выдохнул. Дышал неровно не только от боли. Как назло, чувствовал её дыхание на своей щеке, её тепло, её запах. Невыносимо сладко и мучительно. Шинобу старалась шить быстро, но каждое движение превращалось в пытку. Каждый раз в животе что-то болезненно сжималось, будто это она сама ощущала уколы, а не он. — Ещё немного — она запнулась, прикусив губу. — Я почти закончила. Проклятье, она ещё и губу прикусила, привлекая к ней внимание! — Терплю, — глухо ответил Томиока, но голос его прозвучал не столько о боли, сколько о чём-то другом. Он хотел сказать больше. Хотел признаться, что каждое её прикосновение для него куда хуже любой раны, потому что от них он не знал, как защищаться. Что сражаться с демонами было проще, чем сейчас — с её мягкой ладонью, с её близостью, от которой горело всё тело. Молчал, но расширенные до невозможности зрачки выдавали его. Шинобу видела этот взгляд и всеми силами старалась сосредоточиться на шве. Сердце колотилось, щеки горели, игла дрожала в её пальцах. Но она упрямо продолжала, стежок за стежком, будто в каждом шве зашивала и свои собственные чувства. Последний прокол. Последний узелок. Она отрезала нить, положила иглу на лоскут ткани и, не отнимая руки, скользнула пальцами чуть дальше. Вдоль его ключицы, проверяя, нет ли ещё повреждений. Это движение было ненужным. Она знала это. Но не смогла остановиться. Теперь нужно обработать свежий шов, промыть и наложить мазь, чтобы рана быстрее затянулась и не воспалялась. Она достала из мешочка пузырёк с густым антисептиком, пропитала чистую марлевую ткань и осторожно приложила к его воспаленной коже. — Будет больно, — выдохнула она, и сама едва не поморщилась. Уже представляет, как это неприятно.  Мужчина лишь коротко кивнул и зашипел. Тёплые пальцы Шинобу скользнули по его горячей коже, оставляя за собой лёгкое жжение от лекарства, и в то же время удивительное успокаивающее воздействие.  Кочо переступила на коленях и потянулась за баночкой с мазью. Случайно наткнулась ногой на колено Томиоки и, не ожидав этого, чуть не налетела на своего «пациента» всем весом. Девушка едва не зашипела от досады, но не успела — сильная рука Гию уверенно перехватила её за бедро, удерживая на месте.  Вот теперь её точно дыхание перехватило. В тот момент, когда его ладонь сомкнулась на её боку, всё внутри словно сжалось в тугую пружину. Оказывается, касаться его самой было куда легче, чем принимать такие прикосновения от него. Она ощущала тепло его пальцев через тонкую ткань юкаты, низ живота отозвался болезненным тянущим ощущением и волной мурашек. «Он сейчас уберёт руку…» — мелькнула паническая мысль. «Должен убрать. Вот сейчас…» Но снова не убрал. Шинобу, стараясь сохранить видимость спокойствия, вернулась к перевязке. Кончиками пальцев набрала мазь, распределила по краям шва, но каждый раз, когда её подушечки пальцев касались его предплечья, она слишком ясно ощущала второе прикосновение — на своём бедре. Тёплое, тяжёлое, надёжное. От него закружилась голова. «Почему же он не убирает?..» — сердце колотилось так, что казалось, он точно должен это слышать. «Почему я сама не уберу?» Эта мысль пугала и опьяняла одновременно. Никогда прежде Кочо не позволяла себе настолько ясно желать мужского прикосновения. И сейчас её собственное тело предательски выдавалось: дыхание становилось всё короче, в висках стучало, а каждый новый мазок по его коже превращался в испытание. Гию тоже это почувствовал: как мелко дрожат её пальцы, как меняется её дыхание. И, словно нарочно, всё сильнее сжимал её тело, будто боялся, что если отпустит — она исчезнет. — Ещё чуть-чуть… — тихо сказала она, больше себе, чем ему. Тот кивнул. Шинобу перевязала рану чистым бинтом, закрепила узелок. Каждая секунда этой близости, этой его руки на ней, превращалась в мучительную… и пытку, и сладость. Она поняла слишком четко: не хочет, чтобы он убирал руку. Не хочет, чтобы эта минута закончилась. Но ещё сильнее боялась, чтобы он это заметил.  Нет, не это. Чтобы он показал это желание в ответ.  — Кочо, — окликнул её Томиока, уже не в силах игнорировать эту мелкую суету с её стороны.  — Готово, — едва не перебила его девушка, будто не желала и слушать. Избегала.  Он не глупый парень. Понимал, что, не смотря на всё желание, в голове Шинобу всё ещё было слишком много противоречий. Слишком много всего, что было для неё впервые. Много того, чего она боялась себе признать и попробовать.  Ну, чего таить: он тоже. Просто он также сильно ощущал огромную утечку времени, которое они упорно игнорировали. Глупое напряжение между ними, которое оба пытались скрыть, как дети. Желание, которое невозможно сдерживать внутри себя. Чувства, которые больно разрывают грудь.  Это было намного сильнее, чем какая-то там боль от раненого предплечья.   — Шинобу, — мужчина сильнее сжал девичье бедро пальцами, чтобы та наконец обратила на него внимание и взглянула в глаза.  Она всё же подняла взгляд. Сначала неуверенно, будто против собственной воли — и тут же наткнулась на его глаза. Тёмные, горящие, наполненные чем-то таким, от чего у неё защемило сердце и одновременно снова предательски защекотало по всему телу. Гию затаил дыхание, словно боролся не с ней, а с самим собой. С той силой, которая тянула его к ней, словно в пучину. — Шинобу, — ещё раз мягко позвал её мужчина, желая произносить это имя снова и снова, — можно я тебя поцелую?  Она моргнула, слова выбили воздух из груди. Можно? Она ведь сама хотела этого, ждала, жаждала… Но сказать простое «да» почему-то не хватает духу. Ответить действием? Потянуться первой? На это у неё тоже не хватало ни храбрости, ни опыта. Губы разом пересохли, отчего Шинобу машинально их увлажнила языком. Томиока сразу поймал это движение взглядом. Она хотела бы просто наклониться, стереть эти сантиметры, но её сковал такой страх, словно она собралась прямо сейчас шагнуть в глубокий каньон.  Девушка тяжело сглотнула. И всё же нашла в себе силы коротко, почти незаметно кивнуть. Этого хватило. Гию сорвался так резко, будто удерживал себя слишком долго. Он впился пальцами в женское бедро и дёрнул ту на себя, чтобы она оказалась ближе. В его движении не было грубости, лишь невыносимое нетерпение и желание, которое прорвалось наружу. Вторая рука, вопреки боли и свежим швам, поднялась и скользнула вдоль её шеи, перехватывая и удерживая. Их губы столкнулись так стремительно, что у неё вырвался тихий стон — больше от потрясения, чем от боли. Она растворилась в этом поцелуе, позволила ему вести, позволила ему дышать за неё. Всё тело горело, непонятное чувство в груди разрасталось и хотелось прорваться сквозь рёбра. В висках стучало одно: раз это так приятно, то может ли это быть чем-то неправильным? Губы Гию жадные, требовательными, и в то же время он будто боялся причинить ей лишнее. Каждый порыв сменялся осторожностью, каждый жадный вдох — мягким касанием. Кочо скользнула пальцами в его влажные после бани волосы, бёдрами поддались ближе, оказываясь уже на коленях Томиоки. Юката чуть сползла с девичьего плеча, но она и не собиралась предавать этому значение. Ладонь второй руки сама собой нашла опору — на его груди, горячей и крепкой. Опустившись ниже, пальцы зацепились за ткань его одежды, будто боялись отпустить. Гию не мог больше думать ни о чём. Чувствовал её вкус, её дыхание. Ощущал, как её губы подрагивают в ответ, как она впервые и так неуверенно отдаётся, и от этого ему хотелось только большего. Их обоих прорвало так внезапно, что сами не знали о таком количестве желания внутри. Словно долго держали за плотной стеной чувства, и теперь она рухнула — мгновенно, без остатка. Шинобу первой дрогнула и осмелилась углубить поцелуй. Она не просто отвечала — требовала его, пила его дыхание, словно наконец решилась. Пальцы, всё ещё сжимающие ткань юкаты на его груди, скользнули ниже, осторожно, но уже не скрываясь. Она боялась остановиться, потому что если позволит себе на миг опомниться — всё рухнет. Боялась передумать. Это тоже разбило бы ей сердце.  Она знала, что сама годами выстраивала в себе непробиваемые стены, чтобы ни один живой огонёк не пробрался внутрь. Противоречия были её постоянными спутниками — словно тень, что всегда оставалась при ней, независимо от того, светило солнце или нет. С тех пор, как погибла Канаэ и яд стал её главным оружием, она научилась запрещать себе многое: смеяться слишком громко, надеяться слишком рано, привязываться слишком сильно. Даже чувства, которые зарождались где-то глубоко, она превращала в отраву: каждая нежность в её сердце должна была раствориться в растворе из дисциплины и глицинии, иначе она ослабит её саму. И всё же, рядом с Томиокой эти правила начали сами давать трещины. Сколько раз она пыталась оттолкнуть его? Сколькими колкими словами — маской, за которой пряталась дрожь — она прикрывала нежелание признаться себе, что именно он, сдержанный и упрямый, стал для неё не просто соратником? Она боялась этого больше, чем любого демона. Боялась, что станет слишком мягкой. Что яд внутри неё потеряет силу, если она позволит себе чувствовать всю ту нежность, на которую было способно невинное девичье сердце. Шинобу впервые осознала: не только яд и месть являлись искуплением. Её уязвимость, её человечность, её способность доверять — тоже оружие. И именно сейчас, когда Гию был меж её бёдер и так сильно её хотел, она позволила себе признать: она больше не хочет жить, бесконечно отравляя собственные чувства. Ткань поддалась, и Шинобу, поспешно и решительно, потянула её вниз, заставляя скомкаться на уровне локтей и пояса мужчины. Он на миг замер, швы на предплечье неприятно саднили, но в тот же момент из его груди вырвался низкий несдержанный выдох. Не остановил её. Даже наоборот — сильнее притянул девушку к себе, так, что их тела столкнулись друг с другом и вжались друг в друге со всей силой и жаждой.  Томиока долго жил с мыслью, что его присутствие рядом с другими — лишь тень, случайная деталь, которая не имеет веса. Его угрюмая молчаливость и отчужденность были не столько выбором, сколько защитой: если не подпускать никого близко, никто не бросит, не погибнет, не разобьёт сердце. Но Шинобу всегда смотрела на него так, словно замечала то, что он сам в себе отказывался признавать. Он осознал это не сразу. Сначала было лёгкое раздражение от её поддёвок, потом — смятение, когда в этих шутках угадывалась забота, а затем — дрожь в груди, когда он понял: она уже прочно вплела себя в его жизнь. И теперь, после того как они были вынуждены драться плечом к плечу, как защищали друг друга сильнее самих себя, Гию окончательно осознал: оттолкнуть её он просто не сможет. Не хочет. Он слишком боялся того, что когда-нибудь протянет руку, а её уже не окажется рядом. Рядом с ней он впервые перестал ощущать себя «лишним». В её присутствии Гию Томиока больше не был «ошибкой». Человеком, который только портит картину. Напротив, в её глазах он видел признание: его сила имеет смысл, его молчание покой, а его верность — ценность. И это ощущение пробирало до самой глубины его души, словно кто-то наконец сказал ему, что он нужен. Не как замена, не как столп, не как инструмент войны, а просто как живой человек. Да, в его сердце по-прежнему жила боль утрат и страх снова потерять мог парализовать. Но появилось и то, чего раньше не было: желание удерживать, не отпускать, стоять рядом, несмотря на риски. Больше не прятаться в своей тишине. Если Шинобу была готова слышать его сердце, он был готов раскрыться. И в этом признании он чувствовал себя не уязвимым, а по-настоящему живым. Губы сливались всё яростнее. В какой-то момент они перестали целоваться осторожно — в движениях появилась страсть, голод, будто у обоих украли годы жизни, и они догоняли их за считанные минуты. Шинобу задыхалась, но не хотела отрываться. Ни на секунду. Её пальцы путались в его волосах, ногти царапнули кожу на шее, и это вывело мужчину из последних рамок самообладания. Он подался вперёд, придвинул её бёдра ближе. Шинобу удобнее устроилась на его коленях, ощущая, как под тонкой тканью юкаты его тело напрягается сильнее и твёрже с каждой её каплей смелости. Девушка несдержанно промычала от осознания — и от этого звука он едва не потерял голову. Щёки пунцовые, дыхание сбивчивое. Её ладони уже уверенно спустили рукава его одежды с обеих рук, открывая горячую кожу и крепкие мышцы, подрагивающие от напряжения. Она прижалась к нему ближе, бедром чувствуя, насколько он хочет её. Эта мысль обожгла изнутри, и она тихо застонала прямо в его губы. Мужская ладонь скользнула выше, по тонкой линии женской талии, ощупывая её податливое тело. Другая рука прижала затылок, не отпуская, углубляя поцелуй до предела. Его дыхание было хриплым, прерывистым, её — таким же. Они уже не различали, где кто из них. Все глупые «но» и «а если» растворились. В голове не осталось ничего, кроме их двоих — их запаха, их тепла, их губ, их пальцев, которые осмелели и дрожали на коже. Всё происходило так естественно, что остановиться казалось невозможным. Она слишком хорошо знала, что такое радость: радость от удачно проведённой операции, от спасённого пациента, от смеха младших девочек из её поместья. Но то, что горело сейчас внутри её тела, не было похоже ни на одно из этих чувств. Это было странно тихое, совсем светлое чувство — будто мир на миг перестал требовать от неё силы и холодной стойкости, а позволил быть просто женщиной. Шинобу вдруг осознала: никогда, ни разу за всю свою жизнь, её не желал мужчина, к которому и она тянулась бы в ответ. Никогда. Она знала ухаживания из вежливости, случайные взгляды или слова, но это всё оставалось где-то снаружи, никогда не касаясь сердца. А сейчас… сейчас Гию целовал её так, будто она — единственная. Его руки держали её так крепко, словно он боялся отпустить. И в этой несдержанности, в том, как он больше не боролся с самим собой, было больше признания, чем в любых словах. Разве может быть неправильным то, что заставляет её грудь наполняться таким сладким ощущением? Разве может быть грехом то, что впервые за долгие годы заставляет её хотеть расплакаться от того, насколько это хорошо? Признание самой себе пришло внезапно. Не как столпу, не как медику, не как человеку со слишком большей ответственностью в судьбе.  Как женщине.   Да. Она бы хотела, чтобы её любили.