Перемены к лучшему

Сознание возвращалось к Елене медленно, словно сквозь толщу мутной, холодной воды. Сначала она ощутила боль — глухую, пульсирующую жгучую полосу на спине. Потом до неё донеслись запахи — густой, терпкий аромат сушёных трав, сладковатый дым тлеющего в очаге можжевельника и едкая, знакомая вязкость кровоостанавливающей мази. Она была лицом вниз на чём-то мягком, вероятно, на охапке звериных шкур в хижине Эмили. Одежды на ней не было, лишь лёгкая тканевая повязка вокруг груди и прохладные компрессы на ранах. Она не открывала глаза. Движение могло разорвать только-только начавшие стягиваться раны, а её разум, отточенный в изгнании, требовал сначала оценить обстановку ушами. И до неё донеслись голоса — низкий, тревожный ворчание Ренна и сухой, как осенняя листва, шёпот старой Эмили. — …не понимаю, как она уцелела, — говорил Ренн. Его голос был непривычно напряжённым, почти сдавленным. — От Яргана не убегают. От него не спасаются. Ярган? — мысленно переспросила себя Елена. Название ничего не говорило ей, но от него веяло таким древним, леденящим злом, что по коже побежали мурашки. — Тише, мальчик, — прошипела Эмили. — Не буди лихо, пока оно тихо. Она не уцелела. Она была пощажена. Или… ему было чего-то достаточно. — Достаточно? Чего? Поцарапать её и отпустить? Это не его почерк, бабка. Ты сама рассказывала истории. Он не оставляет никого. Никогда. Ни клочка плоти, ни капли крови. Только… пустоту. Елена заставила себя дышать ровно и глубоко, имитируя сон. Каждое слово впивалось в её сознание, складываясь в жуткую мозаику. — Его почерк меняется, — продолжала Эмили, и в её голосе послышалось нечто, чего Елена никогда раньше не слышала — суеверный, старческий страх. — Как меняется и он сам. Легенды говорят, что Ярган — дитя первого использования часодейства, порождение самой древней тьмы, что была до времени. Он не охотится ради пищи. Он… коллекционирует. Заманивает. Старуха замолчала, и Елена услышала, как она наливает что-то в кружку — вероятно, свой крепкий, горький чай из кореньев. — Он выходит в ночи, — зашептала Эмили так тихо, что Елена едва разобрала слова, — и бродит по самым глухим тропам. И ждёт. Он не нападает просто так. Он находит в сердце путника самое сильное желание, самую заветную нужду… и является ему именно в таком облике. Охотнику он покажется дичью, какой тот ещё не видывал. Страждущему клада — сияющим сокровищем. Голодному — пиром. Заблудившемуся — спасительным огоньком вдали… Он заманивает. Заводит в самую чащу, туда, откуда нет возврата. А там… там он показывает своё истинное лицо. И тогда… тогда он забирает не только жизнь. Он забирает саму память, самую суть. Стирает. Будто тебя и не было. Ренн что-то пробормотал неразборчивое, полное ярости и бессилия. — Все думают, что это сказка, — продолжила Эмили. — Страшилка для непослушных детей, чтобы ночью в лес не ходили. Но самые старые из нас… мы знаем. Мы помним пропавших. Тихо, без следа. Никто не верил, что это он. Спихивали на диких зверей, на часовые аномалии. Но я… я видела однажды… след. Она снова замолчала, и Елена представила, как она смотрит в стену, видя тот давний ужас. — Это была не яма. Не след когтя. Это было… ничего. Клочок земли, где не росла трава, не ползали букашки, не было жизни. Абсолютная, мёртвая пустота. И от неё пахло озоном и старыми костями. Как от её ран, — Эмили, видимо, кивнула в сторону Елены. — Так почему она жива? — снова, уже почти отчаянно, спросил Ренн. — Возможно, он не захотел её забирать. Возможно, он только… пометил, — в голосе старухи прозвучала неуверенность. — Елена… она не похожа на других. Её душа… в ней есть и свет, и тьма. И сила, которой не было здесь давно. Возможно, он почуял это. Или… он дал ей шанс. Чтобы посмотреть, что она сделает. Игрушка для древнего зла. Елена невольно сглотнула, и горло её болезненно сжалось. Мысли неслись вихрем. Заменивает. Показывается тем, что ты больше всего хочешь. Вспышка осознания была мучительной и ясной. Она шла за редчайшим корнем. За знанием. За силой, которая поможет ей варить ещё более полезные зелья, исцелять ещё лучше. И он явился ей в образе того, кто вёл её к знанию всё последнее время — Белой Лани. Он использовал её доверие к духу леса против неё самой. И он не убил её. Он только пометил. Оставил свои шрамы. Как охотник метит животное, которое выпускает, чтобы выследить позже, или чтобы оно привело его к стаду. Холодный ужас, куда более пронзительный, чем боль от ран, сковал её. Это была не просто физическая угроза. Это было нечто метафизическое, нечто, что играло с самой её душой, её желаниями, её сущностью. — Что нам делать? — спросил Ренн, и в его голосе впервые зазвучала растерянность. — Ничего, — резко сказала Эмили. — Ничего нельзя делать. Не говорить о нём. Не вспоминать. Не ходить в те части леса, особенно по ночам. Молиться, чтобы он потерял к ней интерес. И надеяться, что это был всего лишь… случайность. Призрак, порождённый туманом и страхом. Но по тону старухи было ясно — она сама в это не верила. Шаги Ренна удалились, дверь скрипнула. В хижине воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием углей в очаге. Елена лежала неподвижно, но её разум лихорадочно работал. Бежать? Но куда? В Астроград, где её сила угаснет, и она станет уязвимой? Или он пойдёт за ней и туда? Это древнее зло, порождение первым часодейством, ему чужды законы мира людей. Остаться? Жить в вечном страхе, ожидая, когда Тень с алыми глазами снова явится ей в образе того, чего она желает больше всего на свете? Страх парализовал её. Но глубоко под ним, под слоем ужаса и боли, начинала шевелиться знакомая, холодная ярость. Ярость загнанного в угол зверя, у которого отняли последнее убежище. Ярость, которую она давно не чувствовала. Он посмел сыграть с ней. Посмел использовать её доверие, её тоску по знанию, её связь с этим местом против неё самой. Он метил её как добычу. Но Елена Мортинова уже не была добычей. Она была тем, кто выжил. Тёмной жрицей Чернолюта. И если древнее зло решило втянуть её в свою игру, то оно совершило роковую ошибку. Она медленно открыла глаза, глядя в тёмный угол хижины. Боль от ран была теперь не просто болью. Она была напоминанием. Предупреждением. И… вызовом. Хорошо, — подумала она, и её губы сложились в беззвучную, ледяную улыбку. — Ты хочешь играть, Ярган? Что ж, давай поиграем. Но правила будем устанавливать уже я.