Алые росы на нефритовой коже

Му Цин — предатель. Эта мысль, острым осколком впившаяся в сознание Фэн Синя, была настолько незыблемой, что даже под пытками он бы не смог произнести иного. Где же его черти носят? Что могло быть важнее собрания, на котором они оба, как Боги Юга, должны стоять плечом к плечу? Что могло быть важнее, чем Фэн Синь? Стиснув зубы так, что в висках зазвучал глухой, неприятный скрежет, он с неимоверным усилием разомкнул челюсти, осознавая тщетность своих попыток. И всё же, слова, льющиеся с уст Пэй Мина, словно тягучий, обволакивающий туман, проникали в его сознание, искажая реальность. Сидящий на ступенях, ведущих к опустевшему трону, генерал, которому, по горькой иронии судьбы, пришлось частично взять на себя обязанности Небесного Владыки, говорил с тем самым, до боли знакомым, ехидно-довольным тоном, который вызывал глухое раздражение и недоверие. Десять лет минуло с битвы против Цзюнь У, но нового, полноправного Небесного Владыки так и не появилось. Его Высочество Сяньлэ и Генерал Мингуан — разделили между собой бремя управления Небесами, и каждый из них упорно отказывался принять трон полностью, будто сама память о прежнем Владыке была иссушающим ядом, способным отравить само существование. Так Се Лянь, с его безграничным состраданием, занялся делами мира людей, тогда как Пэй Мин, с его хитрой натурой, окунулся в бурлящий котёл интриг и тонких закулисных игр, присущих миру Небес. — Генерал Сюаньчжэнь отсутствует — у него задание в мире людей, — протянул Пэй Мин, и в его голосе скользнула едва уловимая, но оттого ещё более злорадная удовлетворённость. — Поэтому, Генерал Наньян, прошу вас отчитаться не только за Юго-Восток, но и за Юго-Запад. «Лучше и не придумаешь», — с мрачным, подавленным раздражением подумал Фэн Синь. Но, подчиняясь субординации, начал говорить о спокойствии в землях, о богатом урожае, собранном без малейших происшествий, о новых храмах, которые неустанно воздвигали в его честь благодарные смертные. — Что касается Юго-Запада… — Фэн Синь, — послышался голос Му Цина в личной сети духовного общения. И этого короткого, тихого, но на удивление чёткого звука оказалось достаточно, чтобы Фэн Синь машинально затаил дыхание и коснулся виска пальцами. — Генерал Наньян? — голос Мингуана вернул Фэн Синя в реальность. Фэн Синь, почувствовав, как краска заливает его щеки, поспешно прокашлялся. Его взгляд метнулся к залу, где, помимо Пэй Мина, присутствовали и другие, менее важные, но всё же способные заметить его необычное поведение, чиновники. — В прошлом месяце Совершенный Владыка Сюаньчжэнь, — произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и официально, словно он и не отрывался от своей роли, но снова запнулся, едва начав. — Фэн Синь. И в этот раз дело было не просто в произнесенном имени. Всё — в том, как оно было произнесено. Звук был тягучим, с едва уловимым, томным придыханием. Так Му Цин обращался к нему лишь за запертыми дверями личных покоев во дворце, там, где чужие уши не могли подслушать их интимные разговоры. Голос звучал… возбужденно. Первая мысль, мелькнувшая в голове, была о надвигающейся опасности: неужели Му Цин попал в Нежные Объятия? Но голос… Он был слишком ровным, спокойным, почти ленивым. Ни малейшего намека на борьбу, ни единой капли страха, выдающего бедственное положение. Значит, оставалась вторая, гораздо более раздражающая мысль, которая пришла с неожиданной искрой злости: какого, к чёрту, хрена? Наньян чувствует на себе взгляд Пэй Мина — внимательный, выжидающий… и вместе с тем явно довольный. Тот даже приподнял бровь, с любопытством разглядывая, как Фэн Синь вдруг сбился на словах. — Урожай в этом году превысил прошлогодний… В духовной сети, донесся стон. Протяжный, звонкий, обжигающе откровенный. Сердце Фэн Синя ухнуло вниз, словно камень, падающий в бездонный колодец. Дыхание перехватило, и воздух в величественном зале вдруг стал казаться душным и вязким. Му Цин — вот же подлец! По-другому это было и не назвать. Он решил поиздеваться? Иронизировать над ним, заставляя докладывать перед всеми, когда сам… когда сам… Это и есть его «задание» в мире людей? Или Пэй Мин прекрасно осведомлен о причинах внезапного отсутствия Сюаньчжэня? Новый, ещё более выразительный стон заставил его с силой выдохнуть весь воздух из легких. Чёртов, невыносимый Му Цин! — Вам нездоровится, Наньян? — с трудом скрываемым, почти откровенным ликованием поинтересовался Пэй Мин. — Нет, — прошипел Фэн Синь, ощущая вкус крови на прикушенном языке. Он стиснул зубы до боли, понимая: ещё одно неосторожное движение, и он сорвется, выдаст себя. — Тогда продолжайте. Собрав остатки своей воли, закалившись в сотнях битв, Фэн Синь продолжил. Говорил, запинаясь, пропуская слова, но говорил. Даже находил в себе силы отвечать на задаваемые вопросы, хотя звучали они для него из далекой, призрачной дали. Собственное сердце гулко барабанило в ушах, заглушая собой весь остальной мир, превращая звуки в неразборчивый гул. — Фэн… А-Синь, — прозвучало с тягучим придыханием. Фэн Синь едва не застонал сам, ощущая, как по его телу волнами прокатывается жар. Ему отчаянно хотелось сорваться с места, уйти, сбежать, найти Му Цина и… Но он не мог. Он, по всем законам чести и долга, обязан вести себя достойно, сохранять самообладание, оставаться на месте, нести своё лицо. Порядочность — проклятое, но такое сильное бремя. Однако с каждым новым, мучительным стоном, звучавшим в духовной сети, мысль о порядочности таяла, как снег на солнце. Он украдкой, краем глаза, осмотрел зал: величественные колонны, бесстрастные лица других небожителей, холодный, резкий блеск полированного мрамора. Всё это казалось слишком ярким, слишком громким, слишком настоящим в его искаженном восприятии. Пальцы сами собой потянулись к виску. — Я тебя убью, — прошипел он, посылая эти слова обратно, в самую глубину духовной сети, адресованные тому, кто причинял ему такую невыносимую муку. — Ох… Уверен? — прозвучало сладко, лениво, почти насмешливо, с едва уловимой издевкой. — Слышу, что тебе нравится. Фэн Синь сделал глубокий вдох, отсчитал в уме до пяти, затем медленно, мучительно выдохнул, пытаясь физически вытолкнуть из себя сводящее с ума ощущение. Он сделал несколько шагов в сторону, надеясь, что в этой суете его внезапный уход пройдёт незамеченным, растворится в общем фоновом шуме. — Я даже удивлён, что ты так долго держишься и всё ещё там. Именно в этот момент взгляд Пэй Мина находит его. Это было подобно удару кнута, резкому, обжигающему, который припечатал Фэн Синя к месту, парализовав любую мысль о побеге. «Чёрт бы его побрал», — пронеслось в голове, а вслед за ним и более широкое, всеобъемлющее проклятие: «Чёрт бы всех побрал». Фэн Синю не было никакого дела до чужих дел. Всё, что имело значение, всё, что проникало сквозь броню его невозмутимости, — это чужой голос и то, как безжалостно, с каким изощрённым, почти дьявольским наслаждением Му Цин играл с ним, манипулируя его эмоциями, как марионеткой. — Оказывается, в твоей постели так холодно и одиноко без тебя, — тягуче, с еле уловимой насмешкой в голосе, произнес Му Цин. Каждый звук, казалось, смазывался, становясь приторно-сладким. — Так ты решил согреться… таким оригинальным способом? — бросил Фэн Синь. — Кто бы мог подумать, что ты настолько бесстыдный, что позволяешь себе такое в моём дворце, да ещё и в моё отсутствие. Сволочь. В ответ — короткий смешок, ленивый, как движение медленной реки, но острый, как удар кинжала по нервам. За ним последовал томный и преувеличенный вздох, который, казалось, должен был подчеркнуть всю грань его «печали». — Мерзавец. — Как скажешь. Но тебе же нравится, признай, — Му Цин будто мурлычет каждое слово, наслаждаясь реакцией. — Стоять там и слушать меня, слышать мои стоны… — и, в подтверждение своих слов, он издаёт новый стон, пропитанный чувственностью, от которой у Фэн Синя сжимается всё внутри. — Как думаешь, мы могли бы попробовать в зале для собраний дворца Сяньлэ? Это было бы… захватывающе. Это последняя капля. Фэн Синь широким, стремительным шагом направляется к выходу. За спиной тут же, словно рой потревоженных ос, раздаются недовольные возгласы небожителей, их перешёптывания, полные осуждения и, возможно, любопытства. Но все эти звуки, казалось, тонули, перекрываемые насмешливым, лёгким, почти весёлым голосом Пэй Мина, который, несомненно, наслаждался этой сценой: — Видимо, Сюаньчжэню нужна помощь Генерала Наньяна. Фэн Синь почти вылетел из величественных ворот дворца Сяньлэ. Воздух снаружи, хотя и казался более холодным, не приносил никакого облегчения. Наоборот, он обжигал лёгкие, как ледяной огонь, отражая внутренний жар. Он шёл быстро, слишком быстро для божества, которому полагалось двигаться степенно и с присущим достоинством. Ноги сами несли его вперёд, а каблуки его сапог гулко отбивали яростный, нервный шаг по гладким каменным плитам мостовой. Наньян проклинал всё подряд — Небеса, богов, и, конечно же, Му Цина. Внизу живота пульсировал тугой, болезненный узел, который, с каждым шагом, казалось, сильнее сжимал внутренности. Сердце колотилось так яростно, так неистово, что его стук отдавался не только в груди, но и в висках, даже кончики пальцев покалывали. Под тяжелой тканью его мантии спина покрывалась липкой, пропитывающей одежду росой пота. Дыхание вырывалось рваными, судорожными толчками. Казалось, если он замедлится хоть на мельчайшую долю секунды, этот внутренний огонь разорвет его изнутри. Каждый новый муциновский смешок, каждая игривая, дразнящая нотка, подливала масла в этот адский костер, сжигая дотла последние остатки его самообладания. Дворцы других небожителей проносились мимо, один за другим, их величественные, но сейчас совершенно неважные очертания расплывались в глазах, сливаясь в смазанную, хаотичную череду колонн, резных крыш и мерцающих фонарей. Нет никакого смысла вспоминать, кому они принадлежат. — Ты серьёзно сбежал? — Му Цин рассмеялся. Фэн Синь уверен, что тот растягивает губы в самодовольной, победной ухмылке. — Недостойно божества, Генерал Наньян. Где же твоё самообладание, о котором ты так любишь рассуждать? — О каком самообладании ты вообще смеешь говорить, когда ты… когда ты творишь такое?! — выкрикнул Фэн Синь. Руки дрожат, когда он толкает врата своего дворца. Тяжелые, массивные створки с оглушительным грохотом, отзывающимся эхом по пустым коридорам, ударились о каменные стены. И он, не замедляя шага, словно одержимый, шел вперед — по залам, по анфиладам, по бесконечным коридорам. Фэн Синь своим тоном пугает собственных младших служащих, и те спешат убраться из восточной части дворца. Он сдирает с рук тяжелые золотые наручи, сбрасывает наплечники прямо на пол, не обращая внимания на глухой стук металла, на то, куда именно они падают. Добравшись до своих покоев, он с силой толкнул массивную дубовую дверь, и сделав шаг внутрь… он замер. Му Цин… Негодник. Развратник. Пошляк. Слова, даже самые грубые и оскорбительные, казались ничтожными, недостаточными, чтобы описать то, чем он предстал перед ним в этот момент. Сюаньчжэнь сидит на широкой кровати, совершенно обнаженный, только на плечах небрежно накинута глубокого темно-зеленого цвета мантия, расшитая по подолу тонкой золотой нитью, изображающей еловые ветви — его парадная мантия, принадлежащая Фэн Синю. Одна нога была нарочито закинута на другую, поза казалась до предела расслабленной. Одной рукой он опирался на резной край кровати и смотрел прямо в глаза Фэн Синю — открыто, с вызовом, с откровенным, сладострастным удовольствием, которое изгибало каждую черту его утонченного лица. Не отрывая взгляда, Му Цин берёт со стоящего на столике блюда вишню, подносит её к своим губам, и медленно, с наслаждением раздавливает ее между пальцами, аккуратно вытаскивая крошечную косточку. И только затем, с легким, едва уловимым движением, отправляет спелую мякоть в рот. Фэн Синь следит за алой каплей сока, что медленно скатывалась по гладкой коже пальцев Му Цина, стекала к тонкому запястью, а потом была так же неторопливо слизнута языком — будто тот знал заранее, что этот простой жест сведет Фэн Синя с ума. И он проклинал свое острое зрение лучника, которое позволяло ему видеть каждую мельчайшую деталь. — Так и будешь стоять в проходе и впускать в комнату холодный воздух? — Му Цин прищурился и снова потянулся к блюду с вишнями. Фэн Синь, с глухим выдохом, отпускающим сдерживаемое напряжение, переступает порог, мягко прикрыв за собой дверь. Его шаги, казалось, отзывались эхом в тишине комнаты, пока он, преодолев всего несколько шагов, не оказался у самого края манящей кровати. Воздух был плотным, насыщенным, и вблизи аромат сочной вишни, терпкой и сладкой, смешивался с тонким, манящим запахом жасминового масла. Это сочетание было густым, почти осязаемым, дурманящим. — Что ты вообще, чёрт возьми, устроил? — голос Фэн Синя предательски дрогнул, но он пытался удержать его в жёстких рамках. — Ещё и в моей мантии, в моей постели… У тебя есть хоть капля совести? Му Цин медленно откинулся назад, удобно устраиваясь на изогнутой спинке кровати. Его пальцы лениво коснулись губ, и он с наслаждением слизал алую каплю сока, скатившуюся по коже. — Совесть? — он насмешливо выгнул бровь, не отводя взгляда. В его глазах, тёмных, как безлунная ночь, горел насмешливый огонь. — Она никогда не согревала меня так, как твой взгляд сейчас. Фэн Синь шагнул вперёд, сапоги тяжело стукнули о пол. Его кулаки побелели от напряжения. — Ты нарочно… — слова сорвались резким, глухим рычанием. — Ты просто хочешь довести меня. Му Цин чуть подался вперёд, золотистый свет ламп подчеркнул его обнажённые ключицы и плавные линии тела. Уголки губ тронула самодовольная улыбка. — Конечно, — протянул он мягко. — Разве не этого ты жаждешь? Чтобы я довёл тебя до предела. Чтобы ты забыл обо всём, кроме меня? — У тебя получилось. — Что ж, я рад, — его улыбка смягчилась, став почти невинной. Но голос, обволакивающий, ядовито-сладкий, резал слух, как яд, поданный в золотой чаше. — Хочешь вишенку? Очень вкусная. Му Цин медленно облизнул свои тонкие губы, и с легкой, почти невесомой небрежностью, прижал к собственному бедру ягоду. Кожица лопнула с едва слышным треском, и сок брызнул, оставляя яркие, вишнёвые разводы на гладкой коже. — Упс, — выдохнул Му Цин и позволил соку стечь ниже. Его пальцы повели дорожку вверх по телу, обводя контуры живота, но с дразнящей осторожностью обходя центр, будто предвкушая. — Похоже, тебе придётся слизать. Фэн Синь поддался вперёд. Его ладонь мягко, но властно сомкнулась на запястье Му Цина, и он поднёс его руку к лицу. Губы коснулись чужих пальцев. Сладость вишни, лёгкая горечь косточки, тепло кожи — всё смешалось в пьянящий вкус. Язык скользнул по кончикам пальцев, слизывая сок. Му Цин выдохнул, едва слышно, но этот звук подхлестнул сильнее всяких слов. В следующее мгновение терпение лопнуло. Фэн Синь резко, но с отточенной силой, толкнул его на широкую постель и накрыл своим телом. Шёлк простыней холодом встретил горячую кожу. И сразу же — поцелуй, обжигающий, властный, лишённый раздумий. Му Цин довольно улыбнулся, отвечая. Поцелуй углубился. Пальцы Фэн Синя скользнули по бокам, и тело под ним дрогнуло, словно натянутая струна. Каждое движение отзывалось вспышкой жара, накатывающей на него волнами. Воздух между прерывистыми поцелуями был густым и горячим, кружил голову. Вкус вишни, терпко-сладкий, всё ещё оставался на языке, смешиваясь с головокружительным теплом Му Цина. — А теперь, слижи то, что ниже. Эти слова, произнесенные с такой неприкрытой властью, заставили голову Фэн Синя кружиться сильнее, чем от самого крепкого вина. — Мне что-то полагается за это? — спросил Фэн Синь, задерживая взгляд на бледном, подтянутом теле, что лежало под ним. Его глаза медленно скользнули вниз, останавливаясь на ярких, бордовых разводах. Наньян медленно, с видимым усилием, отстранился. Пальцы, ловко и быстро, развязали пояс, позволяя своим верхним одеждам упасть на пол с мягким, шелестящим звуком. Наклонившись, он осторожно, почти невесомо, скользнул губами по манящему следу, оставленному соком, и, подняв глаза, встретился взглядом с Му Цином, выжидая. Му Цин затаил дыхание, и это стало самым красноречивым ответом. — Мы что-то придумаем, — произнес он, но голос оборвался на полуслове. Тихий стон сорвался с его губ, когда Фэн Синь, поддавшись неодолимому влечению, коснулся языком оставленных капель. В глазах Му Цина, смотрящих сверху, плещется игривая искра, в которой смешались вызов и азарт. Фэн Синь не может сдержать улыбку. Его пальцы, осторожно и нежно, обводят контуры бардовых разводов, боясь нарушить совершенство. А затем язык продолжает своё путешествие, медленно собирая сладость вишни, впитывая её вместе с глубоким теплом кожи Му Цина. — Не останавливайся, — шепчет он, и в этом шёпоте нет ни грана приказа, лишь самая искренняя, самая отчаянная мольба. Фэн Синь повинуется. Ритм его движений становится быстрее, настойчивее. Он целует, жадно собирая каждую каплю. Наконец, он медленно отрывается, проводит ладонями по гладкому животу Му Цина, задерживаясь на линии его талии, вырисовывая на коже невидимые узоры. Губы не оставляют без внимания ни единого дюйма, скользя вверх, пока их дыхание не смешивается, становясь одним целым. — Теперь моя очередь, — мягко отзывается Му Цин. Он меняет их положение с такой непринуждённой грацией, словно это единственно верный исход и садится сверху. Его губы находят мягкую кожу шеи Фэна, оставляя влажный, горячий след, и тут же зубы, нежно, но ощутимо, цепляют её. Фэн Синь закрывает глаза, впитывая каждое прикосновение, каждое ласковое терзание. Он сильнее сжимает бёдра Му Цина. Внутри него всё кипит, кровь гонит по жилам раскалённый огонь. Он чувствует учащённый стук сердца Му Цина, что в точности отражает собственное, бешено колотящееся. Воздух, густой и напоенный предвкушением, сгущался в груди, вырываясь едва слышным вздохом, когда Сюаньчжээнь медленно проводит языком по кадыку. Это движение было едва заметным, но заряженным такой волнующей интимностью, что Фэн Синь невольно откинул голову назад. Но Му Цин отстранился и поднялся, выравнивая свое лицо с лицом Фэн Синя. — Мне кажется, или на тебе всё ещё слишком много одежды? — этот шепот, словно горячий ветерок, обжег самые чувствительные точки губ Фэн Синя. Его руки, прежде чем Фэн Синь успел что-либо осознать, уже неумолимо тянулись к завязкам удерживающим ткань. Пальцы, удивительно ловкие и уверенные, действовали без малейшей суеты, освобождая петли с такой грацией, которая говорила о многом. Фэн Синь, поддавшись этому внезапному натиску, резко приподнялся. Одним, отточенным движением, он стянул с себя рубашку, затем, следуя за ней, легко стянул штаны с обувью, бросая их куда-то на пол. Он остался обнаженным, его тело, сильное и мускулистое, излучало уверенность, и он поймал на себе взгляд Му Цина. Тот не отводил своих глаз, лишь облизнул губы. Это движение было совершенно бесстыдным. Му Цин склонился ближе, и их губы снова соприкоснулись. Робко, осторожно, словно они пробовали на вкус друг друга впервые. Но через мгновение поцелуй стал глубже, более требовательным. Язык Му Цина медленно исследовал, играючи дразнил, его пальцы скользили вниз, по широким плечам, по рельефу груди, проверяя скрытую под упругими мышцами силу. Он слегка отстранился, и в уголках его губ мелькнула довольная улыбка. — Так лучше, — почти беззвучный шепот, едва ли достигающий слуха, но эхом отзывающийся в душе Фэн Синя. И снова Му Цин наклонился, но на этот раз ниже, его губы нашли нежную, тонкую ключицу. Он мягко, будто целуя драгоценное сокровище, коснулся ее, оставив там метку. Фэн Синь не смог сдержать глухого выдоха. Он тянулся навстречу каждому движению, как к давно обещанному, всепоглощающему огню. Му Цин скользил ниже, его губы и язык, словно прикосновение шелка, очерчивали путь вдоль груди Фэн Синя. Он задерживался на каждом изгибе, намеренно продлевая мучительное наслаждение, и только после этого, неторопливо, поднял взгляд. Их глаза снова встретились — и в этой безмолвной встрече не было сказано ни единого слова, но все было ясно. И о Небеса, как же сильно Фэн Синь был в него влюблен. Это чувство, такое острое и всеобъемлющее, что пронзало его до самой глубины души. Фэн Синю казалось, что весь мир вокруг, со всеми его заботами и реальностью, растворяется, исчезает без следа. Существовал лишь Му Цин — его дыхание, влажное и горячее, его вес, который ощущался на коленях, губы, которые обжигали каждый участок кожи, к которому они прикасались. Му Цин слегка склонил голову, и волосы коснулись груди Фэн Синя. Каждый волосок, невесомый и прохладный, скользнул по обнажённой коже, пробуждая новую волну трепетных ощущений. Му Цин потянулся рукой за голову Наньяна, нащупывая среди подушек небольшой пузырёк с прозрачным маслом. Он поднёс его к губам, едва заметно облизнул их, ощущая их собственную, усиливающуюся влажность, и наклонился ещё ближе. — Я уже растянут, так что… — шепчет Му Цин, его голос звучит низко и бархатисто, словно он произносит тайное заклинание. Его губы, влажные и манящие, едва касаются губ Фэн Синя, и кончик языка скользит по ним. — Может, попробуешь закончить предложения? — хрипло выдыхает Фэн Синь, его голос срывается от накопившегося напряжения. Он не отводит взгляда, позволяя взгляду Му Цина поглотить себя. — Нет, — усмехается Му Цин. Его рука скользит от напряжённой линии шеи, где пульсирует кровь, по гладкой поверхности груди, исследуя её рельеф, затем вниз, по изгибам торса, задерживаясь на каждом, даже самом незначительном, очертании. Кончики пальцев, лёгкие, как прикосновение пера, касаются возбуждённого члена Фэн Синя. Медленно, словно изучая произведение искусства, он обводит всю его длину, вызывая у Фэн Синя судорожный, низкий стон. Му Цин играет на грани, внимательно наблюдая за каждой реакцией, каждым изменением на лице Фэн Синя, каждой новой волной удовольствия, охватывающей его. С лёгким щелчком, он открывает пузырёк, и тонкая струйка масла, пахнущего жасмином, выливается на его ладонь, и, блестя под тусклым светом. Фэн Синь жадно следит за каждым движением Му Цина, не в силах оторвать от него взгляд, даже если бы очень захотел. Му Цин, выпрямляясь, завел руку за спину, и с едва уловимой ухмылкой, вновь коснулся его члена. Его пальцы, то смазывали, то нежно поглаживали, то дразняще, с легким давлением, описывали контуры, прежде чем Му Цин, направляя головку, начал медленно, мучительно плавно опускаться. Фэн Синь запрокинул голову назад, обнажая шею, и из его горла вырвался сдавленный стон удовольствия. Но Му Цин не спешил даровать ему полного облегчения. Его движения были выверены до миллиметра, слишком медленными, умышленно растягивая каждое мгновение до предела. — Ты… ты просто издеваешься… — с трудом выдохнул Фэн Синь, и в следующую секунду его бедра резко дернулись вверх, встречая Му Цина, входя полностью. Удивленный, прерывистый вздох сорвался с губ Му Цина, заставив его замереть на мгновение. — Тебе бы немного, совсем немного терпения, — проворчал он, но тут же, поддавшись собственному желанию, приподнялся и опустился полностью, задавая свой, уже более напористый, но все еще контролируемый ритм. Му Цин в этот момент выглядел поистине ослепительно. Капли пота, словно жемчужины, выступали на его бледной коже, блестели, скатываясь вниз по изгибам тела, исчезая в жарком мареве, исходящем от него. Длинные, угольно-черные волосы, водопадом струились по его плечам, липли к влажному лбу. Нежный румянец разлился по скулам, придавая его лицу хрупкую, почти уязвимую красоту, которая ранила Фэн Синя до глубины души. Фэн Синь был пьян этим зрелищем, чувствуя себя единственным, кому суждено увидеть Му Цина таким — таким откровенным, таким беззащитно настоящим. Внутри него бушевало неуправляемое пламя. Ему было катастрофически мало этих медленных движений, которые лишь подстегивали его. Хотелось большего. Гораздо большего. Хотелось быстрее, глубже, сломать этот контроль, раствориться в этом моменте. — К черту терпение, — сорвалось с его губ. Резкий вдох, и Фэн Синь одним движением меняет их положение. Его силуэт нависает над Му Цином, заслоняя собой свет. Идеальная линия их тел соприкасается в каждом естественном изгибе, дыхание сливается в единый, учащенный ритм. Ладони, исследуя, скользят по телу, направляясь к самым чувствительным точкам, находят соски, и сжимают их между большим и указательным пальцами, с наслаждением наблюдая, как глаза Му Цина закатываются вверх, а из груди вырывается удовлетворённый вздох. Под напором настойчивых, но ласковых прикосновений Фэн Синь чувствует, как Му Цин тает под его руками. Мышцы под ладонями дрожат, сначала неохотно, а затем становятся мягче, податливее, уступая его силе. Это лишь усиливает его собственное желание, подпитывая его. Пальцы, движимые мучительной неспешностью, начинают очерчивать линию ребер и скользят ниже, к плоскому животу, оставляя за собой горячую, почти обжигающую дорожку, которая кажется, пульсирует вместе с его собственным сердцем. Му Цин стонет, голос почти сорвался в болезненный, но наполненный наслаждением всхлип. Его руки, охваченные неведомой дрожью, зарываются в густые волосы Фэн Синя, натягивая тугой пучок. Шелк ленты, сдерживающей его, шуршит, не выдерживая напора, и тяжелые, темные пряди свободно рассыпаются по пальцам Му Цина. Он сжимает их у самого основания, резко, властно, как будто этим отчаянным движением пытается удержать остатки контроля над ситуацией, над собой, хотя сам уже давно утопает в этой всепоглощающей жаре и слабости. — Быстрее… — голос Му Цина едва слышен, проникает через пересохшее горло словно вынужденная, неотложная просьба. — А как же терпение? — с лукавой, дразнящей усмешкой ответил Фэн Синь. В тот же миг он резко вошел глубже, заставляя тело Му Цина инстинктивно выгнуться в ответ, подаваясь навстречу. Но, будто нарочно мучая, остановился, задержавшись в этом положении, наслаждаясь каждым мгновением. — К чёрту терпение, — хрипло выдохнул Му Цин, повторяя его собственные слова, но уже с полной самоотдачей. Он жадно потянулся к его губам, захватил их в плен поцелуем, в котором смешались отчаяние, требование и абсолютная, всепоглощающая жадность. Губы Му Цина обжигающе горячие, влажные, неистово требовательные, просили большего. Фэн Синь ответил с тем же бушующим жаром, небрежно сжав его талию, втягивая в себя, не оставляя даже мельчайшего зазора для воздуха. Его толчки становились всё более стремительными, порывистыми, словно терпение, до этого держащее их на грани, окончательно покинуло обоих, уступив место слепой, всепоглощающей страсти. Му Цин отчаянно задыхался, пальцы его цеплялись за густые волосы на затылке, но хватка уже предательски ослабевала — силы быстро покидали его, уступая место оглушающей, опьяняющей волне удовольствия, которая захлестывала его сознание, стирая все мысли. Он с трудом оторвался от его губ, чувствуя, как легкие горят от нехватки кислорода, и прижал лоб к горячему, напряженному плечу Фэн Синя, обжигая кожу своим горячим дыханием. — Ещё… — прозвучало почти неслышно, едва различимым шепотом, но в нем была та же неистребимая, властная требовательность, не терпящая возражений. Фэн Синь, чувствуя, как его собственное сердце колотится в бешеном ритме, отбивая удары о ребра, подчинился. Он двинулся снова, жестко, глубоко, без колебаний, и на этот раз уже не останавливался, полностью отдавшись во власть необузданного желания. Му Цин невольно вскрикнул, губы его дрогнули, но преждевременно, и звук мгновенно растворился между новыми поцелуями, которые теперь были горячими, бессвязными — не для слов, а для того, чтобы удержать его от окончательного срыва, чтобы не позволить крику вырваться наружу, заглушая все остальные ощущения. Фэн Синь двигался быстрее, становился всё более рваным. Каждый толчок отзывался в теле Му Цина новой, мощной волной жара, пронзавшей его насквозь. Его спина непроизвольно выгибалась дугой, пальцы то вцеплялись с отчаянием в плечи Фэн Синя, оставляя на нежной коже красные, болезненные следы, то снова зарывались в волосы, пытаясь хоть за что-то удержаться в этом водовороте ощущений. Воздух между ними стал невыносимо вязким, густым, насыщенным, пропитанным сладким, терпким запахом кожи и пота, вишни, жасмина, горячим дыханием и нетерпеливыми, жадными поцелуями. Му Цин не пытался больше скрывать ни стонов, ни криков — каждый звук, вырывающийся из глубины его существа, был оглушительным, откровенным признанием в том, что он окончательно потерял контроль. — Как же я тебя люблю, мой Яшмовый Генерал. Му Цин ответил только судорожным, тихим всхлипом, прижимаясь к нему ещё теснее, ища спасения в его объятиях. Его тело дрожало, сотрясаясь в руках Фэн Синя, и в какой-то миг ожидание, нарастающее с каждой секундой, стало невыносимым. Наслаждения, ослепительное и всепоглощающее, захлестнуло Му Цина, пронзив его тело от кончиков пальцев до самой души, лишив дыхания и голоса. Он почти закричал, но звук разорвался, утонул в новом поцелуе. Фэн Синь следовал за ним, сдавленно мыча от напряжения, от невероятного, всепоглощающего удовольствия, и, когда накатившая волна накрыла и его, он прижал Му Цина так крепко, будто боялся, что тот исчезнет, если ослабит свою хватку, словно пытался удержать его в этой реальности. — И я тебя… — сорвавшимся голосом, произнёс Му Цин. — И я тебя люблю, Генерал Большой… — Не смей этого произносить, паршивец, — резко перебил его Фэн Синь. Му Цин лишь едва заметно наклонил голову, и его губы тронула тонкая, едва уловимая, насмешливая улыбка. — От чего же ты так смущаешься, мой дорогой генерал? — прошептал он, его голос стал ещё тише, интимнее. — Думаешь, я не чувствую? Это ведь не пустые слухи, не выдумка… не преувеличение. Он хрипло засмеялся. Не давая Фэн Синю ни единого шанса возразить, Му Цин коснулся своими губами уголка губ Фэн Синя. Поцелуй был мимолётным, но от него по телу пробежала дрожь, оставляя после себя след нежности и предвкушения. Через мгновение Му Цин отстранился, и движение стали ленивыми, почти вызывающе небрежными, наполненными той особенной грацией, которая всегда завораживала Фэн Синя. Он скользнул вниз, его тело медленно отстранилось от тела возлюбленного, освобождаясь с той же плавностью, с какой он начинал. Заворожённый, Фэн Синь не мог отвести взгляда, следя за тем, как Му Цин накидывает на плечи его тёмно-зелёную мантию, которая несомненно была ему к лицу. Ткань, ложилась на его стройную, точёную фигуру, подчёркивая хрупкость его черт, но одновременно и непоколебимую, внутреннюю силу, скрытую в каждом движении. Му Цин поднялся, поправив широкие полы одежды, и протянул руку Фэн Синю, заставив его тоже подняться с постели. — Пошли искупаемся, — сказал Му Цин, и на его губах расцвела та самая дразнящая улыбка, от которой у Фэн Синя тревожно кольнуло где-то под самыми рёбрами. — Будешь вылизывать там, где наследил.

***

Фэн Синь ощутил, как его терпение трещит по швам. Мингуан, похоже, окончательно потерял совесть. Одного того, что тот собирал всех с самого утра, хватало, чтобы довести его до белого каления. И плевать, что боги, в отличие от смертных, не нуждаются в сне и отдыхе. Это не давало ему права морочить голову по пустякам. Фэн Синь едва держался на ногах: он выложился так, что чувствовал себя выжатым досуха… трижды вчера вечером и ещё один раз сегодня утром. Его мышцы ныли, а веки казались тяжёлыми, как свинцовые гири. И вот — новое собрание. Причём не ради чего-то важного, а ради дурацкого фонтана на главной улице! Настоящая наглость. Фэн Синю было всё равно, сколько добродетелей придётся потратить. Хоть вдвое больше — лишь бы дали покой и позволили ещё немного поваляться рядом с Му Цином, ощущая его тепло. Пусть будет фонтан, цветы, мост, пруд, хоть сад с павлинами — только бы его оставили в покое Наконец, это бессмысленное действо подошло к концу. Фэн Синь уже собирался покинуть дворец Сяньлэ и вернуться в свои покои, чтобы наконец-то погрузиться в заслуженный отдых, когда в зале появился Се Лянь. Принц остановился на пороге, слегка замявшись. Он почесал затылок, издавая тихий, чуть смущённый звук, и с неловкостью окинул взглядом пустеющий зал. Фэн Синь был уверен: причиной опоздания был Хуа Чэн. Его Высочество подошёл к нему с той самой привычной, умиротворяющей мягкой улыбкой, но внимание Фэн Синя было полностью захвачено тихим, но отчётливым звуком шагов, доносящимся позади. — О, Фэн Синь, у тебя новая причёска? — искренне удивился Се Лянь. — Я, кажется, никогда не видел тебя с распущенными волосами. Фэн Синь, не оборачиваясь, лишь скосил взгляд назад, в сторону Пэй Мина, который, казалось, наблюдал за ними с любопытством, и сухо, почти безэмоционально ответил: — Спешил на собрание. Думал, будет что-то действительно важное. Слова, обращённые Пэй Мину, прозвучали с явной, отравленной сладостью сарказма, но были совершенно проигнорированы. — А где же наш дорогой Сюаньчжэнь? — поинтересовался Мингуан, оглядывая присутствующих. Его взгляд скользнул по залу. — Что-то не заметил его в общей суете. Нашёл себе дела поважнее? Фэн Синь почувствовал, как напряжение стягивает мышцы. Желание закатить глаза было почти непреодолимым. Он с трудом удержался, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица. — Вынужден залечивать ранение, полученное вчера на задании, — не задумываясь, соврал он, подбирая первые пришедшие в голову слова. Не мог же он признаться, что Бог Войны Юго-Запада в настоящий момент лежит в его собственной постели, причём с руками, надёжно связанными шёлковой лентой, той самой, что обычно держала густые пряди волос Фэн Синя. — Ах, вот как! — всплеснул руками Се Лянь, и в его глазах вспыхнула искренняя, неподдельная печаль. — Это так печально. Нам непременно стоит его навестить, поддержать. От этих слов Фэн Синя кольнуло острым лезвием вины. Врать Его Высочеству казалось ему сродни самому настоящему святотатству, мерзкому поступку, который не останется безнаказанным. — Не стоит беспокоиться, Ваше Высочество, — вкрадчиво, с приторной любезностью, вставил Пэй Мин. — Уверен, любящий супруг Сюаньчжэня прекрасно позаботится и о нём самом, и о его ранах. — Супруг? — Се Лянь моргнул, совершенно сбитый с толку, и в его глазах промелькнуло замешательство, подобное растерянности ребёнка. — Я что-то упустил? Фэн Синь моментально залился краской. Было ли это от смущения, от жгучей злости, или от всего сразу — он и сам не мог точно сказать. Он метнул в Пэй Мина взгляд, настолько полный ярости и негодования, что в идеале он должен был бы испепелить его на месте. — Не слушайте его, Ваше Высочество, — резко сказал он. — Это всего лишь его глупые, совершенно неуместные шутки! Поверьте, Му Цин всё равно не позволит увидеть себя в таком состоянии. — И то верно, — с лёгкой, едва уловимой грустью, согласился Се Лянь, словно принимая слова Фэн Синя как истину. — Но ты же навестишь его, верно? Му Цин наверняка впустит тебя. — Конечно… да, — пробормотал Фэн Синь, ощущая себя полным идиотом. — Прекрасно, — раздался за спиной спокойный, но пронзительный голос Линвэнь. — В таком случае вы и передадите от меня Совершенному Владыке Сюаньчжэню, что подобные приватные беседы, используя духовную сеть, не стоит вести. Особенно такие… интимные. Она смерила его тяжёлым, осуждающим взглядом, в котором читалось явное неодобрение, и, не говоря больше ни слова, покинула зал. Её уход оставил после себя лишь ощущение холодного и непреклонного приговора. В воздухе повисло осязаемое напряжение, и лишь Пэй Мин продолжал улыбаться, будто происходящее откровенно забавляло его. — О чём это она говорила? — с искренним, почти детским недоумением, спросил Се Лянь.