Больница секретов

***

Тишина в собственной голове стала для Лололошки чуждой и пугающей. Она была не покоем, а зияющей пустотой, в которой тонули обрывки мыслей, недавние воспоминания, смысл простых действий. Он мог стоять посреди комнаты, держа в руке кружку, и с ужасом осознавать, что абсолютно не помнит, зачем он сюда пришел. Не помнил, хотел ли чая, или просто шел мыть посуду. Это было не просто забывчивость. Это было ощущение, будто кто-то аккуратно, по кусочкам, выдергивает нити из полотна его сознания, оставляя дыры, провалы в самой ткани реальности. К этому добавились изматывающая бессонница, за которой следовали дни, похожие на размытое пятно, и мигрени, вжимающие виски в череп тисками из раскаленного свинца. Совет старой знакомой о частной клинике «СекАТ-43» прозвучал как спасательный круг. «Недорого, чисто, хорошие врачи» — слова звенели в ушах заманчивым обещанием порядка, который он так отчаянно пытался найти в хаосе собственного разума. Мысль, что в одиночестве своей квартиры он может однажды забыть, как дышать, или не проснуться, стала последней каплей. Вечер в четверг выдался серым и влажным. Стеклянные двери клиники «СекАТ-43» бесшумно раздвинулись, впуская его в стерильный, прохладный воздух, пахнущий антисептиком с легкой, едва уловимой ноткой чего-то цветочного, почти приторного. Регистратура — белый глянцевый стол, женщина с безразличным, профессионально-отстраненным лицом. Процедура заняла минуты: имя, фамилия, адрес. Бумаги, подписанные размашистым, уставшим почерком. Направление в кабинет 12. Коридоры были пустынны и неестественно чисты. Полы, вымощные светлой плиткой, не блестели, но сияли матовой, безупречной белизной. Стены — тот же белый цвет, прерываемый лишь одинаковыми дверями с номерками и скупыми настенными светильниками. Ни пылинки, ни соринки. Ничего лишнего. Эта идеальная, почти абстрактная чистота не успокаивала, а настораживала. Она была слишком безупречной, чтобы быть реальной. Кабинет №12. Очередь — всего три человека — двигалась с пугающей быстротой. Каждый входил и выходил ровно через семь-десять минут, их лица были задумчивы, но спокойны. Ни паники, ни боли. И вот последняя дверь закрылась, и настала его очередь. Войдя, Лололошка замер на пороге. Он ожидал увидеть пожилого, седовласого профессора, а не… его. Мужчина за столом был молод, не старше двадцати пяти. Каштановые волосы аккуратно зачесаны, белый халат идеально сидел на широких плечах. Но больше всего поражали глаза — яркие, почти горящие, пронзительного апельсинового цвета, как два кусочка закатного солнца. Они не отражали свет, а, казалось, генерировали его изнутри. – Проходите, садитесь, – голос врача был низким, бархатистым, в нем не было ни казенной сухости, ни нарочитого сочувствия. Он был просто… спокоен. Гипнотически спокоен. Лололошка молча опустился в кресло напротив стола. – Я доктор Джон Харрис, – представился мужчина, и его губы тронула легкая, едва заметная улыбка, не достигающая тех странных глаз. – Расскажите, что вас беспокоит. Не торопитесь. И Лололошка начал говорить. Сначала сбивчиво, путаясь, затем, достав свою потрепанную записную книжку, перешел на зачитывание. Стресс. Тревога. Провалы в памяти. Бессонные ночи. Головная боль, становящаяся невыносимой. Названия таблеток — мелких, белых, синих — которые перестали помогать. Джон слушал, не перебивая. Его оранжевые глаза были прикованы к Ло, и тому казалось, что врач не просто слышит слова, а сканирует его, впитывает каждую деталь, каждый скрытый под текстом оттенок страха. Пальцы Джона с длинными, утонченными фалангами время от времени делали пометки в толстой папке, и скрип пера по бумаге был единственным звуком, нарушающим тишину кабинета. Когда Лололошка замолчал, иссякнув, доктор отложил ручку. –Симптоматика, безусловно, тревожная, – произнес он, и его голос обволакивал, как теплая вода. – Но не уникальная. Вы правы: стресс, накопленная усталость, нарушение циклов сна и бодрствования. Препараты, которые вы принимали… да, они из списка тех, что при длительном применении могут давать подобные когнитивные побочные эффекты. Особенно на фоне общего ослабления организма. Он сделал паузу, давая словам улечься. Лололошка почувствовал, как камень беспокойства, давивший на грудь все эти недели, чуть сдвинулся, позволив сделать первый за сегодня полный вдох. – Это… излечимо? – голос Ло прозвучал хрипло, по-детски неуверенно. Улыбка доктора стала чуть шире, теплее. – Безусловно. Ничего критичного. Но организму и психике нужна перезагрузка. Полная. В условиях изоляции от внешних раздражителей. Наш стационар идеально для этого подходит. Несколько недель под наблюдением, правильная терапия, режим — и вы почувствуете себя новым человеком. Он говорил так убедительно, так уверенно, что любое сомнение казалось кощунством. – Что мне нужно сделать? – просто спросил Лололошка. – Формальности, – мягко ответил Джон, доставая из папки бланк. – Просто подтвердите ваши данные здесь. А завтра, с вещами, сможете заселиться. Белье меняется регулярно, питание сбалансированное. Из личного — берите самое необходимое. Одежду сменную, средства гигиены. Тапочки выдадим мы. Лололошка взял очередную ручку. Её металл был холодным. Он поставил подпись, чувствуя, как совершает не просто бюрократическое действие, а переступает некий порог. – До завтра, Лололошка, – голос Джона прозвучал как напутствие. – Вы сделали правильный выбор.

***

На следующий день, сжимая ручку скромного чемодана, он снова стоял у кабинета №12. На сей раз без очереди. Он постучал и вошел. Джон уже ждал его. Он был все так же безупречен в своем халате. – Прекрасно. Вы пришли. Давайте ваши документы и направление. Несколько минут ушло на формальности. Затем Джон поднялся. – Пройдемте, я провожу вас в палату. Их шаги глухо отдавались в бесконечном белом коридоре. Доктор шел чуть впереди, его высокая, поджарая фигура казалась неестественно прямой. Лололошке вдруг показалось, что эти стены не просто поглощают звук, а внимательно слушают. Что сама эта идеальная чистота — лишь тонкая оболочка, скрывающая что-то невидимое, но присутствующее в каждом атоме воздуха. Палата 43 на третьем этаже оказалась такой же, как и все здесь: небольшая, но просторная, с белыми стенами, аккуратной койкой у стены, тумбочкой и небольшим шкафчиком. На подоконнике — никаких цветов, лишь идеально гладкая, серая поверхность. Чисто, стерильно, безлико. – Располагайтесь, – сказал Джон, оставаясь в дверном проеме. Его оранжевые глаза медленно скользнули по комнате, будто проверяя, все ли на своих местах, а затем снова уставились на Ло. – Я буду вашим лечащим врачом. Первой категории. То есть основным, кто будет вести вашу историю болезни и наблюдать за динамикой. Все вопросы — ко мне. Лололошка кивнул, чувствуя внезапную, иррациональную неловкость. Он отвлекся, начал раскладывать вещи в шкафчик: аккуратно сложенные футболки, штаны, носки. Записные книжки и дневник он положил в тумбочку, поближе. – Отлично, – голос Джона вернул его к реальности. Доктор все так же стоял в дверях, наблюдая. Его лицо было спокойным, но во взгляде читалось intense, почти хищное любопытство. – Я приду позже, с препаратами и ужином. Осваивайтесь. Он вышел, и дверь бесшумно закрылась за ним, не издав ни щелчка. Тишина, наступившая вслед за его уходом, была иной, чем та, что была в его квартире. Она не была пустой. Она была наполненной. Густой и внимательной. Лололошка медленно опустился на край койки. Прохладная поверхность покрывала холодила кожу даже через ткань штанов. Он был здесь. В безопасности. Под наблюдением. Правильные слова, правильные действия. Он повторил их про себя, как мантру. Но глубоко внутри, под слоем облегчения и усталости, шевелилось что-то холодное и настороженное. Что-то, что смотрело на него с той же пристальной интенсивностью, что и глаза доктора Харриса. Оранжевые, как два кусочка закатного солнца в этом белом, белом мире. Он остался один. Ждать. И тишина вокруг пульсировала, живая и чужая.