Белые перья

Прошло несколько дней. Дни эти текли, как медленный, сладкий сироп, каждый миг был наполнен новым ощущением близости. Гоголь, привыкший к своим углам, к съемным комнатам, где скрипели полы и за стеной плакали дети, вдруг окунулся в просторное, наполненное светом и покоем существование. Он занял небольшую комнату рядом с кабинетом Пушкина. Александр Сергеевич сам перенес туда его нехитрый скарб: засаленный портфель с рукописями, пару смен белья, любимые чернильницы. —Вот твой штаб, — объявил он, водружая на письменный стол стопку чистой бумаги. — Пиши. А я буду рядом. Буду шуметь, буду отвлекать, буду требовать кофе. Привыкай. И Гоголь привыкал. Привыкал к тому, что по утрам первым звуком был не скрип мышей за обоями, а громовый, жизнеутверждающий голос Пушкина, распевающего в соседней комнате что-то бессмысленное и веселое. Привыкал к тому, что за завтраком ему не нужно было ютиться в трактире, а можно было сидеть вот так, в мягком халате, и обсуждать с Александром Сергеевичем планы на день — не только творческие, но и бытовые, самые что ни на есть простые: куда съездить, кого принять, что почитать вечером. Однажды ночью Гоголь проснулся от кошмара. Ему приснилось, что его «Мертвые души» — не книга, а реальность, что он сам заперт в душном, пропахшем нафталином сундуке вместе с Плюшкиным, а со всех сторон наступает тина, и нет воздуха. Он вскрикнул и сел на кровати, весь в холодном поту, сердце колотилось, готовое вырваться из груди. Дверь в его комнату отворилась почти мгновенно. В проеме, освещенный светом свечи, стоял Пушкин, сонный, с взъерошенными волосами, но глаза его были ясны и полны тревоги. —Николай? Что случилось? Гоголь, не в силах вымолвить слово, только протянул к нему дрожащие руки. Пушкин был рядом в два шага. Он сел на край кровати, отбросил свечу в сторону и просто взял его в объятия, прижал к своей груди, качая, как ребенка. —Тихо, тихо, мой мальчик. Это сон. Всего лишь сон. Я здесь. Я с тобой. Он не спрашивал, что приснилось. Он просто был рядом. Говорил ему тихие, бессвязные слова утешения, гладил по волосам, по спине, пока дрожь не стала стихать, а дыхание не выровнялось. —Они… они почти достали меня, — прошептал, наконец, Гоголь, уткнувшись лицом в его шею. —Никто тебя не достанет, — твердо сказал Пушкин. — Пока я дышу, ни одна тварь, ни земная, ни потусторонняя, не посмеет к тебе прикоснуться. Это я тебе обещаю. Он уложил его обратно, но сам не ушел. Разделся и лег рядом, снаружи одеяла, всей своей мощью и теплом ограждая его от всего мира, от всех кошмаров. —Спи. Я буду стоять на страже твоих снов. Утром Гоголь проснулся от того, что по комнате уже разливался солнечный свет, а Пушкин, облокотившись на локоть, смотрел на него задумчивым, нежным взглядом. —Что? — смутился Гоголь. —Любуюсь, — просто сказал Пушкин. — Ты, когда спишь, совсем мальчик. Никакого Гоголя-мистификатора. Просто Коля. Он наклонился и поцеловал его в кончик носа. —А теперь вставай. Сегодня мы едем за город. Надо проветрить тебя от этих кошмаров. И меня — от городской спертости. Они уехали в Царское Село. Без слуг, без друзей. Шли подолгу молча по осенним аллеям, дышали горьковатым воздухом увядания, говорили о пустяках. Пушкин показывал ему свои любимые места, рассказывал истории из лицея. И Гоголь видел другого Пушкина — не того блестящего и язвительного гения, каким он был в столице, а человека простого, глубокого, связанного с этой землей. Вечером они возвращались обратно в коляске. Гоголь дремал, уставший от свежего воздуха, положив голову на плечо Пушкину. Тот не шевелился, боясь его потревожить, и только смотрел на проносящиеся мимо темные поля, на первый, хрупкий иней на них. Он чувствовал ответственность. Тяжелую, но сладкую. Он нашел не просто любовника, не просто друга. Он нашел хрупкий, редкий талант, который нужно было оберегать от всего мира и от него самого. И он был полон решимости сделать это. Когда они вернулись домой, Гоголь, еще не до конца проснувшийся, потянулся к нему, ища губы в полумраке прихожей. Поцелуй был сонным, медленным, соленым от дорожной пыли и бесконечно родным. — Спасибо, — прошептал Гоголь. —За что? — улыбнулся Пушкин, снимая с него плащ. —За все. За день. За ночь. За то, что ты есть. Они поднялись в кабинет. Пушкин сел в свое кресло, Гоголь устроился на ковре у его ног, положив голову ему на колени. Так они и сидели часами. Пушкин читал вслух только что присланные ему стихи, а Гоголь слушал, закрыв глаза, и его пальцы перебирали бахрому на халате Пушкина. Он был дома. Он был в безопасности. И впервые за долгие годы ему не хотелось никуда бежать. Морозное утро окутало Петербург хрустальным, звенящим покровом. Иней, словно серебряная пудра, лежал на ветвях деревьев, и каждый выдох превращался в маленькое облачко. В санях, запряженной резвой гнедой лошадкой, они сидели рядом, кутаясь в тяжелые медвежьи полости. Была договоренность — строгая и четкая. За пределами дома они — просто Александр Сергеевич Пушкин и его протеже, молодой писатель Гоголь. Никаких лишних взглядов, никаких случайных прикосновений. Пушкин правил лошадью, его лицо румянилось от мороза, глаза слезились на ветру и сияли озорным, мальчишеским блеском. —Ну что, Николай Васильевич, как находите столичную зиму? Не в пример нашим малороссийским вьюгам? — спросил он громко, нарочито официально, но украдкой подмигнул. Гоголь, зарывшись носом в воротник шубы, улыбнулся. —Сугробы, Александр Сергеевич, имперские. И мороз кусается с государственным размахом. Но хороши. Очень хороши. — Он посмотрел на сверкающие под солнцем крыши, на нарядную публику, катающуюся на коньках по замерзшим каналам. Город казался игрушечным, чистым и не таким давящим. Их миссия была проста и мужественна — купить новую, нарядную сбрую для лошади, старую на днях лопнула. Предлог был пустяковый, но для них он значил нечто большее — это была их первая совместная вылазка в свет, первое испытание их тайны. На Конюшенном дворе пахло кожей, овсом и здоровыми животными. Пушкин сразу окунулся в деловое обсуждение с приказчиком, щупая кожу, проверяя пряжки, громко и уверенно торгуясь. Гоголь стоял чуть поодаль, наблюдая за ним. Он видел, как преображался его Пушкин — солнечный, домашний, нежный — в этого уверенного, немного грубоватого барина, знающего толк в лошадях и умеющего настоять на своем. И это новое проявление любимого человека завораживало. Пока Пушкин занимался делом, Гоголь бродил по рядам, трогал уздечки, гладил бархатные попоны. Его внимание привлекла одна пара — неброская, из темной, но мягчайшей кожи, с простыми, но изящными медными пряжками. Она была не для парада, а для долгих, уединенных поездок. Для них. — Александр Сергеевич, — окликнул он робко, нарушая их договоренность о субординации. Пушкин обернулся,оторвавшись от разглядывания какого-то богатого, но безвкусного наборного ремня. —Взгляните-ка на эту. Пушкин подошел, взял в руки упряжь, потрогал кожу, кивнул одобрительно. —Дельно. Прочно. И для глаз не режет. Ты… — он спохватился и тут же исправился, — Вы правы, Николай Васильевич. Это куда практичнее. Приказчик, видя их согласие, засуетился. Пока он упаковывал покупку, они остались одни среди стеллажей с сбруей. Тишину нарушало только их дыхание и далекий ржот лошадей. — Выбираете с умом, — тихо, так, чтобы не услышал приказчик, сказал Пушкин, и в его глазах теплилась та самая, домашняя нежность. —Для нас же, — еще тише ответил Гоголь, и щеки его вспыхнули не от мороза. Они вышли на улицу, неся сверток с покупкой. Дело было сделано, но возвращаться домой так сразу не хотелось. Солнце стояло высоко, и день был слишком ярок и хорош. —А не пройтись ли нам, Николай Васильевич? — предложил Пушкин, привязывая лошадь у питейного заведения. — Освежим головы после конюшенного воздуха. Они пошли по набережной, гремя сапогами по мерзлому снегу. Сначала молча, наслаждаясь простором и морозной свежестью. Затем Пушкин начал рассказывать — о зимах в Михайловском, о том, как читал вслух няне свои стихи, о тишине, которая бывает только в заснеженном поле. Гоголь слушал, зачарованный. Он видел эти картины — молодого, ссыльного поэта, снег, падающий за окном, старушку Арину Родионовну… Его собственная тоска по дому, по Украине, вдруг отозвалась в этом рассказе, но уже не болью, а тихой, светлой грустью, которой можно было поделиться. — У меня тоже… — начал он неуверенно, — …зимы были другие. С ветром, который гудит в печной трубе, с запахом варева из тыквы и сушеных яблок. И все казалось таким прочным, нерушимым. А здесь… все немного зыбко. Пушкин остановился и посмотрел на него серьезно. —Ничто не зыбко, пока есть точка опоры, — сказал он твердо. — Дом. Человек. Память. Цепляйся за это, Коля. Как яблоня в твоем саду цепляется корнями за землю во время бури. Цепляйся за меня. Они стояли друг напротив друга у перил, смотря на замерзшую Неву. Мимо проходили люди, звенели бубенцы пролеток, но они их не слышали. Была только эта фраза, висящая в морозном воздухе между ними. Обещание. Клятва. Гоголь кивнул, не в силах вымолвить слова. Он боялся, что голос дрогнет и выдаст все, что творилось у него на душе — всю благодарность, всю преданность, всю любовь. Они пошли дальше, и плечи их иногда, совсем случайно, конечно, соприкасались сквозь толстые слои сукна и меха. И каждый раз от этого прикосновения по спине пробегали теплые искры. На обратном пути, уже в санях, Пушкин вдруг свернул с прямой дороги и остановился у небольшой, неказистой часовни. —Подожди тут, — сказал он и исчез внутри. Гоголь остался ждать, удивленный. Через несколько минут Пушкин вернулся с двумя горячими, дымящимися на морозе бубликами, только что купленными у сидевшей внутри старушки-свечницы. —На, греши руки, — он протянул один Гоголю. — Лучшее лекарство от стужи и тоски. Они ехали обратно, уплетая горячие, упругие бублики и смеясь над чем-то незначительным. Сбруя лежала между ними, как немой свидетель их маленькой общей тайны. Договор о строгости был нарушен десятки раз — взглядами, улыбками, тихими словами, сказанными у перил Невы. Домой они вернулись засветло, розовые от мороза, пахнущие зимним ветром и лошадьми. Переступая порог, они с облегчением сбросили с себя маски. Пушкин,повесив шубу, сразу обнял Гоголя за плечи и притянул к себе. —Выдержали? — спросил он, уткнувшись носом в его холодную щеку. —С трудом, — честно признался Гоголь, обнимая его в ответ. — Все время хотелось взять вас под руку. —В следующий раз возьмешь, — пообещал Пушкин. — Скажем, что я споткнулся о сугроб, и ты меня поддерживал. Они рассмеялись. Тайна перестала быть обузой. Она стала их игрой, их общим, веселым заговором против всего света. А за окном медленно сгущались зимние, синие сумерки, и в доме на Мойке зажигались огни — теплые, желтые, зовущие домой. Сумерки сгущались, окрашивая небо в густой синий цвет, и в доме на Мойке зажигались один за другим мягкие, желтые огни. Они стояли в прихожей, всё ещё в своих холодных шубах, но уже не спешили их снимать. Пространство между ними было наполнено тихим гулом только что пережитого дня — звоном бубенцов, скрипом полозьев, отголосками своих и чужих голосов. Пушкин первым нарушил это завороженное молчание. Он повернулся к Гоголю, и в его глазах, обычно таких стремительных и насмешливых, была теперь какая-то новая, невысказанная глубина. —Холодно? — спросил он тихо, совсем не так, как на улице, и его руки, тёплые даже сквозь рукавицы, поднялись к лицу Гоголя, прикоснулись к его обветренным, замёрзшим щекам. Тот лишь покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Он чувствовал, как от этого простого прикосновения по его телу разливается жар, согревая куда лучше любой печи. Он наклонился вперёд, их лбы соприкоснулись. Ледяные ресницы Гоголя коснулись кожи Пушкина. Они стояли так, дыша одним дыханием, слушая, как в доме окончательно стихает вечерняя суета. — Пойдём, — наконец прошептал Пушкин, и его голос звучал хрипло. — Пойдём греться. Они, наконец, скинули тяжёлые, пахнущие морозом шубы и в одних сюртуках, ещё холодные с улицы, прошли в кабинет. Пушкин щедро подбросил поленьев в камин, и через мгновение огонь весело запылал, отбрасывая на стены гигантские, пляшущие тени. Гоголь стоял посреди комнаты, всё ещё ощущая на себе движение саней, покачивание дороги. Он чувствовал себя одновременно опустошённым и переполненным до краёв. Пушкин подошёл к нему с двумя бокалами, в которых плескался тёмный, густой напиток. —Выпьем. За наш первый выход в свет. За нашу тайну. Они чокнулись. Напиток обжёг горло, разливаясь по телу благодатным теплом. Гоголь закрыл глаза, наслаждаясь этим ощущением — жар от огня снаружи, жар от вина внутри, и главное — жар от любящего взгляда, устремлённого на него. — Ты сегодня был прекрасен, — сказал Пушкин, отставляя бокал. — Когда ты говорил о том, что важно цепляться за память, за дом… Я смотрел на тебя и думал — вот он. Человек, который понимает самую суть. Не сюжеты, не слова — суть. Он приблизился, и теперь они стояли так близко, что Гоголь видел каждую чёрточку его лица в огненном отблеске камина — тень от длинных ресниц, твёрдую линию скулы, мягкий изгиб губ. —Александр… — начал Гоголь, но Пушкин мягко приложил палец к его губам. — Молчи. Ничего не говори. Просто чувствуй. Его руки легли на плечи Гоголя, медленно, почти ритуально скользнули вниз, снимая с него сюртук. Тот упал на пол бесшумным тёмным облаком. Затем Пушкин принялся за свой. Они остались в одних тонких рубашках, и ткань казалась ледяной после уличного холода. Пушкин взял его за руку и подвёл к самому огню. Жар был почти осязаемым. —Видишь? — прошептал он, обнимая Гоголя сзади и прижимаясь к его спине всем телом. — Вот так и мы. Снаружи — мороз, вьюга, весь этот шумный, холодный мир. А здесь… — он обнял его крепче, — здесь — наш очаг. Наше тепло. Наше государство. Гоголь откинул голову ему на плечо, позволив тому прислонить лицо к его шее. Он чувствовал, как медленно оттаивает не только его тело, но и душа. Та лёгкая дрожь одиночества, что всегда жила в нём, даже среди людей, — теперь её не было. Её вытеснила прочная, уверенная сила объятий Пушкина. Они опустились на мягкий ковёр перед камином, на тот самый, что был свидетелем их первой ночи. Огонь рисовал золотые узоры на их коже, сквозящей сквозь тонкую ткань рубах. Поцелуи были уже не столь стремительными, как в первый раз, но более осознанными, более нежными. Каждый из них был словно фраза в долгом, доверительном разговоре. Пушкин целовал его пальцы — те самые, что держали перо и выводили ужасных и прекрасных персонажей. —Они творят чудеса, — шептал он, касаясь губами каждого сустава. Он целовал его глаза, которые видели мир иначе, чем все остальные. —Они видят самую душу вещей. Позволь им иногда видеть только счастье. Он целовал его губы, которые обычно подрагивали от сарказма или сомнения, а теперь были мягкими и беззащитными. —Они рождают гениальные слова. Но самые главные слова — это молчание, которое мы делим. Гоголь плакал. Тихо, без рыданий. Слёзы катились по вискам и впитывались в ковёр. Это были слёзы облегчения. Он был понят. Принят. Вся его странность, вся его сложность — всё это было не только общением, но и любимо. Обожаемо. Он впервые почувствовал себя не одиноким странником в этом мире, а его неотъемлемой частью. Частью, которая нашла другую, родственную часть, и теперь они составляли одно целое. Они любили друг друга медленно, почти лениво, растягивая каждый миг, наслаждаясь теплом кожи, треском огня, тихими стонами и шёпотом. Временами они просто лежали, переплетённые вместе, и смотрели, как догорают поленья, превращаясь в горстку золотых углей. — Знаешь, о чём я думаю? — тихо спросил Гоголь, уже почти засыпая. —О чём? — голос Пушкина был сонным и глубоким. —О том, что я, кажется, перестал бояться зимы. Пушкин рассмеялся, и смех его, тихий и счастливый, был последним, что слышал Гоголь перед тем, как погрузиться в сон. —Это потому что у нас теперь есть общая сбруя. Чтобы уезжать далеко-далеко, куда захочется. За окном метель заметала следы их сегодняшних саней, укутывая город в белый, безмолвный кокон. Но в доме на Мойке было тепло и безопасно. Двое гениев, два сердца, нашедшие друг в друге вечный, непоколебимый очаг. И это было только начало их долгой, общей зимы.