Lovely Beast

***

      Уилл снова был в больнице. Всё ещё проходил свои миллион обследований. Некоторые требовали голодания или жужжащих аппаратов. А некоторые — появления Ганнибала, и его флирт с рентгенологом.         В этом же случае обследование требовало лежать совершенно неподвижно, пока кто-то яростно щелкает по монитору в течение тридцати минут.         Уилл выжил. Едва.       Чувствуя себя слегка полуконтрастным и, возможно, потерявшим часть души, он решил заскочить и найти своего мужа. Может, получить поцелуй. Может, угощение. А может, просто постоять рядом, как комнатное растение, нуждающееся в солнце и внимании.       — Доктор Лектер в отделении акушерства, — подсказала медсестра на стойке регистрации. — Второй этаж, западное крыло.         Он бродил по коридорам, поднимаясь выше и переходя из крыла в крыло. В воздухе стоял стерильный, свежий запах надежды и детских салфеток. Слева большое окно выходило в детскую — самую настоящую детскую. Ту самую, где в маленьких прозрачных кроватках ёрзают крошечные человечки, завернутые, как неудачные буррито.       Уилл замедлился.         Он особо не думал. Просто... смотрел. А потом это «смотрел» превратилось в улыбку. А улыбка — в пристальный взгляд. И вот он уже стоял в коридоре, весь погружённый в эмоции, засунув руки в карманы и склонив голову, словно раздумывая, не украсть ли себе поросёнка.       Один из малышей лежал, задрав ножки вверх, обдумывая жизненные решения. Другой плакал, раскрыв рот, как герой из «Маппетов». А один просто спал — румяный, неподвижный, с крепко засунутым в рот большим пальцем.       У Уилла что-то ёкнуло в сердце. Он проигнорировал это.       — Ты выглядишь подозрительно, — раздался за спиной низкий голос.       Уилл не вздрогнул, давно привык к тому, что его муж-хищник подкрадывается к нему незаметно. Он слегка откинулся назад, в тёплое прикосновение тела Ганнибала, руки которого обняли его за талию, а поцелуй приземлился прямо за ухом.       — Хочешь украсть одного? — прошептал Ганнибал, прижав лоб к виску Уилла.       Уилл закатил глаза и невольно улыбнулся.       — Нет, но ты так говоришь, будто это просто. Как будто можно просто взять что-то с полки и присвоить.       — Они довольно компактные, — пробормотал Ганнибал, скользнув губами по его щеке.       Мужчины стояли так несколько секунд, слегка покачиваясь, пока Ганнибал зарывался лицом в его волосы.       — Привет, — тихо сказал Уилл.       — Привет, — ответил Ганнибал, в голосе - сплошная нежность и самодовольство.       Уилл повернулся в его объятиях, руки скользнули по груди мужа.       — И что ты вообще здесь делал?       — Экстренная операция, — сказал Ганнибал, словно это было не так уж и серьёзно. — Неонатальный заворот кишечника. Ребёнку было три дня.       Уилл моргнул.       — Ты... оперировал трёхдневный кишечник?       — Да.       — Внутри новорождённого?       — Да.       — Своими собственными руками?       — Я вообще довольно часто пользуюсь своими руками, дорогой.       Уилл прищурился:       — Ладно, но как? Они же такие маленькие. Их раздавить ничего не стоит.       — Я не раздавил, — ответил Ганнибал с улыбкой.       Уилл смотрел на него дольше, чем собирался.       Его слова прозвучали глупо. Так, так глупо. Он почувствовал, как волна жара, густая и тёплая, поднимается от груди к ушам.       — Уилл? — в голосе Ганнибала послышалось веселье. — Ты в порядке?       Уилл откашлялся и отвернулся, неуклюже махнув рукой в сторону детской.       — Я... не знаю. Кажется, у меня какое-то расстройство.       Ганнибал наклонил голову.       — Ах да?         — Я как-то странно возбуждаюсь, когда вижу тебя с детьми. Что, конечно, звучит неправильно, но это явно не то, что я имею в виду. Но когда ты их спасаешь. Или говоришь тихим голосом. У меня, наверное... женские гормоны. Или что-то в этом роде. Боже, а что, если у меня овуляция?       Ганнибал тихо рассмеялся.       — В том, что тебя возбуждает нежность, нет ничего плохого, любовь моя.       — Нет, но когда я вижу, как ты прижимаешь к себе крошечного человечка, мне хочется кинуться на тебя и запереться в кладовке.       — Это можно устроить.       Уилл мягко подтолкнул его.       — Прекрати.       Они ещё немного задержались у детской: Уилл делал вид, что проявляет небрежный интерес, хотя на самом деле полностью уткнулся лицом в шею Ганнибала. В конце концов они снова поцеловались, тихо и тепло, пока где-то за стеклом чья-то жизнь только начиналась.       Уилл вздохнул, прижавшись к губам Ганнибала:       — Клянусь, если ты когда-нибудь вырастишь себе матку, чтобы переплюнуть меня...       — Я с гордостью выношу твоего ребёнка.

***

      Неспешная прогулка по парку стала их воскресной традицией, спокойная и размеренная. Запеканка величественно восседал в коляске, как маленький принц. Ганнибал шёл с идеальной осанкой и несмотря на идеально тёплую погоду в кожаных перчатках, а на Уилле была его обычная худи — та, что служила знаком, когда он не хотел, чтобы с ним разговаривали незнакомцы. Впрочем, это можно сказать о любой его худи.         Они почти не разговаривали, просто шли по парку. Запеканка время от времени вставал и прижимал лапки к передней части коляски закрытой сеткой, регулируя маршрут. А Уилл... ну, Уилл ни о чём конкретном не думал, пока мимо них не проехала двухместная коляска.       Близнецы. Двое сразу. Такие же шапочки, такие же щёки, такое же точно скучающее выражение лица. Мать выглядела так, будто вот-вот прыгнет в озеро. Отец явно был неудачным фокусником, который плохо жонглировал двумя бутылочками и упаковкой с соком. Близнецы смотрели прямо перед собой, что-то замышляя.       Уилл улыбнулся:       — Ох, боже, близнецы.       Ганнибал тихо кивнул в знак согласия.       — Они... странно гипнотизирующие, — продолжил Уилл, чуть вытянув шею, пока коляска проезжала мимо. — Бывало ли у тебя чувство, будто видишь что-то настолько особенное, что сердце замирает и грудь сжимается?       — Какое например?       — То чувство, когда одновременно и полно, и пусто.       Ганнибал посмотрел на него, но не ответил. Просто смотрел на Уилла дольше, чем требовалось, и едва заметно улыбнулся.       — Что? — спросил Уилл, глянув на него. — Ты опять так смотришь.       — Как так?       — Так, когда я боюсь, что ты начнёшь цитировать мне поэзию.       Ганнибал тихо и тепло рассмеялся, только для него.       — Ничего подобного, — сказал он и продолжил идти.       Уилл прищурился:       — Да, так оно и есть.       Ещё один лёгкий смешок.       — Я всегда так смотрю на тебя, любовь моя.

***

      Уилл должен был находиться в зале ожидания.         И он там был. Технически. Пять минут.         Но благодаря сочетанию самоуверенности, обаяния и тому, что был родственной душой Ганнибала Лектера, он обеспечил себе полный доступ в больницу. Супружеская привилегия... которую он сам себе предоставил. Он просто проходил сквозь защищённые двери, входил в отделения, словно они принадлежали ему.         А в этот конкретный день он решил подождать в детской комнате. Это была не совсем настоящая детская — просто уютное, под присмотром место, где малыши могли находиться, пока их родители проходили обследования или приёмы. Там было тепло, мягкое освещение, полки с мягкими игрушками, а на фоне тихо звучали мультфильмы.       Медсёстры его знали. Он приходил сюда несколько раз. Поэтому, когда он появился в худи, застёгнутой до подбородка, они просто кивнули ему с лёгким раздражением.       — Хей, — тихо сказал Уилл, выглядывая из-за угла. — Чарли сегодня здесь?         Мальчик лет четырёх, может, пяти, лежал в кресле-мешке и рисовал на магнитном планшете с абсолютной концентрацией буддийского монаха. Уилл подошёл и присел рядом.         — Привет, дружище, — мягко сказал он.         Чарли поднял взгляд. Моргнул. Потом рассмеялся.         — Уилл!       — Это я.       — Папа Ролли.       — Точно.       Они сели на пол вместе, катали маленькие машинки, притворялись монстрами и рисовали самых уродливых динозавров на свете. Уилл полностью забыл о всём остальном мире, включая тот факт, что у него в этот момент была назначена очень дорогая и крайне срочная диагностика.         Он даже не поднял головы, пока дверь не открылась и внутрь не вошёл Ганнибал, скрестив руки на груди, на лице отражалась озадаченность и нежность.       — Дорогой, — сказал Ганнибал. — Кажется, у тебя назначен приём.         Уилл дернулся.       — О, боже.         Он встал, стряхнул невидимую грязь с джинсов и смущённо помахал медсестре. Чарли обнял его на прощание, а Уилл пообещал в следующий раз принести фотографии котиков.         Выйдя в коридор, он обнял Ганнибала за шею и поцеловал его.         — Прости, — пробормотал Уилл. — Они должно быть вызвали тебя, чтобы найти меня?         — Меня вызвали по пейджеру.       — А. Тогда ты мог бы просто мне написать.       Ганнибал пожал плечами.       — Но мне нравится тебя находить. Тебя очень легко поймать.       Позже на той же неделе они сидели, развалившись на диване. Запеканка спал, в пледовом гнёздышке, устроившись у них между ног, а по телевизору показывали совершенно сумасшедшее шоу.         "Я не знала, что беременна"         Уилл нашёл канал. Ганнибал молча терпел уже как двадцать минут.         В сцене на экране была показана женщина, рожающая в туалете Taco Bell.         Уилл был в полном восторге.       — Я просто не понимаю, — сказал он, жуя попкорн, — как можно не заметить, что внутри тебя формируется целый человек?       — Уилл.       — Она думала, что у неё несварение! И вдруг у неё в туалете оказывается трёхкилограммовое чудо!       — Уилл, — снова сказал Ганнибал, ровным голосом. — Что происходит между тобой и детьми?       Уилл посмотрел на него.       Ганнибал ответил взглядом.       — Хочешь, я украду одного? Я сделаю это. Скажи слово.       Уилл простонал.       — Я просто... не знаю.       Ганнибал выключил звук на телевизоре.       — С каких это пор ты в восторге детей?       — Я не в восторге от детей. Я в восторге от нас.       В комнате воцарилась тишина.       Уилл на секунду отвёл взгляд. Потом снова посмотрел.       — Я... смотрю на тебя и хочу построить целый мир вокруг тебя. Вокруг нас. Думаю, мы готовы. Думаю, я готов.         Рука Ганнибала скользнула в его руку, пальцы были тёплыми и медленными. Его взгляд был пристальным и полным какой-то глубокой, древней любви, от которой Уиллу хотелось плакать и взобраться на него, как на дерево и обнять.       — Тогда мы начнём этот процесс, — мягко сказал Ганнибал. — Вместе.       Запеканка, тихо посапывая у их ног, вытянул в их сторону одну лапу. Благословляя разговор. Или, возможно, заявляя права на будущего ребёнка, как на своего подопечного.       Они откинулись на спинку дивана, обнялись и включили телевизор.         Уилл положил голову на грудь Ганнибала.       Даже без звука женщина на экране кричала в раковину на заправке и рожала ребёнка на свет.       В этом было что-то поэтичное — отвратительное, незаконное, но поэтичное.       Позже той ночью занимаясь сексом Ганнибал двигался странно. Целенаправленно. Осознанно. Геометрично.       Он сложил Уилла, как оригами: одна нога где-то у потолка, другая — надёжно зафиксирована Ганнибалом. Это было приятно. Хорошо. Но немного тревожно.       Сквозь стон Уилл моргнул, глядя в потолок, и пробормотал:       — Подожди... ты сейчас пытаешься меня оплодотворить?       — Нет, — спокойно ответил Ганнибал, даже не замедлившись. — Конечно, нет.       Уилл прищурился на него.       — Ты врёшь. Я чувствую.         — Нет научных доказательств того, что именно эта поза повышает вероятность зачатия, — ответил Ганнибал, слегка приподняв бёдра, — но существуют убедительные эзотерические традиции, говорящие о священной геометрии зачатия....         — Господи, — пробормотал Уилл, обессиленно падая. — Ты пытаешься сотворить волшебного ребёнка.       — Я пытаюсь создать момент единения, — тихо ответил Ганнибал, почтительно коснувшись его спины губами.       — Да, — пробормотал Уилл, — момент единения через священный туннель моей задницы.         Ганнибал улыбнулся ему в спину.       — Именно.       На следующее утро, бездетные, но горячо любимые, они сидели в постели, уткнувшись каждый в свой айпад. Кофе уже был выпит. Запеканка, пушистый римский аристократ, эффектно загорала посреди кровати. Уилл пытался делать вид, что ему небезразличны юридические документы.       — Итак, — сказал Уилл, щурясь на ужасно оформленный сайт агентства по усыновлению, — думаю, нам стоит просто начать сам процесс, да?       — Да, — согласился Ганнибал, постукивая по экрану.       — Я собрал информацию по обоим вариантам — суррогатное материнство и обычное усыновление — и начал сравнивать расходы, сроки и психологические аспекты.       Уилл посмотрел на него:       — Конечно, ты это сделал.       — Я составил таблицу.       — Естественно.       Уилл драматично плюхнулся на бедро Ганнибала.       — Итак... главный вопрос. Создать или спасти?       — Я бы не советовал использовать подобную формулировку, когда нас будут опрашивать в агентстве, — ответил Ганнибал.       Некоторое время они молчали, прокручивая страницу.       Потом Уилл снова заговорил:       — Ладно, слушай. Мне очень нравится идея усыновления. Вот что я имею ввиду: если где-то уже есть ребёнок, которому нужна любовь — почему бы просто не полюбить его? Верно? Зачем создавать совершенно нового, только чтобы он выглядел, как я?       — Потому что, — тут же ответил Ганнибал, — я клинически одержим твоим лицом и хочу маленькую его версию.       Уилл фыркнул.       — Ты понимаешь, что это звучит как извращение, да?       — Возможно, — без тени стыда ответил мужчина. — Я хочу ребёнка с твоими глазами и твоими катастрофическими волосами. Хочу, чтобы он плакал, как ты, хмурился, как ты, и смотрел на меня так же, как ты смотришь, когда устаёшь.         Уилл простонал в подушку.       Ганнибал ласково погладил его по спине:       — Это не значит, что я не рассматриваю другие варианты.       Уилл снова сел.       — Хорошо, но у усыновления есть и недостатки. Очевидно, ты не видишь ребёнка в утробе. Когда забираешь его, он уже маленький человек. Это целая игра случая, которую мы не видим заранее.       — Верно, — сказал Ганнибал. — И в некоторых агентствах очень длинные списки ожидания. Особенно на младенцев. Плюс существуют ограничения для однополых пар в некоторых штатах.       Уилл издал раздражённый звук отвращения.       — Именно, — согласился Ганнибал.       — И всё же, — добавил Уилл, — я думаю, в этом есть что-то прекрасное. Принять кого-то в свой дом и просто... любить. Просто сказать: «Да, теперь ты мой». Это трогает меня до глубины души.       Ганнибал повернул голову и посмотрел на него.       — Ты всегда любил бродячих собак.       — М-м.       — Но, — продолжил Ганнибал, — есть нечто глубоко первобытное в создании ребёнка между нами. Символичное. В самой идее, что ты и я вместе становимся чем-то иным. Что мы создаём нечто третье. Наследие.       Уилл вздохнул.       — Понимаю. Ты хочешь, чтобы твой род продолжался.       — Нет, — тихо сказал Ганнибал. — Я хочу, чтобы ты продолжался.         Уилл моргнул, поражённый этими словами.       — Просто я... — Уилл уставился в потолок. — Хочу, чтобы у нас было что-то своё. Но не обязательно созданное с нуля. Не то чтобы нам чего-то не хватало. И вообще, я не уверен, что смог бы справиться со всей этой историей с суррогатной матерью. Это кажется... бизнесом.       — В любом случае, этот подход мало что дал, — пробормотал Ганнибал. — Я связался с твоими кузинами. Всё прошло... неудачно.         Уилл ахнул.       — Ты правда спросил у моих дальних родственниц, не хотят ли они выносить нашего ребёнка?       — Я предложил компенсацию.       — Господи, Ганнибал.       — Ты же сказал, что все в порядке!       — Нет! Я сказал, что, может быть, кто-то из них согласится за деньги! Но это не значит, что надо им звонить!       — Что ж. Теперь мы это знаем.       Уилл снова простонал, а потом толкнул его плечом:       — Слушай. Я открыт для всего. Но должен сказать — усыновление кажется правильным. Мы выбираем кого-то, кто уже существует. Кого-то, кто уже нас ждёт.         Ганнибал медленно кивнул.         Оба повернули головы к Запеканке, который в это время с пугающей усердностью облизывал собственное бедро.         — Думаешь, он будет ревновать? — спросил Уилл.       — Почти наверняка.       — А он укусит ребёнка?       — Он попытается.       Как по команде, Запеканка поднял глаза и мяукнул.       — Да, — сказал Уилл. — Мы услышали тебя.       Они оба закрыли свои планшеты. Разговор только начинался, но каким-то образом всё уже казалось ближе. Реальнее.       Немного меньше гипотетики.       Больше похоже на будущее.       Теперь Запеканка облизывал нижнюю часть своей лапки с такой чувственной отстраненностью, что Уилл готов был сказать ему, чтобы он вышел в другую комнату.       — А Чарли?       Ганнибал бросил на него взгляд.       — А что с Чарли?       — Чарли из твоей больницы, — сказал Уилл, продолжая смотреть на Запеканку, как будто ничего не произошло. — Маленький мальчик. С которым я иногда играю. С кудрявыми волосами.       Ганнибал очень медленно повернул голову:       — Что ты... имеешь в виду, говоря о нём?       Уилл моргнул.       — Я имею в виду... что насчет него? Что если..?       — Нет.       — Я же ещё ничего не сказал.         — И не нужно, — спокойно, но твёрдо сказал Ганнибал. — Ты предлагаешь украсть чьего-то ребёнка.         — Нет! Нет! — воскликнул Уилл, садясь с презрительным вздохом. — Господи, ты сумасшедший. Я не предлагаю такого. Он... всегда один, понимаешь? Он милый, а его мама очень молода, всегда кажется, что она... немного не в себе? И...       — Любовь моя, — сказал Ганнибал спокойным, но напряжённым голосом. — Душа моя, это невероятно бестактно.       Уилл снова моргнул.         — Ты её не знаешь, — продолжил Ганнибал. — Ты не знаешь, через что она проходит. Ты видел её всего по несколько минут за раз. Делать выводы о её родительских способностях, глядя на её усталый или подавленный вид...       — Я этого не говорил! — возразил Уилл, хотя про себя... ладно, может, чуть-чуть говорил. — Я не имел это в виду так, понял? Я просто хотел сказать, что... она кажется молодой, одинокой и подавленной, и, может быть — может быть — она хотела бы дать Чарли другой дом.       — Она не торговый автомат, Уилл.       — Я знаю это.       Ганнибал уставился на него, явно раздражённый — в том изящном способе, в котором раздражаться может только Ганнибал: в идеальной тишине, с одной чуть приподнятой бровью и глубоким вздохом, который проникал прямо в душу Уилла.       Уилл вздохнул.       — Ладно. Извини. Ты прав. Это было нечестно. Но спросить не вредно...       — На самом деле вредно, — вмешался Ганнибал. — Просить кого-то отдать тебе своего ребёнка — кого ты даже не знаешь — это не нейтральный поступок.       — Я не имел в виду, что буду её спрашивать.       — О, слава богу.       — Я собирался спросить Чарли, — невозмутимо сказал Уилл.       — Уилл!       Уилл не сдержался и рассмеялся. Он прекрасно понимал, то это совершенно неприемлемо, но почему-то всё равно ужасно смешно.       — Что? А что, если я просто невзначай спрошу, хочет ли он двух пап?       — Ты не можешь вербовать детей, Уилл.       — Почему нет? Разве это нормально только когда дело касается тебя? Да и к тому же... он меня уже любит, — сказал Уилл с лёгким надутым видом.       — Я запрещаю, — сказал Ганнибал, раздражённо и наполовину смеясь. — Тебе не дозволено уговаривать малышей присоединится в нашу семью без согласия родителей.       — Я бы никогда не стал уговаривать обманом, — сказал Уилл, притворившись обиженным. — Я бы использовал кексы. И фотографии Запеканки.       Ганнибал простонал и бросил на лицо подушку.       — Ради всего святого. Ты должен пообещать мне, что не будешь спрашивать этого ребёнка ни об усыновлении, ни об отцовстве, ни о переезде в наш дом.       — Обещаю, — сказал Уилл. А затем добавил себе под нос: — Если только это не произойдет само собой.       — Уилл.       — Обещаю, — драматично плюхнулся он на грудь Ганнибала. — Я так сильно тебя люблю, что хочу коллекционировать вещи вместе с тобой.       — Марки? — сказал Ганнибал, прижимаясь к его волосам.       — Детей.       Они ещё немного лежали в тишине. Запеканка роскошно растянулся на ноге Уилла. Ганнибал крепче обнял его.       — Но если он сам затронет эту тему...         — Я тебя хлороформирую, — спокойно сказал Ганнибал. — И оставлю в подвале, пока ты не забудешь эту мысль.       Уилл ухмыльнулся, целуя мужа в щёку.       — Ты говоришь самые романтичные вещи.