Lovely Beast

***

      — По тебе видно, что тебя как следует трахают.       Уилл едва не поперхнулся вином.       Он вытер рот тыльной стороной ладони, глядя на высокую, безупречно одетую брюнетку, которая только что обратилась к нему так, будто они давние друзья, шепчущиеся о чьей-то обуви на свадьбе.       Комната была наполнена светом и дорогими вздохами. Совместный медицинский съезд, ужин и вечеринка в каком-то отреставрированном историческом поместье, где все врачи были в строгих костюмах и шептались о политике, связанной с трупами. Ганнибал был загнан в угол мистером «Несомненно В Парике», кивая в такт с выражением вежливой скуки.       Тем временем Уилл сидел возле длинной стены с высокими окнами, медленно пьянея от вина из старого виноградника, который Ганнибал, вероятно, пожертвовал для сегодняшнего вечера, и теперь подвергался эмоциональному насилию со стороны незнакомки.       — Извини, — добавила она, с улыбкой медленно отпивая из стакана. — Я Роми. Была на тантрической вечеринке.         А. Точно.         Уилл поднял бокал.       — Прости. Я никого не запомнил. Я был немного занят... — он выгнул бровь.         Она приподняла свою в ответ и легонько чокнулась своим бокалом с его.         — Я не знала, что доктор Лектер женат, — сказала она. — Давно?         — Четыре года.         Роми кивнула, словно удовлетворённая.       — Откуда ты его знаешь?       — Когда-то была интерном в больнице. Давным-давно.       Уилл медленно посмотрел на неё.       — Держу пари, он был ещё тем развратником, — сказал мужчина, теперь уж точно позволяя вину говорить за него.       Роми рассмеялась; в её глазах мелькнул блеск, будто у неё имелась целая папка с грехами Ганнибала.       — Ну, похоже, ты его связал и отправил на пенсию — подальше от развратной жизни.       Уилл улыбнулся. Улыбка была обаятельной. Ящик с внутренней накопленной ревностью был слегка открыт — до будущих разборок, направленных в сторону Ганнибала.       — Ещё бы, — холодно ответил он.       — Ты тоже врач? — спросила она.       — Нет. Работаю в правоохранительных органах.       Она наклонила голову, заинтересовавшись.       — Да? Как вы познакомились?       — В приёмном отделении. Меня подстрелили, Ганнибал заштопал меня, а потом сделал предложение. Что-то вроде того.       Она снова тихо рассмеялась. Женщина была очень элегантна и очень уравновешена. Её каблуки, наверное, стоили больше, чем его последняя зарплата. Уилл уже был убеждён, что Ганнибал либо спал с ней, либо хотел переспать. У неё была та самая аура. Его аура. Шикарная, застёгнутая на все пуговицы жрица смерти.       — Какой у тебя профиль? — спросил он, снова отпивая вино.       — Дерматология, — спокойно ответила она.       Ну конечно. Уилл понимающе кивнул.       — А. То есть ты буквально можешь сказать, хорошо ли кого-то оттрахали.       — Это правда, — сказала она, улыбаясь за стеклом. — Кожа сияет. Но я ещё и немного экстрасенс.       — О?       — От тебя прямо исходит энергия «хорошо оттраханного».       Уилл изобразил свое запатентованную в духе «да неужели».       — И что же это за энергия?       — Обычный человек, который, как и все, сталкивается с трудностями, — сказала она. — В твоём случае, возможно, даже чаще среднего. Но при этом он чувствует себя живым. У тебя в лице есть эта живая искра. Такое ощущение, будто что бы ни случилось, в конце дня тебя всё равно ждёт исцеляющий душу оргазм, от которого откликается всё тело.       Уилл замер и слегка наклонил голову.       — Впечатляет, — медленно произнес он. — Но чем я отличаюсь от человека, который просто дрочит каждый вечер?       Она тихо, низко рассмеялась.       — Наверное, мне стоит переформулировать. Не просто хорошо трахнут, а по-настоящему любим. Разница в том, что другой может чувствовать себя одиноким. А ты... — она сделала жест, лениво покручивая бокал с вином, — …ты не только избавляешься от проблем через оргазм, но ещё и купаешься в восхищении и поклонении.       Уилл прищурился, явно впечатлённый. Он внимательно всмотрелся в её лицо. Она говорила совершенно серьёзно.       Затем он поднял бокал и пробормотал:       — За это.       И в тот же момент почувствовал, как чьи-то руки скользнули по его спине.       — Роми, — произнёс Ганнибал мягким, бархатным голосом, появившись за его спиной словно призванный демон. Он наклонился и поцеловал её в щёку. Уилл увидел на лице мужа идеально сдержанную улыбку. Вежливую улыбку светского человека, которую он надевал только, когда кто-то посторонний посягал на его территорию.       — Она диагностировала у меня ауру «хорошо оттраханого», — услужливо протянул Уилл. Его улыбка стала слишком широкой. Пьяной. Опасной.       Ганнибал приподнял бровь.       — Ах.       — И у тебя она тоже есть, — сказала Роми, теперь уже направляя свой бокал на Ганнибала. — Чтобы связать тебя браком, он должен быть хорош.       Ганнибал подмигнул, будто принимал награду.       Роми с изящным кивком извинилась и растворилась в толпе, как хорошо одетый призрак.       Ганнибал наклонился ближе, его губы едва заметно коснулись шеи Уилла. Он поцеловал его под самой челюстью.       — Вижу, ты тут активно социализировался.       Уилл негромко промычал:       — М-м. Она дерматолог. И, кажется, экстрасенс тоже. Говорит, что я излучаю исцеляющие душу оргазмы. Наверное, всё дело в количестве белка в твоей сперме.       Ганнибал моргнул один раз. Медленно.       — Не хочешь поехать домой? — спросил он.       Уилл ухмыльнулся.       — Да, доктор. Думаю, хочу.       Машина была… неправильной.       Уилл моргнул, вглядываясь в густую, мягкую темноту, и сразу понял: что-то не так. Во-первых, он был не в своей постели. Это — улика номер один. Во-вторых, сиденье оказалось откинуто до упора, будто он развалился в чёртовом массажном кресле в торговом центре. А в-третьих — это что, плед? Его... укрыли.       В гнетущей тишине гаража он медленно повернул голову.       Водительское сиденье было занято мужчиной, которого легко можно было принять за статую из мрамора. Или за труп — если бы не едва заметное движение груди, поднимающейся и опускающейся.       Ганнибал Лектер. Спит. Сидя.       Безупречный. Ни единой складки на костюме. Руки сложены аккуратно — одна на коленях, другая покоится на руке Уилла, словно у чинного стража при покойнике. Брови Уилла нахмурились от недоумения, пытаясь осмыслить происходящее. Он повернулся, словно ситуация и так не могла стать ещё более безумной, и заглянул на заднее сиденье.       Запеканка.       Мирно спящий, свернувшись клубком поверх ещё одного пледа, словно его лично отвезли на спа-день.       Что, блять, происходит.       Уилл проверил свой телефон. 3:42 ночи.       Три. Часа. Он пролежал без сознания в машине целых три часа. И, судя по всему, вместо того чтобы просто отнести его в дом, как это подобает мужу викторианской эпохи, Ганнибал... решил спать в гараже. С котом. В машине. Как благородный вампир-водитель Uber.       И всё это время держал Уилла за руку.       Уилл уставился в пустоту, чувствуя, как внутри поднимается волна. Мягкая, нелепая нежность всего происходящего. Сюрреалистическая тишина гаража. То, что о Запеканке тоже не забыли. То, что Ганнибал просто сидел тут, с закрытыми глазами, идеально выпрямив спину — как отец на парковке у школы, терпеливо ожидающий, пока ребёнок проснётся сам.       Глаза Уилла защипало — и эта волна не прошла. Жжение растаяло в медленный, жалкий поток влаги по щекам. Неконтролируемый.       Он снова повернулся к Ганнибалу. Тот всё ещё спал. Всё ещё держал его за руку. Уилл улыбнулся сквозь мокрые от слёз щеки и прошептал:       — Привет.       Ганнибал слегка пошевелился. Его глаза медленно открылись, уже ясные, как если бы он просто приостановил время на мгновение. Он посмотрел на Уилла. Один раз моргнул и улыбнулся.       — Привет, душа моя.       Уилл, сопливо рассмеявшись, опустил плед. Они вышли из машины. Запеканка потянулся, будто побывал на яхте, и с царственной грацией последовал за ними внутрь.       К тому времени, как они раздетые вошли в ванную, пар уже прилично окутал помещение. Ганнибал стоял за Уиллом под струёй воды, руки мягко скользили по его спине, распределяя мыло с гипнотическим ритмом.       Уилл закрыл глаза.         — Я думал, ты занесёшь меня внутрь, — пробормотал он.       — Я подумывал об этом, — ответил Ганнибал, — но ты выглядел умиротворённым. Не хотел прерывать твой сон.       — Ты просидел в гараже три часа.       — Я не устал, — сказал Ганнибал.       — И заснул.       — В конце.         Уилл обернулся. Волосы Ганнибала были насквозь мокрые, капли воды стекали по его груди. Он выглядел мифическим. Теплым. Настоящим.         — Я люблю тебя так сильно, что это ненормально, — сказал Уилл. — Я даже не уверен, что это здорово.       — Не здорово, — согласился Ганнибал.       Уилл наклонился и поцеловал его грудь, прижавшись лбом к самому центру, а Ганнибал просто обнимал его — мыльного, мокрого, в безопасности. Они смыли пену, вытерлись молча, как монахи. Вернувшись в спальню, кот уже спал на подушке Уилла.       Без слов они залезли в кровать.       Уилл лег на бок, прижавшись к груди Ганнибала, а их ноги были переплетены. Ганнибал провел пальцами по кудрям Уилла. Поцеловал его в висок. Поцеловал в нос.       — Мне страшно, — прошептал Уилл.       — Знаю, — ответил Ганнибал, сжимая его крепче. — Но мне нет.       — Почему?       — Потому что я позабочусь о тебе.       Уилл закрыл глаза. Ему даже не нужно было отвечать.       Запеканка сопел. Ночь наступила снаружи, тёплая и мягкая, как пух, и Уилл спал, как ребёнок, в объятиях чего-то невероятно безопасного.       В голове Уилла был ящик с надписью «НЕ ОТКРЫВАТЬ».       Он был набит бесполезными вещами вроде постоянного параноидального страха, что Ганнибала арестуют, иррациональными опасениями международной экстрадиции и внезапными видениями вооружённых полицейских, выбивающих их дверь, пока Уилл жарит блины. В общем... полностью терпимые вещи.       Он редко открывал его. Не потому, что был психически здоров или духовно уравновешен — нет. Он просто знал: как только ящик откроется, игра окончена. Поэтому он держал его закрытым. Игнорировал гул. Сосредоточивался на обычных проблемах вроде хронического синдрома вины или того, что Запеканка в последнее время предпочитал колени Ганнибала, а не его.       Но когда ты лежишь в больничной койке, перебинтованный, как несчастная мумия после неудачной драки, и у тебя кружится голова от потери крови, а твой, возможно, муж-убийца стоит рядом яростной статуей, и откуда ни возьмись появляется полицейский...         Да. Ящик просто так не открывается.         Он слетает с петель.       Тело Уилла напряглось прежде, чем мозг успел осознать ситуацию. Сердце грохотало в ушах, и он резко схватил Ганнибала за запястье, как утопающий.       — Что... что... что, черт возьми, происходит... — выдавил он.       — Сэр, — сказал полицейский, высокий, с каменным лицом и и абсолютно не понимающий обстановку, — не могли бы Вы пройти со мной?       Уилл резко сел, поморщившись, в полубреду.       — Ч-что? Зачем?         Воздух был густым от ауры Ганнибала: «Не лезь, если у тебя нет желания умереть».         — Нам нужны его показания.         — Ох, — выдохнул Уилл, ещё ошеломлённый. — Прямо сейчас?       — Мой муж только что проснулся, — сказал Ганнибал медленно, ледяным голосом. — И я хотел бы сейчас побыть с ним, офицер.       — Сэр, я...       — Кент, — раздался усталый голос из дверного проема.       Джек Кроуфорд. Ну конечно.       — Уилл, — сказал он, входя так, будто его здесь ждали. — Как ты?       Уилл даже не посмотрел на него. Он по-прежнему смотрел на Ганнибала — который не сдвинулся с места. Не моргнул. Ганнибал впивался взглядом в полицейского так, словно мог силой мысли привести его к самовозгоранию.       — Полагаю, жив, — пробормотал Уилл.       — Доктор, — сказал Джек, слегка кивнув.       Ганнибал ответил самым минимальным возможным кивком в знак приветствия. Для него это было равносильно пощечине. Ни улыбки. Ни вежливости. Один короткий кивок и взгляд, в котором читалось обещание кары библейского масштаба.       Джек, каким-то образом ничуть не смутившись, перешёл к разбору ситуации. Подозреваемого они не взяли. Какая-то путаница. Он начал перечислять логистические моменты, будто это могло что-то исправить, а потом ещё и набрался наглости спросить, как себя чувствует Ганнибал.       — Я чувствую себя, — сказал Ганнибал, отчеканив «я» острым, как лезвие, — хорошо.       Уилл откинул голову обратно на подушку.       — О боже, — выдохнул он, отпуская страх. — Слава богу. Господи.       Кент ушёл. Джек ушёл.       Ганнибал всё ещё не двигался. Он смотрел в никуда. Дёрнулась челюсть. Ярость, будоража его изнутри, исполняла какой-то танец.       — Детка, — мягко сказал Уилл.       И это всё сломало.       Ганнибал повернулся. Наклонился и поцеловал его.       Слишком резко. Слишком сильно. Чересчур страстно для стерильных простыней и флуоресцентного света больницы. У Уилла перехватило дыхание — в самом лучшем смысле.       Когда они отстранились, Уилл выдохнул короткий, дрожащий смешок.       — Ты ведь помнишь, что именно так мы и познакомились, да? — прошептал он, скользя пальцами по воротнику Ганнибала.       Ганнибал моргнул, а потом медленно, наконец, улыбнулся.       — Ножевые ранения и больничный свет, — вздохнул Уилл. — Я как будто вернулся домой.       Ганнибал поцеловал его снова — на этот раз мягче. Уилл расслабился, позволяя напряжению растаять. Им больше ничего не нужно было говорить.       И ящик снова тихо щёлкнул, закрываясь.

***

      После выздоровления Уилл спокойно принимал душ, после пробежки, после выполнения дел, размышляя о бренности бытия и смертности. Ничто так не напоминает о том, что ты жив и состоишь из плоти, как горячая вода. Он потянулся к мылу — особому, ручной работы, органическому, с идеально выверенным pH и запахом лимона и жасмина. «Для деликатных мест», — сказал Ганнибал, ставя его на полку в душевой с таким видом, будто это яйцо Фаберже.         Естественно, это заставило Уилла задуматься: а чем, интересно, пахла его задница раньше? Сосновой смолой? Ирландской весенней свежестью? Экзистенциальным ужасом?       На самом деле, во всем этом была львиная доля вины Ганнибала. С тех пор, как они съехались, он настаивал на выборе собственного аромата — «фирменного», как он это называл, создавая парфюмерную линию исключительно для самых интимных мест Уилла.        — Надо подстраивать вкус и предпочтения партнёра, — говорил Ганнибал, сопровождая слова тревожно пристальным взглядом.       Уилл думал, что в тот день они пробуют одеколоны или, может быть, свечи — на подносе стояли маленькие стеклянные флакончики, некоторые со сладкими, некоторые с землистыми или с цветочными нотками. Он послушно обнюхал каждый.       — Это для моей задницы, — сказал Ганнибал совершенно буднично. — Я бы хотел, чтобы ты получал удовольствие от запаха.       Уилл чуть не упал в обморок.       — Ты хочешь сказать, всё это время я формировал аромат твоей..?       Ганнибал кивнул.       — Сочетание вишни и апельсина было особенно выразительным. Ярким и привлекательным.       По сей день Уилл не мог есть ничего со вкусом вишни и апельсина, не представляя себе при этом задницу Ганнибала.         Тем не менее, он должен был признать — это было... мило? В своём извращённом смысле конечно. Партнёр, готовый выстраивать целую жизнь вокруг твоих предпочтений — даже в вопросах интимной гигиены — явно был мужем столетия. С тех пор Уилл подыгрывал ему. Новый сезон? Новый аромат. Новая травма? Почему бы не новый скраб.       Он больше уже не возражал против дополнительного ухода в душе. После одного небольшого инцидента в начале их отношений — подробности засекречены ради его же душевного спокойствия — он стал очень щепетильно относиться к своей рутине. Ганнибалу, по правде говоря, было всё равно. Более того, он высказал что-то чересчур поэтичное о том, что «любит каждую часть» Уилла, даже те части, от которых тело предпочитает «отказаться». Можно было и не сомневаться, Ганнибал Лектер найдет романтический подтекст даже в... какашках.       В любом случае. Травма, связанная с определенным запахом, всё равно остаётся травмой. Уилл мылся тщательно и скрупулёзно.         Ночью его разбудил какой-то звук. Мягкий, влажный шшшлкк, словно что-то скользило по стеклу.       Уилл приоткрыл один глаз. В комнате было темно, за исключением слабого голубого света лампы из ванной, которую Ганнибал всегда забывал выключать во время своих полуночных ритуалов: смазывания кутикулы маслом или чтения персидских хирургических трактатов XIII века, пока подравнивал волосы в носу.       Шшшлкк.       Уилл простонал. Тело казалось выжатым. Безнадежная, глупая любовь к мужу имела свои последствия. Главным из них была усталость. Оказалось, что если ты никогда не устаешь от кого-то эмоционально, то обязательно устаешь физически. Все эти «связи душ», «слияния сознаний» и тантрические штучки звучали красиво на бумаге, но на практике означали, что Уиллу нужна двойная порция белка, тройная — электролитов и сон такой, что бывает только после пережитого стихийного бедствия.       Он приподнялся наполовину и посмотрел в сторону ванной.       Запеканка.       Их кот грациозно устроился на раковине, спиной к Уиллу. Он смотрел себе прямо в глаза, будто общался с астральным двойником и время от времени облизывал стекло.       Шшшлкк.       Уилл прищурился.       — Что, чёрт возьми, ты делаешь?       Запеканка не ответил. Естественно. Коты никогда не удостаивают себя объяснениями своих космических ритуалов.       Уилл снова рухнул на кровать. Рука нащупала за спиной тёплое, восхитительное тело Ганнибала и тут же притянула ближе этого сонного морского рачка. Он нежно прижался к его спине, инстинктивно поцеловал основание шеи и... может быть, еще и слегка понюхал. Просто чтобы убедиться, что муж всё ещё рядом. Всё ещё его.       Ганнибал во сне издал тихий довольный звук. Уилл улыбнулся и снова погрузился в сон.       Проснулся он, чувствуя себя сдувшимся круассаном. Он был так выдут, что ощущал себя забытым в сауне мягким пирожным. Даже колени сдулись — как это вообще возможно?         — Оставайся в постели, — услышал Уилл откуда-то рядом Ганнибала, уже одетого и бодрого, как если он не провёл ночь, подвергаясь эмоциональному и физическому насилию. — Ты переутомился.       — Нет, всё нормально. Я...       Уилл попытался сесть и тут же пожалел об этом. Он снова упал на подушки с вздохом человека, познавшего своё поражение.       Через мгновение Ганнибал вернулся с подносом: имбирный чай, тост, странный фрукт, который Уилл видел один раз в документалке Дэвида Аттенборо, и — уф, конечно же — эти целебные поцелуи.       Он так их и называл. Целебные поцелуи.       Ганнибал всегда наносил их стратегически. Один — в висок, один — под рёбра, один — у тазовой кости, а иногда и очень серьёзный, медицинского уровня, поцелуй в внутреннюю сторону лодыжки.       Мужчина не понимал, почему они работают. Но они работали. У него перестали болеть суставы. Желудок прекращал свои выкрутасы. Мозг разворачивался из позы эмбриона. Эффект плацебо? Возможно. Колдовство? Очень вероятно. Но он не собирался спрашивать.       — Думаю, ты волшебник, — пробормотал он, отпивая в чай.       Ганнибал лишь улыбнулся с раздражающей умиротворённостью и поцеловал его стопу.       Запеканка запрыгнул на кровать, виляя хвостом, глаза его светились остатками зеркальных тайн.       Уилл потягивал чай, пока Ганнибал кормил его тостом, словно пациента, восстанавливающегося после духовной одержимости.

***

      Через пару дней Уилл печатал что-то очень серьёзное — про судебную психологию, про анализ моделей поведения и о том, можно ли съесть второй йогурт так, чтобы Ганнибал этого не заметил, — как вдруг услышал:       БАХ!       Такой «бах» сразу же кричал о кошачьем преступлении.       Он вскочил ещё до того, как тело успело осознать движение, и уже представлял себе, как Запеканка висит на люстре, а тостер снова горит. Подобно солдату в зоне боевых действий он скользнул в коридор, чуть не врезавшись в вешалку для одежды, и свернул за угол на кухню.       Запеканка стоял совершенно неподвижно на столешнице. Глаза широко раскрыты. Он оскорбленно смотрел на холодильник.         — Эй, — медленно сказал Уилл, проследив за взглядом кота. — Что холодильник тебе сделал?       Ответа, разумеется, не последовало. Запеканка был слишком потрясён, чтобы вступать в разговор.       Уилл шагнул вперед с настороженной походкой человека, который когда-то открыл холодильник и обнаружил в нем человеческую руку.       А потом он увидел разбитое органическое козье молоко внутри холодильника. Оно просто... лежало. Как место преступления из очень странного скандинавского короткометражного фильма.       — Как, блять, это возможно?       Бутылка каким-то образом упала внутри холодильника, что совершенно нелогично. Полка была цела. Землетрясения не было. Призраки? Стеклянное самоубийство козьего молока?       Он вздохнул и принялся за уборку. Липко, кисло и, возможно, разумно. Запеканка спрыгнул вниз и принялся облизывать пол.       — Не смей-       Слишком поздно.       А через пять минут кот... справился с нуждой.       Тихим угрожающим образом.       И от него ужасно воняло. Запах был настолько отвратительный, что словно сжимал время. Уилла стошнило. Он зажег три свечи и благовония. Затем тихо помолился богам, которые, возможно, отвечают за кошачью пищеварительную систему, подумывая поискать в интернете местного экзорциста.       В конце концов, запах выветрился, и Уилл вернулся в домашний кабинет. Сел и уставился в компьютер.       Нет.       Он никак не мог сосредоточиться. Всё. Хватит. Хватит притворяться моральным дворником человечества. Это не его вина, что люди — психи и убийцы. Уилл не создавал людей, и не просил рождаться с синдромом шерлоковского мозга.       — Я не бог для всех, — пробормотал он. — Я не выбирал понимать людей.       Дал себе поблажку. Целый час, в течение которого он не будет думать об убийствах. Он займётся чем-то нормальным. Например, как извращенец, будет нюхать подушку мужа, и как одомашненный енот, кататься по кровати в рубашке Ганнибала.       Грэм забрался в постель, зарылся лицом в ткань, пахнущую сандалом, вишней и едва уловимыми нотками чего-то запретного. Это не было странно. Это была любовь. Он вдыхал, пока не загудели пазухи, и заснул, драматично раскинув одну руку над головой.         Проснулся он с тупой болью в животе. Боль пульсировала с неясной интенсивностью, словно его кишечник оказался участником пьесы Шекспира.         Он позвонил Ганнибалу.       — Детка, — сказал он в телефон. — Я умираю.       — Что случилось?       — У меня болит живот.       — Ох нет, — голос Ганнибала стал мягким и полным страдания. — Я бы отдал всё, чтобы сейчас быть рядом с тобой, любовь моя, но я иду на экстренную операцию. Автокатастрофа. Оторваны нижние конечности.       Уилл застонал.       — То есть оторванные конечности важнее моей боли в животе?       — Ты для меня важнее, — совершенно искренне ответил Ганнибал. — Но, к сожалению, сейчас только у одного из вас происходит внешнее кровотечение.       Уилл застонал ещё громче.       — Ладно. Иди спасай ноги или что там.       Он выпил антациды, проклял современную медицину и снова уснул. Когда он открыл глаза, Ганнибал уже был дома, сидел на кровати, а голова Уилла лежала у него на коленях.       Мужчина снова застонал, но на этот раз более отчетливо, перекатился и уткнулся лицом в живот Ганнибала с вздохом, который означал: «Никогда больше не уходи, иначе я впаду в романтическую кому». Ганнибал провел пальцами по его волосам. Уилл таял.       Но потом. Этой ночью. Уилл резко проснулся.         Он поклялся, что слышал плач. Плач младенца. Слабый. Печальный. Где-то совсем рядом.       Сердце ударилось о рёбра пытаясь сбежать. Он обвёл комнату безумным взглядом, внезапно уверенный, что в стенах прячется призрачный младенец. Неужели это наказание за тот раз, когда он грозился похитить Чарли?       Он посмотрел на Ганнибала, тот всё ещё спал.       Прекрасный и спокойный. Наверное, ему снятся костный мозг и опера.       Уилл нырнул к нему под бок. Зарылся в тёплую тяжесть его тела, обнял за талию, прижавшись лицом к затылку. Ганнибал пошевелился, инстинктивно отвечая на страх Уилла молчаливыми объятиями человека, который уже не раз это делал.         Он крепко обнял его. Без слов. Плач прекратился. Остались только дыхание. Тепло. И приглушенное мурлыканье под кроватью.       Утром Уилл проснулся, чувствуя себя... не так уж плохо. И это должно было стать первым сигналом того, что что-то не так. Потому что Ганнибал корчил лицо. Не сильно, но Уилл знал каждую миллиметр этого лица. И это было то самое микро-прищуривание дискомфорта, которое появлялось у Ганнибала, когда что-то осмеливалось пойти не так с его идеальным механическим существом из плоти и крови.       — Подожди, — сказал Уилл, встревоженно приподнимаясь. — Тебе больно?       Ганнибал посмотрел на него так, будто не решил, хочет ли он солгать или признаться. Потом вздохнул и ответил:       — Лёгкая боль в животе.       Уилл моргнул.       — У меня вчера болел живот.       Ганнибал моргнул в ответ.       — Возможно, эмпатическая боль.       Уилл наклонил голову.       — Мы что, синхронные пловцы?       Ганнибал устало пожал плечами и потянулся к какому-то подозрительному самодельному зелью из прикроватного тумбы.       Нечто среднее между настойкой и древним проклятием.       Но Уиллу было не до этого. Он уже срывался с места, как неадекватный волонтёр больницы с комплексом спасителя.       — Хочешь пушистые носки? — спросил он, уже роясь в ящиках.       — Я вполне себе в порядке...       — Поздно, носки уже в пути. Тебе нужно остаться в постели до конца дня.       Ганнибал приподнял бровь, явно забавляясь.       — Ты собираешься меня укутать?       — Я уже это делаю. — Уилл взбил подушку с нечестивой яростью. — Заткнись и принимай мою заботу.       Ганнибал тихо рассмеялся и позволил всему этому случиться. Уилл с пугающей серьёзностью накрыл его одеялом. Принёс ему чай. Поцеловал в лоб. Расчёсывал волосы, будто Ганнибал — Белоснежка на смертном одре.        — Если хочешь, — пробормотал Ганнибал, — можем разыграть сцену. Ты — медсестра, я — умирающий солдат. Или любую другую трагическую галлюцинацию, которую ты выдумываешь всякий раз, когда я испытываю малейшее недомогание.       Уилл прищурился.       — Ты был бы ужасно сексуален с боевым ранением.       Уилл засунул ему в рот витамин C. Ганнибал принял её с таким достоинством, словно Уилл преподнёс ему драгоценный камень.       Позже вечером они спокойно ужинали при свечах. Музыка играла тихо. Всё казалось подозрительно обычным. До тех пор, пока...       ХРУСТ.       Ваза в дальнем конце комнаты взорвалась.       Не упала. Не опрокинулась. Не дала трещину.       Просто... взорвалась.       Ролли взмыл с дивана, как мохнатый полтергейст, и исчез в соседнем измерении.       Ганнибал стоял совершенно неподвижно. Уилл же, схватившись за грудь, перечислял все грехи их жизни в обратном порядке.       — О боже. О БОЖЕ. Что это блять? — спросил он.       — Ваза, — спокойно сказал Ганнибал, подходя ближе.       — Она взорвалась-, — Уилл уже метался по комнате. — Детонировала, никто к ней не прикасался. Мой пульс сейчас где-то в аду.       — У тебя идёт кровь, — заметил Ганнибал.       — А..? Что... — Уилл моргнул. Небольшой порез на руке. Вероятно, от летящего осколка.       Ганнибал уже обрабатывал его рану марлей, движения аккуратны, между бровями залегла едва заметная складка.       Но Уилл на этом не остановился.       — Всё. Нас преследуют призраки. Мы наконец разозлили духов наших жертв-         — Тш-ш, — сказал Ганнибал, целуя его забинтованную руку. — С тобой все в порядке.       — Нет, не в порядке, — воспротивился Уилл.       Ганнибал игнорировал его. Он продолжал целовать его руку. Потом запястье. Плечо. Каким-то образом, несмотря на травму, полученную от призрака, мозг Уилла начал плавиться и перенастраиваться в очень конкретном направлении.       Он моргнул — и вдруг, они уже оказались в спальне.       Руки Ганнибала лежали на его бёдрах, потом на спине, потом...       Уилл забыл про призрака. Про вазу. Про свою руку. Даже про Запеканку, которого на минуту выбило в другую временную линию из-за пережитого стресса.       Он таял. В буквальном смысле растворялся в теле своего мужа. Секс был горячим, медленным и ошеломляющим.       И Уиллу приснился сон.       Странный, скользкий, мягко подсвеченный сон: у Ганнибала не было ног, он не говорил и, возможно, состоял как минимум на тридцать процентов из рыбы. Причём не из какой-нибудь уродливой — нет, из красивой. Длинной, медленной, ленточно извивающейся в воде. Глаза оставались прежними: умными, древними и... определённо осуждающими.         Уилл плыл рядом. Без слов. Слышался только приглушённый шум воды. Иногда Ганнибал касался его лица длинными пальцами-плавниками — или чем там — и Уилл чувствовал мягкий электрический разряд в груди, словно школьница, за которой ухаживает самый элегантный сын Посейдона. Это был, пожалуй, самый сладкий сон в его жизни.       Он моргнул, просыпаясь; солнечный свет заливал комнату, выкручивая ползунок яркости их уютной жизни на максимум. Рядом ощущалась тяжесть тела Ганнибала и пахло кофе, потому что, разумеется, Лектер умудрился приготовить целый поднос пуровера и поставить его на кровать так, что Уилл ничего не заметил.       Уилл сделал глоток кофе, уютно устроившись под одеялом, и прислонил голову к плечу Ганнибала.       — Мне снилось, что ты был каким-то морским созданием, — пробормотал он.       Ганнибал посмотрел на него сверху вниз, с лёгкой усмешкой.       — Вот как?       — Ты не говорил, но у тебя были очень длинные плавники. И меня это почему-то очень привлекало.       Ганнибал приподнял бровь.       Уилл прижался к его шее.       — Ах, ты был моей маленькой русалочкой.       — Значит у меня были достаточно длинные волосы, чтобы их можно было расчесать, и лиф, сделанный из ракушек.       Уилл ухмыльнулся.       — У тебя была корона из водорослей.       Ганнибал что-то напевал себе под нос. Он отпил свой кофе с видом морского царя, которого совершенно не волнуют смертные. Уилл продолжал смотреть на него, и где-то под рёбрами нарастало что-то вязкое и тёплое.       — Вообще-то ты и правда... существо, — сказал он спустя минуту, толкнув ногой лодыжку Ганнибала под одеялом. — Не рыба. Скорее... инопланетянин. Или какое-то маленькое доисторическое создание, которое научилось вставать на ноги и внезапно стало хорошо готовить.       — Удивительно, но это звучит менее оскорбительно, чем должно.       Уилл улыбнулся. Он был до идиотизма влюблен. Настолько влюблен, что это его злило.       — Моё создание, — прошептал он, целуя Ганнибала в плечо.       То, что Ганнибал во многом не похож на человека, да еще и ведет себя как избалованный кот, не должно быть милым, но стандарты Уилла были безвозвратно уничтожены сильной созависимостью и криминальным влечением.       Он посмотрел на мужа. Очень большой. Очень красивый. Абсолютно ужасающий для большинства живых существ и вероятно, ответственный за целый шкаф дел о пропавших без вести. Но в голове Уилла? Страшный — но крошечный малыш. Убийца — но моя сладкая горошина. Преступник — и всё же щеночек.       Он тихо рассмеялся.       Ганнибал посмотрел на него.       — У тебя опять видения, где я кровавый пёс с ножом, не так ли?       Уилл пил кофе притворяясь, что это было вино.       — Ты очень милый. Мой кровожадный щеночек.       — Щеночек, — повторил Ганнибал с явно задетым видом.       Уилл поцеловал его в лоб, как родитель, пытающийся успокоить капризного малыша.       — С бантиком на голове.       Ганнибал вздохнул и поставил чашку с кофе.       — Ты бы любил меня, если бы я был настоящим морским созданием?       Уилл натянул одеяло повыше, накрывая их обоих с головой.       — Я бы построил тебе аквариум и украсил его маленькими пиратскими затонувшими кораблями, — сказал он с полной серьёзностью. — И я бы плавал там с тобой, даже если бы ты был ядовитым. Потому что я идиот.       Улыбка Ганнибала выражала чистое удовлетворение.       Он страстно поцеловал его, медленно подобно приливу.       На следующее утро, однако, Уилл проснулся в кислом настроении.       Без причины. Без триггера. Без сна, который можно было бы вспомнить и на что‑нибудь списать. Просто привкус ржавчины во рту и обнажённое, содранное до кожи желание свернуться и испариться. Это сидело за рёбрами, подгнившее — тяжёлое, гудящее. Он уставился в потолок, обвиняя его в случившемся.       Ганнибал ничего не сказал. Наверняка заметил. Двигался намеренно тихо. Мягкая ладонь была на плече Уилла, когда он вставал с кровати. Молчаливый завтрак, приготовленный с почти священным вниманием. Яйца — идеально мягкие. Кофе именно такой, как любит Уилл. Ничего не помогало. Запах вызывал желание закричать.       Он уставился на свою тарелку. Аппетит пропал. Всё, чего он хотел, — это забраться к Ганнибалу на колени и уткнуться лицом в его свитер, как он обычно делал, когда грудь жгло вот так. Но сейчас... он не мог пошевелиться. Не мог дотянуться. Мысли в голове крутились, как ножи. «Всё ужасно» произнёс голос в его голове, спокойный, ядовитый.       Ты отвратителен.       Ты этого не заслуживаешь.       Тебе не позволено быть любимым.       Он моргнул — и кухня расплылась перед глазами. Стены потекли.       Кровь медленно и тягуче сочилась из швов потолка, дом плакал. Пол под ногами пошёл волнами; извивались личинки, кости и гниющее мясо всплывали на поверхность, как болото, образовавшееся на месте преступления. Запах ударил в лёгкие, как удар кулаком.       Их дом. Их красивый, глупый, тщательно вылизанный дом истекал правдой: они были убийцами. Это труп, замаскированный под семейное счастье.       Они не заслуживали этого. Ничего из этого.         Уилл спотыкаясь добрался до раковины и его вырвало.       В ванной, дрожащими руками, он всухую проглотил таблетки, погасил свет и заполз в постель. Холодный пот выступил на спине. Тяжесть вины давила, словно матрас из надгробий. Когда она успела вернуться? Прошли годы. Он думал, что закопал её. Думал, что пережил.       В конце концов, сон его одолел.       Когда он снова открыл глаза, Запеканка прижался к его бедру - теплый, урчащий камушек. А Ганнибал — полностью одетый, но спящий — лежал рядом и клятвенно держал Уилла за руку.       У Грэма сжало горло. Зрение снова поплыло, но на этот раз без гнили и галлюцинаций, это были просто слёзы. Он позволил себе тихо плакать. Совсем чуть-чуть. Ровно столько, чтобы опустошить чашу.       Он посмотрел на спящее лицо Ганнибала. Такое собранное. Такое спокойное. Монстр, выдал мозг.       «Мой монстр», — ответил Уилл.         Он наклонился и поцеловал руку мужа.       Как бы плохо ни становилось, какие бы тёмные спирали ни разъедали его рассудок — он не мог не любить Ганнибала. Никогда не мог видеть в нём злодея. Для Уилла Ганнибал был только добрым человеком. Иногда, да, он причинял боль, но это было частью языка, на котором они говорили друг с другом. Шипы в букете для любимого.       Уилл снова уснул, на этот раз в тепле.       Спустя несколько часов он резко проснулся.       Сердцебиение. Он слышал его. Не своё. И не Ганнибала.       Далёкое, искажённое, будто под водой — глухое тумп, тумп, тумп, ровное и чужое. Оно эхом отдавалось внутри его черепа, как сонарный импульс от чего-то огромного и невидимого.       Он резко сел, голова кружилась, воздух рвался в лёгкие. Растряс Ганнибала, будя.       — Детка, со мной что-то не так, — всхлипнул он, вцепившись пальцами в его руки, как ребёнок, до смерти боящийся темноты.       Ганнибал обхватил его лицо ладонями, нахмурившись.       — Расскажи мне.       — Я не знаю. Мне кажется, я схожу с ума.       — Нет, — сказал Ганнибал так спокойно, что у Уилла защемило сердце. — Ты не сходишь с ума. Ты просто... погружен в себя. Я о тебе позабочусь.       Он поцеловал Уилла в лоб, встал с кровати, вернулся с маленьким стеклянным флаконом и каким-то пакетиком. Какая-то нечестивая смесь лекарств, травяных настоек и, вероятно, порошка из зубов летучих мышей. Уилл без вопросов принял.       Мир успокоился. Стал другим.       Ночь он провёл в легких галлюцинациях: всё было странным и сюрреалистичным, но не пугающим — плавающие киты под потолком, мягкие зелёные водоросли, прорастающие из волос Ганнибала, шёпот колыбельных на вымершем языке. Он цеплялся за тело Ганнибала, как за корягу, за обломок, вынесенный течением. Позволил себе плыть.       А когда сон наконец пришёл, он был глубоким и без сновидений. Полный объятиями, которые не отпускали его.

***

      Стояла ночь.       Всё было хорошо.         Запеканка месил «тесто» в ногах кровати со всей гордостью и целеустремлённостью крошечного кота-пекаря, строящего империю на закваске. Уилл был в полном диссоциативном режиме — уставился в потолок так, будто тот вот-вот распахнётся и покажет ему космическую истину или хотя бы достойную внимания её тень. Ганнибал сидел полулёжа рядом у изголовья, и снова читал «Преступление и наказание», словно сам не был диссертацией о моральных противоречиях. На нём были его маленькие очки для чтения. Они были до идиотизма сексуальными, но Уилл не собирался это обсуждать.       — Я тебя люблю, — небрежно произнес Ганнибал, переворачивая страницу.       Уилл неопределённо улыбнулся, не отрывая взгляда от пустоты.       — И я тебя люблю.       — Моя маленькая спермоприёмка.       Уилл поперхнулся ничем и вздрогнул всем телом.       — Твоя маленькая кто..?       Ганнибал не дрогнул. Даже не моргнул на услышанный вопрос. Просто перевернул страницу, как будто только что не разрушил жизнь Уилла тремя словами.       — Я просто пробую кое-что, — сказал он дипломатично.       — Пробуешь что именно? — голос Уилла подпрыгнул на две октавы выше обычного. — Быть убитым?       — Новые формы грязных словечек.       Уилл сел ожившим трупом.       — Ганнибал, это не грязные словечки, это мерзкие разговоры. А если конкретно, то оскорбительные слова.       — Умоляю. Ты мне и похлеще говорил.       — Это другое! То было во время секса или когда ты ведёшь себя, как высокомерный ублюдок, и мне нужно поставить тебя на место! Но ты- ты- просто бросил слово «спермоприёмка» в самый эпицентр моего диссоциативного тумана.       Ганнибал медленно выдохнул, совершенно невозмутимый, и, как какой-то бюрократический колдун, вызвал из пустоты небольшой блокнот и ручку.       — Хорошо. Спермоприёмник, — пробормотал он, записывая. — Не одобрено. Негативная реакция.       — Что ты- Отдай мне это... — Уилл вырвал у него блокнот, спасая его с места преступления. — Ты вообще знаешь, какой ты придурок для серийного убийцы?       — И всё же ты вышел за меня замуж.       — Да. Вопреки здравому смыслу. — Уилл выхватил и ручку, перевернул страницу и начал лихорадочно что-то писать рваным почерком.       «Не произносить грязные слова для секса, когда у мужа личный диссоциативный момент».       Он трижды подчеркнул слово «личный».       Ганнибал заглянул ему через плечо, с одобрением.       — Хочешь добавить критерии оценки? Возможно, градацию по интенсивности и уместности по времени?       — Добавлю, если ты не перестанешь флиртовать со мной, как будто это объявление на Craigslist 2003 года.       Запеканка тихо мяукнул, забатонившись рядом, и продолжал месить «тесто» в том же месте, словно ничего не произошло.       Уилл швырнул блокнот на тумбочку и снова плюхнулся на матрас с долгим вздохом.       — Боже, я влюблён в психопата.       Ганнибал закрыл книгу.       — А я — в очень драматичного, крайне осуждающего маленького гремлина.       Уилл перевернулся на бок и подмигнул ему.       — Попробуй сказать это в следующий раз. Этот вариант звучит сексуально.       Ганнибал улыбнулся.       — Принято к сведению.

***

      Позже той ночью они готовились принять душ. Уилл, расслабленный до трупной неподвижности, стоял голым у раковины и изучал своё отражение так пристально, словно пытался решить: человек ли он ещё или уже просто пустая оболочка из мяса. Ганнибал рылся в шкафу.       — Кстати, — весело сказал он, появляясь с таинственным предметом в руках, — я купил нам это устройство.       Он вошёл в ванную, держа в руках нечто, похожее на миниатюрный инопланетный генератор, хромированный и зловещий, с кучей кнопок и как минимум одной тревожно выглядящей трубкой.       — Что это за хреновина? — испуганно спросил Уилл.       — Это, — с излишней уверенностью ответил Ганнибал, — электрический душ.       Уилл уставился на него.       — Электрический душ? Ганнибал...       — Душа моя, — терпеливо сказал Ганнибал, будто это был обычный разумный разговор, а не психологический террор. — Спринцевание невероятно важно. Этот вариант более гигиеничен. К тому же, выглядит приятнее. Промышленный дизайн имеет значение.       — И как это работает?       Ганнибал, как всегда, был готов продемонстрировать. Он наполнил отсек водой, нажал кнопку, и прибор ожил с механическим жужжанием, выплёскивая внезапный поток воды, который высоким давлением обрушился на кафельную плитку в ванной, чтобы своим предназначением смывать сам грех.       Уилл вздрогнул.       — Я не собираюсь вставлять эту штуку себе в задницу.       Уилл вставил это себе в задницу.       Это был самый жестокий душ* в его жизни. Он клялся, что его внутренние органы поменялись местами. На мгновение Уилл увидел Бога. Увидел все ошибки, которые когда-либо совершал. Грэм вцепился в стену ванной до побелевший костяшек пальцев и издавал звуки, обычно используемые при изгонении дьявола.       Когда он наконец закончил, ноги его дрожали, а глаза были безумными, а Ганнибал, ренессансная статуя, никогда в жизни не знавшая стыда, уже спокойно намыливал свои волосы шампунем.       — Ну? — мягко поинтересовался муж.       Уилл моргнул.       — Никаких больше Hershey's kisses. Никогда.       Ганнибал улыбнулся.       — Всегда пожалуйста.       Уилл прищурился.       — Это всё было ради тебя, да? Ты просто не хотел рисковать даже крупинкой...       — Я думаю, что правильный ответ: не начинай — и ничего не будет, — сказал Ганнибал, ни капли не раскаиваясь.       Уилл толкнул его под воду. Они оба поскользнулись и чуть не умерли.       Но это безусловно был самый чистый секс в их жизни.         Судя по всему, Ганнибал устроил небольшой шопинг, потому что когда они собирались ко сну — Уилл всё ещё вытирал волосы полотенцем, а Запеканка креветкой лежал на подоконнике, — Ганнибал поднял что-то так, будто это был редкий артефакт из Храма Хаоса.       — Я купил это для тебя, — сказал он с зловещей искоркой в глазах.       Это была простая белая футболка. Вполне безобидная. Вот только на ней крупным шрифтом было написано:       «Празднуй анальный секс и психические расстройства».       Уилл моргнул один раз.       Затем бросил на Ганнибала медленный, молчаливый, пронзительный взгляд человека, повидавшего слишком много. Одна бровь приподнялась, в знак угрозы, предупреждающе.       — Что? — спросил Ганнибал, абсолютно невозмутимо. — Это же про тебя. Ты любишь анальный секс и психические расстройства.       — Я не люблю психические расстройства, я ими страдаю! — огрызнулся Уилл, вырывая футболку. — Это ты их любишь. Ты потому и хочешь пойти в психиатры.       — А ты любишь меня, — гладко парировал Ганнибал, — а значит, очевидно, любишь криминальную патологию и анальный секс. Эта футболка — идеальное отражение твоего внутреннего мира.       Уилл потряс футболкой перед его лицом.       — Это для тебя, а не для меня. Ты празднуешь мои психические расстройства ежедневно, как национальные праздники.       — Значит это мотивационная футболка, — предложил Ганнибал, уже взбивая подушки. — Чтобы вдохновлять тебя праздновать собственное безумие. Позитивные аффирмации, если угодно.       Уилл закатил глаза так сильно, что его душа на секунду отключилась. Он ударил Ганнибала по голове этой футболкой.       И ровно в этот момент Запеканка, почувствовав движение и решив, что это официальное приглашение к насилию, пушистое летающее проклятие рвануло на футболку когтями вперёд и тут же запутался в ней.       — Смотри, что ты наделал! — взвизгнул Уилл, когда их кот пронёсся мимо, дёргаясь, как обезумевший призрак, застрявший в рекламном сувенире.       — Я наделал? — возмутился Ганнибал. — Ты напал на меня моим же подарком. Жертва здесь я.       Уилл простонал и бросился за котом, бормоча что-то мрачное про брак и врачебную халатность, в то время как Запеканка пронёсся по коридору, скользя, как в драг-шоу.       На спасение кота ушло пятнадцать минут и ещё десять, чтобы перестать смеяться. В итоге Уилл всё-таки лёг спать в проклятой футболке — исключительно из вредности.

***

      На следующее утро за завтраком Ганнибал мягко поинтересовался, как Уилл себя чувствует.       Уилл намазывал масло на тост.       — Нормально, — сказал он. — Но, я всё ещё думаю, что наш дом населён привидениями. Меня периодически накрывают резкие приступы ужаса, будто что-то вот-вот перекусит меня пополам, а в остальном? Полный порядок.       Ганнибал никак не прокомментировал тему призраков — просто кивнул, делая мысленную пометку на потом.       — У тебя все еще есть добавки, которые я тебе дал?       Уилл покосился на маленькую таблетницу на столешнице.       — Да.       — Ты кивнул, — заметил Ганнибал, поправляя очки. — Это не ответ, что ты их принимаешь.       Уилл вздохнул.       — Я буду их принимать.         Ганнибал одарил его взглядом, который говорил: «Я всего лишь пытаюсь сохранить твой мозг в целости на следующие сорок лет, разве это преступление?» (Технически — да.)       Эти добавки представляли собой странную смесь скандинавских грибов, ферментированных водорослей, порошка из оленьего мозга и ещё пары вещей, которые, Уилл был почти уверен, вообще нелегальны в США. Но он все равно кивнул, потому что Ганнибал переживал за его память, Альцгеймер и всё такое — а от подобных тем у Уилла мгновенно размягчался мозг, и он соглашался на что угодно.       Чтобы уравновесить тяжесть на душе, они решили провести остаток дня, занимаясь тем, что Уилл описал как «беззаботный капитализм» — они собирались запустить бизнес по производству печенья «Запеканка».         Запеканка, как истинный скромный труженик, уже месил «печеньки» на пледе. Он делал это каждый день. Без выходных. Без профсоюзов. Без признания. Но совсем скоро все изменится.       После глубоких творческих размышлений Уилл назвал бренд печенья Casserole’s Biscuits.       — Мне просто кажется, что это вызывает определенные ассоциации, — сказал он, поправляя маленький бантик на шее кота.       Ганнибал уже нарисовал логотип: Запеканка в поварском колпаке, замешивающий тесто, в окружении маленьких сердечек, и зловещим ножом на заднем плане — для вкуса бренда.       Они напечатали этикетки, разработали макеты упаковки и провели фотосессию.       В какой-то момент Уилл растянулся на полу, окружённый прототипами, вздохнул и сказал:       — Знаешь что? Если ты когда-нибудь захочешь всё бросить, мы реально могли бы этим заняться. Ты печёшь потрясающее печенье. Люди бы за него умерли.       — Я подумаю, — с улыбкой ответил Ганнибал.       — Буквально. Они бы за них умирали. Ты мог бы тайком добавлять людей в печенье, — сладко добавил Уилл, тоном мамы, которая уговаривает ребенка пойти купаться, обещая пластиковых акул и много пены.         — Разумеется, я бы тайком добавлял туда людей, — с полной искренностью ответил Ганнибал. — Я не могу тайком не добавлять людей. Это незаконно.       Уилл рассмеялся, пополз по полу и ущипнул мужа за щеку.       — Мой маленький псих.        Ганнибал не улыбнулся, но выглядел очень довольным.