Курс реабилитации

      Чуя проснулся от пронзительного воя будильника — того самого, что он сам установил на рассвете, чтобы не опоздать в новую школу. Звук был как удар ножа в виски: резкий, неумолимый, способный разбудить даже мертвеца, как он подумал сквозь пелену сна. Его тело ныло от трех часов беспокойного отдыха на старом диване — спина затекла, шея болела, а в голове пульсировала тупая боль.       «Если вам кто-нибудь когда-то скажет доброе утро, шлите его куда подальше и надолго. Утро не бывает добрым. Особенно по понедельникам и особенно когда ты поспал всего три часа,» — пронеслась в его голове мрачная мысль, полная раздражения и усталости. Этот понедельник обещал быть особенно мерзким, дождь за окном не утихал, барабаня по стеклу.       С закрытыми глазами, бормоча проклятия себе под нос, Чуя нащупал телефон на подлокотнике дивана. Его пальцы, еще онемевшие от сна, скользнули по клавиатуре, и наконец он ткнул в кнопку отключения будильника. Тишина вернулась, но она была обманчивой — в ушах все еще звенело, а сердце колотилось чаще обычного. Он собирался полежать еще пять минут, чтобы хоть немного прийти в себя. Вчерашний день был полон событий. Чуя вздохнул, перевернулся на бок, пытаясь игнорировать дискомфорт, и закрыл глаза снова. "Пять минут... всего пять минут," — мысленно повторил он, надеясь, что сон вернется, хотя знал, что это не так. В квартире было тихо, только отдаленный шум дождя и, возможно, дыхание Дазая в соседней комнате — напоминание о том, что вчерашний день не сон, к сожалению. Но Чуя отогнал эти мысли; сейчас ему нужна была передышка, прежде чем столкнуться с реальностью дня. Его тело расслабилось чуть-чуть, но разум продолжал крутиться, как шестеренка в часах, отсчитывая секунды до неизбежного пробуждения.       Спустя пять минут, которые пролетели как один миг в беспокойном полусне, Чуя вновь открыл глаза от звуков, доносящихся с кухни: приглушенный стук дверей шкафов, шорох посуды и тихий гул чайника. Его разум, еще окутанный туманом усталости, мгновенно просчитал последствия — если он полежит дольше, то точно опоздает в школу. Там ждали встречи и лекции.       «Черт, нельзя валяться,» — подумал он, чувствуя, как тело протестует против каждого движения. Потянувшись всем телом, Чуя издал низкий, гортанный мык — смесь протеста и раздражения, словно зверь, которого потревожили в берлоге. Но несмотря на это, он заставил себя сесть, затем встать, его мышцы ныли от недосыпа, а в голове пульсировала тупая боль. Он пошатнулся, глаза все еще полузакрыты, и поплелся в сторону ванной, засыпая на ходу, как сомнамбула в лабиринте собственной квартиры.       Идя по коридору, Чуя не заметил, как врезался во что-то мягкое и теплое — грудь Дазая, который, видимо, направлялся в гостиную будить его. Столкновение было неожиданным, но не болезненным; скорее, как удар о подушку. Чуя замер на мгновение, чувствуя, как тепло тела Дазая проникает сквозь ткань его рубашки, напоминая о прошлом. Не желая ввязываться в перепалку — его голос все равно звучал бы как рычание медведя после спячки, — Чуя просто произнес своим низким, хриплым тоном, полным усталости и раздражения:       — Прочь с дороги.       В следующий миг Дазай уже отступил, его движения были плавными, как у тени, но в глазах промелькнула та хитрая улыбка — смесь веселья и понимания.       «Сам-то, скатина, не бойсь выспался?»       Он не сказал ни слова, просто скользнул на кухню, где тут же принялся греметь ящиками, доставая кружки и ложки с энтузиазмом, который казался неуместным для такого раннего часа. Чуя, не оглядываясь, прошел в ванную, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. Он включил воду, выкрутив кран на максимум, и подождал, пока теплая струйка не сменилась ледяной — той, что обжигала кожу, как удар хлыста. Набрав в ладони полную горсть воды, он прыснул себе на лицо, чувствуя, как холод проникает под кожу, пробуждая нервы и разгоняя сон. Капли стекали по щекам, смешиваясь с потом от беспокойной ночи, и в этот момент мир стал четче: мысли прояснились, а тело ожило, готовое к новому дню.       «Хоть так,» — подумал он, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале — бледное лицо с темными кругами под глазами, напоминающими о бессонных ночах в овцах.       Тем временем Дазай полностью завладел кухней, словно это была его территория. Он сварил крепкий кофе с горьким привкусом и ароматом, способным разбудить мертвого. Разлив его по двум кружкам, он перенес их на стол в гостиной, аккуратно расставив, и присел на край дивана, ожидая хозяина квартиры. Его движения были точными, почти механическими. Дождь снаружи продолжал барабанить, а в воздухе витал запах свежесваренного кофе, смешиваясь с остатками ночного напряжения. Дазай отхлебнул из своей кружки, обжигаясь языком, и стал ждать, его здоровый глаз следил за дверью ванной.       Стоило Чуе выйти из ванной и сесть на второй конец дивана, как Дазай начал разговор.       Комната все еще была пропитана влажным воздухом после его импровизированного душа, а запах свежего кофе витал в воздухе, смешиваясь с остаточным ароматом дождя, проникающим сквозь приоткрытое окно. Чуя опустился на диван с тяжелым вздохом, его мышцы все еще ныли от недосыпа. Он чувствовал себя выжатым лимоном, но кофе на столе манил своим горьким обещанием бодрости. Его взгляд скользнул по Дазаю, который сидел напротив, с расслабленной позой, словно эта квартира была его второй кожей. Тот здоровый глаз Дазая блестел в полумраке, полный той хитрой проницательности, которая начинала выводила Чую из себя.       — Прекрасное утро, не правда ли? — с улыбкой спросил Дазай, его голос был мягким, почти ласковым, но Чуя знал, что за этой маской скрывается что-то большее. Дазай прекрасно видел состояние Чуи: бледное лицо с темными кругами под глазами, растрепанные волосы и то, как он морщился от каждого движения.       — Заткнись, — произнес Чуя низким, хриплым тоном, полным раздражения, но без настоящей злости. Он потянулся за кружкой, обхватив ее пальцами, все еще холодными от воды, и сделал первый глоток. Горячая жидкость обожгла горло, но принесла мгновенное облегчение, прогоняя остатки тумана в голове. — М… прекрасный кофе. Где ты научился его варить? — спросил он, не в силах скрыть нотку удивления. Это был не просто напиток — это было идеально сбалансированное сочетание горечи и крепости, которое было прекрасным.       Дазай рассмеялся тихо, его смех был как шелест листьев на ветру — легкий, но с подтекстом. Он откинулся на спинку дивана, скрестив ноги, и посмотрел на Чую.       — Секрет фирмы. Возможно, в будущем узнаешь, — ответил он, подмигивая здоровым глазом. Его тон был игривым. Дазай сделал паузу, отхлебнув кофе, а затем его голос стал чуть серьезнее, с ноткой любопытства, которое граничило с ревностью. — Лучше ты ответь на мой вопрос. Как давно вы знакомы с Полем Верленом?       Чуе очень повезло, что он успел сглотнуть кофе до того, как Дазай задал вопрос. Иначе он бы им просто подавился — слова ударили как внезапный удар, заставив его сердце пропустить удар. Поль Верлен... Этот человек был его… старшим братом. Воспоминания нахлынули волной: тренировки под дождем, суровые уроки, которые сформировали его в то, чем он стал. Почему Дазай спрашивает об этом сейчас? Чуя сжал кружку сильнее, стараясь не выдать удивления, но его глаза сузились, а челюсть напряглась.       — С Полем? А с чего бы тебя должно это волновать? — скрестив руки на груди, начал расспрос Чуя, его голос был резким, с оттенком защитной агрессии. На что Дазай просто закатил свой здоровый глаз, его выражение стало почти скучающим.       — Просто назови цифру. Пятнадцать? Десять? — настаивал Дазай, его тон был легким, но настойчивым, как будто это была игра. Он знал, что Чуя не любит откровенничать, и это только подливало масла в огонь его любопытства.       Чуя замер, его мысли метались. Он не хотел углубляться в это — не сейчас, когда день только начинался, а воспоминания о Верлене могли разбудить старые демоны. Но Дазай был упрямым, как всегда.       — Не отвечу, пока не скажешь зачем, — бросил он, его глаза горели вызовом, а в голосе сквозила усталость от вечной войны слов.       — Ладно. Но тогда пеняй на себя, — ответил Дазай с усмешкой, откидываясь обратно и продолжая пить кофе, как ни в чем не бывало. Его поза была расслабленной, но Чуя чувствовал, что разговор только начался. Чуя отхлебнул еще глоток, стараясь не думать о том, что Дазай может начать копать.       Чуя уставился на пустую кружку в своих руках, словно она могла дать ответы на все вопросы, крутящиеся в его голове. Мысли о Поле Верлене, о прошлом, которое Дазай так настойчиво пытался раскопать, все еще жгли изнутри, как остатки недопитого кофе. Чтобы отвлечься, он одним быстрым движением допил оставшуюся жидкость — горькую, обжигающую, но дающую иллюзию контроля. Встав с дивана, он прошел к раковине, поставил кружку с тихим стуком, который эхом отозвался в тишине квартиры. Водопроводный кран скрипнул, когда он включил воду, смывая следы их утреннего ритуала, но не смывая напряжения, повисшего в воздухе.       Повернувшись, Чуя направился в комнату. Войдя в комнату, он бросил взгляд на сумку, брошенную у кровати.       - Черт, одежда для школы… — пробормотал он себе под нос. Вчерашний хаос не оставил времени на такие мелочи; он просто рухнул в постель, измотанный событиями. Вернувшись в зал, он схватил рубашку и брюки — простую школьную форму. С одеждой в руках он снова прошел в комнату, закрыв дверь с мягким щелчком. Переодевание заняло не больше пяти минут: скинуть влажную от душа одежду, натянуть свежую рубашку, застегнуть пуговицы, подтянуть брюки. Каждый жест был механическим, но в зеркале он поймал свое отражение — бледное лицо с темными кругами, усталые глаза, которые скрывали бурю эмоций.       Вернувшись в гостиную, Чуя застал Дазая в той же позе: сидящим на диване, с кружкой кофе в руках, уставившимся в пустоту. Его здоровый глаз был полуприкрыт, а выражение лица — далеким, почти потерянным.       - Эй, шевелись, — сказал Чуя, его голос был резким, но с ноткой беспокойства. — Судя по вчерашнему, ты сбежал из дома, никого не предупредив. Без машины, без ничего. Если мы не поторопимся, опоздаем в школу, и тогда твой отец... ну, ты знаешь, что будет. Он вспомнил рассказ Дазая о травмах, о том, как отец бил его по глазам, и сердце сжалось. Не хотел, чтобы это повторилось.       Дазай медленно поднял взгляд, его лицо было лишено той фирменной улыбки. Вместо этого он выглядел как ребенок — уязвимый, сломленный, с ноткой страха в голосе.       - Можно сегодня не идти? — произнес он тихо, почти умоляюще, его пальцы сжали кружку сильнее. В его тоне сквозила усталость от вечной борьбы: школа означала возвращение домой, к отцу, к тому, кто видел в нем лишь объект для издевательств. Дазай не хотел сталкиваться с этим — не сегодня.       Чуя закатил глаза, но это был скорее жест раздражения на себя, чем на Дазая. Он подошел ближе, присел на корточки перед диваном, их лица оказались на одном уровне. Его поза была почти интимной — защитной, как у старшего брата, пытающегося вытащить младшего из беды.       - Почему? — спросил он, его голос смягчился, хотя внутри все кипело. Он знал, что "не хочу" — это не просто каприз.       - Не хочу... — повторил Дазай, отводя взгляд, его голос дрогнул. — Просто... не сегодня.       Он не стал углубляться, но Чуя понял: страх перед отцом, перед возможным наказанием, перед тем, что школа лишь напомнит о его "нормальной" жизни, полной лжи и боли.       Чуя вздохнул, чувствуя, как противно ему это говорить. Уговаривать Дазая идти в школу было как толкать его обратно в клетку, но он знал, что это необходимо.       - Ну давай ты сегодня сходишь? — сказал он, стараясь звучать убедительно, хотя слова застревали в горле. — Покажешь мне школу, проводишь до класса.        Его рука невольно дернулась, словно хотела коснуться плеча Дазая, но он сдержался, сжав кулак. Внутри бушевала буря: забота смешалась с раздражением, лояльность — с желанием защитить. Он продолжал уговаривать, мягко, но настойчиво.       Наконец, после паузы, полной напряжения, Дазай кивнул, его лицо слегка прояснилось, хотя улыбка так и не вернулась.       - Ладно... пойдем, — пробормотал он, вставая с дивана.       Чуя выпрямился, чувствуя облегчение, смешанное с тревогой. День только начинался, а впереди их ждала школа. Дождь снаружи утих, но в воздухе все еще витало предчувствие бури.       Пройдя в коридор, Чуя схватил свою потрепанную кофту, в кармане которой лежали ключи от байка. Кофта была тяжелой от дождя, впитавшего влагу за ночь, и слегка пахла бензином. Он достал из нее ключи, а саму кофту бросил куда дальше. Обувшись в свои черные ботинки, он прислонился к стене коридора, скрестив руки на груди, и стал ожидать Дазая. Тот тянул время — Чуя слышал, как он возится в комнате, вероятно, поправляя одежду или просто собираясь с духом.       «Черт, Дазай, шевелись уже,» — мысленно пробормотал Чуя, чувствуя, как раздражение нарастает с новой силой. Наконец, дверь комнаты скрипнула, и Дазай вышел, его лицо было бледным, а здоровый глаз — полуприкрытым, словно он пытался спрятаться от реальности.       И все же спустя минуту, которая показалась вечностью, Чуя уже закрывал дверь квартиры с тихим щелчком замка, эхом отозвавшимся в пустом коридоре. Они спустились по лестнице молча, шаги Чуи были уверенными и быстрыми, в то время как Дазай плелся сзади, его плечи сутулились под весом невидимого груза. Дождь за окном утих, оставив после себя лужи на асфальте, блестевшие под тусклым утренним светом. Выйдя на улицу, Чуя просто пошел к байку, припаркованному у края тротуара под навесом старого дерева, не оглядываясь — он знал, что Дазай последует за ним. И он не ошибся: Дазай догнал его через пару шагов, его дыхание было неровным, словно он боролся с паникой внутри.       Подойдя к байку Чуя вставил ключ в замок зажигания и повернул его с привычным щелчком. Двигатель ожил с низким рыком, который эхом разнесся по тихой улице, заставив пару птиц вспорхнуть с веток. Доставая шлемы из багажника — один черный, потрепанный, для себя, и другой, запасной, немного великоватый для пассажира, — Чуя все же решил уточнить на всякий случай у Дазая, его голос был резким, но с ноткой заботы, которую он старался скрыть.       - Ты когда-нибудь катался на мотоциклах? — спросил он, протягивая шлем и глядя на Дазая с прищуром. Тот кивнул утвердительно, его лицо оставалось бесстрастным. Чуя просто сунул шлем ему в руки, не дожидаясь слов, и сам сел на железного коня, чувствуя, как седло пружинит под его весом. Двигатель урчал под ним, как верный зверь, готовый сорваться в путь.       Когда Дазай сел сзади, его движения были неуклюжими, словно он не привык быть пассажиром, а не водителем. Он схватился за талию Чуи — пальцы вцепились в ткань рубашки, холодные и дрожащие, — и Чуя невольно вздрогнул от этого прикосновения. Но, придя в себя за секунду, он сразу же начал ехать в сторону выезда со двора, газуя плавно, но уверенно. Байк рванул вперед с ревом, ветер ударил в лицо, а дождевые капли, оставшиеся на асфальте, разлетались из-под колес. Дазай прижался ближе, его хватка на талии Чуи стала сильнее. Они мчались по мокрым улицам Йокогамы, школа ждала их впереди.