Курс реабилитации

      В это время, Чуя свернув во дворе, отправился в абсолютно другое место под названием порт. Он очень хотел расслабиться и скинуть напряжение, а порт был лучшим местом для этого, да и ктомуже еще самым любимым.       Дорога до порта была короткой, но Чуя гнал байк с такой скоростью, что ветер хлестал по лицу, разметывая волосы и охлаждая разгорячённые щёки.       Доехав до порта, он свернул на узкую тропинку, ведущую к отдалённому участку, где обычно не было ни души — идеальное место, чтобы припарковать байк в стороне от любопытных глаз. Оставив его под навесом из старых досок, Чуя спешился и пошёл пешком вдоль берега, его ботинки мягко шуршали по гальке и песку. Порт был его убежищем — местом, где шум волн и крики чаек заглушали внутренний хаос, а простор моря напоминал о свободе, которую он так редко позволял себе. Здесь, вдали от людей, он мог просто сидеть, смотреть на горизонт и не думать о прошлом.       Чуя подошёл к краю пирса, старого, потрёпанного волнами, и сел на край, свесив ноги над водой. Волны мягко плескались у берега, принося с собой запах соли и водорослей, а ветер трепал его волосы, принося лёгкую прохладу. Он закрыл глаза на мгновение, вдыхая этот воздух полной грудью, чувствуя, как плечи наконец расслабляются. "Здесь лучше. Здесь я могу дышать. Дазай... пусть остаётся в деннике вместе со своей семьей". Но даже здесь, в тишине, эхо разговора за ужином не исчезало полностью. Луна поднималась все выше, отражаясь от воды, и Чуя сидел неподвижно, позволяя порту унести его мысли прочь, хотя в глубине души знал, что это лишь временное облегчение.       Чуя сидел на краю пирса, уставившись на тёмную гладь воды, где лунный свет рисовал серебристые дорожки, а волны мягко шептали свои секреты. Время текло незаметно, как песок сквозь пальцы, и он не знал точно, сколько прошло — час? Два? Может, больше. Его разум блуждал, то погружаясь в тишину, то возвращаясь к деннику и тому разговору с Дазаем. Мысли кружились в голове, смешиваясь с шорохом волн и криками ночных птиц. Иногда он закрывал глаза, пытаясь раствориться в ритме моря, но образы прошлого — падение с лошади, ужин, разговор с Мори, воспоминания из детства — возвращались, как прилив.       Когда луна уже перевалила за половину своей траектории, Чуя наконец пошевелился. Его тело затекло от долгого сидения, а холод ночи проник под одежду, заставляя кожу покрыться мурашками. Руки были ледяными, пальцы едва сгибались, а изо рта вырывался пар при каждом выдохе, словно его дыхание было последним вздохом осени. Но Чуя, казалось, не замечал этого — его разум был слишком занят внутренним хаосом, чтобы обращать внимание на такую мелочь. Поднявшись, он отряхнул пыль с брюк и пошёл вдоль пирса, его шаги были медленными, почти задумчивыми, в отличие от той ярости, с которой он уехал из дома. Ночь окутала порт тишиной, прерываемой лишь плеском воды и далёким гудком корабля, и Чуя чувствовал, как напряжение постепенно возвращается, подкреплённое холодом и одиночеством.       Подойдя к байку, спрятанному в тени старых досок, он достал ключ и завёл мотор. Двигатель ожил с низким гулом, разрывая ночную тишину, и в этот момент засветилась приборная панель — красный индикатор топлива мигал тревожно, показывая, что бензина осталось на дне бака, едва ли на пару километров. Чуя нахмурился, его брови сошлись в линию, а мысли вернулись к практичности.       «Чёрт, надо было проверить раньше. Теперь придётся ползти, как черепаха. Но лучше так, чем заглохнуть посреди ночи».       Он сел на байк, поправил перчатки, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань, и решил не гнать — в этот раз спокойно доехать до ближайшей заправки, которая была в каких-то двух километрах от порта, по пустой дороге, освещённой лишь луной и редкими фонарями. Заведя мотор, он тронулся с места, его движения были размеренными, а взгляд — устремлён вперёд. Ночь была глубокой, и Чуя ехал сквозь неё, позволяя ветру нести прочь остатки размышлений       Не успел Чуя тронуться с места, как из тени ближайшего переулка на дорогу выскочила девушка. В этот миг его сердце екнуло — ночь была густой, а дорога пустынной, освещённой лишь тусклым светом луны и редких фонарей. Если бы его рефлексы не были отточены, а фары байка не разрезали темноту ярким лучом, столкновение было бы неизбежным. Но за секунду до катастрофы Чуя инстинктивно жмёт на тормоз, его левая рука отпускает ручку газа, а правая жмет рычаг тормоза. Байк взвизгивает шинами по асфальту, оставляя чёрные следы, и останавливается в считанных сантиметрах от девушки. Воздух наполняется запахом жжёной резины и озона от искр, а мотор басовито рычит, постепенно затихая. Чуя чувствует, как адреналин хлещет по венам, заставляя сердце колотиться, словно барабан в груди. Его дыхание учащённое, пар от выдоха клубится в холодном ночном воздухе, а руки слегка дрожат на руле.       Приглядевшись сквозь тьму, он узнаёт её — Юан. Её силуэт, освещённый фарами, кажется почти призрачным. "Что она здесь забыла? — мелькает в его голове первая мысль, острая как удар ножа. — В такое время, одна, в порту? " Он не ожидал её здесь, среди ночи, когда весь мир спит, а его собственные демоны шепчут в уши. Юан стоит неподвижно, её грудь вздымается от быстрого дыхания, словно она тоже едва избежала падения в бездну. Чуя выставляет левую ногу, упираясь в асфальт, чтобы удержать байк в равновесии — он наклоняется слегка, но не падает. Чуя смотрит на неё сверху вниз, его взгляд холодный, пронизывающий, как лунный свет на воде, ожидая объяснений. Тишина ночи нарушается лишь далёким плеском волн и его собственным учащённым дыханием.       Юан наконец приходит в себя, поправляет волосы и делает шаг ближе, её голос звучит мягко, но с ноткой настойчивости, от которой у Чуи мурашки бегут по спине.       — Чуя, прости за ту сцену днём, — говорит она, глядя ему прямо в глаза, словно пытаясь проникнуть сквозь его маску равнодушия. — Кажется, нас прервали. Поэтому я переспрошу ещё раз... Не хочешь ли поужинать сегодня? Со мной.       Её слова повисают в воздухе, наполненные подтекстом — намёком на то, что произошло ранее. Чуя чувствует, как что-то внутри него шевельнулось —раздражение. Ужин? Сейчас? После всего этого хаоса с лошадью и ужином, с Дазаем, с его собственными мыслями, которые не дают покоя? Это кажется абсурдным, почти смешным.       — Юан, ты куку? — не выдерживает Чуя, его голос низкий, с лёгким рычанием, но он сдерживается, чтобы не сорваться на крик, как это бывало в моменты ярости. Вместо этого он склоняет голову набок, его глаза сужаются, а губы кривятся в саркастической усмешке. — Бросаешься под байк, просто чтобы пригласить на ужин? Да ещё и поздней ночью, когда нормальные люди спят? Ты что, решила сыграть в русскую рулетку с моим байком? Или это твой способ сказать, что тебе скучно без меня?       Он не двигается, оставаясь на байке. Ночь вокруг них кажется ещё гуще, ветер несёт солёный запах моря, а в отдалении мигают огни порта, напоминая о том, что мир не остановился. Чуя ждёт её ответа, его пальцы крепче сжимают руль, готовые в любой момент уехать. Но вот проходит одна минута, затем вторая. Поняв, что Чуя не дождется от нее ответа, он просто несколько раз нажал на газ, показывая, что он сейчас уедет. Только после этого Юан соизволила ответить. Или точнее заговорить.       Чуя замер, его взгляд всё ещё был прикован к Юан, словно он пытался прочитать по её лицу что-то, что могло бы объяснить это внезапное появление. Ночь вокруг них казалась ещё гуще — ветер с моря доносил солёный запах волн, смешанный с запахом бензина от его байка, а далёкие огни порта мерцали, как звёзды в тумане. Его сердце всё ещё колотилось от адреналина после почти столкновения, но теперь к этому примешивалось что-то другое — раздражение, граничащее с любопытством. Почему она не отстаёт? Почему именно сейчас, после всего, что случилось? Чуя сжал зубы, его пальцы на руле побелели от напряжения. Он не хотел копаться в прошлом, не хотел этих воспоминаний, которые жгли изнутри, как открытая рана. Тем более с ней — с женщиной, которая его предала.       — Прости… Просто я очень хотела с тобой поужинать, вспомнить прошлое, — сказала Юан, её голос дрогнул слегка, но она смотрела на него прямо, без тени страха.       Чуя фыркнул, его губы искривились в горькой усмешке. Воспоминать прошлое? С ней? Это звучало как насмешка судьбы. Он помнил слишком много: кровь на руках, предательства, одиночество, которое он носил в себе, как вторую кожу. И она — часть этого мира, мира Овец, где каждый шаг мог стоить жизни. Зачем ворошить старые раны, если они и так не заживают?       — Прости. Но я не хочу ужинать и вспоминать о прошлом. Тем более с тобой, — ответил он холодно, его голос был низким, почти рычащим, с той интонацией, которая обычно заставляла людей отступать. Он не добавил ничего больше — не объяснил, не смягчил удар. Зачем? Она должна знать, что он не из тех, кто раскрывается легко. Его жизнь — это замкнутый круг. Но с ней? Это было бы слишком рискованно, слишком близко к тому, чтобы снова сломаться.       В следующий миг что-то изменилось в лице Юан — её глаза расширились, словно от внезапного удара, губы слегка задрожали, а бледные щёки вспыхнули румянцем, который мог быть от гнева или от боли. Чуя заметил это краем глаза, но не успел рассмотреть толком: через секунду её лицо вернуло прежний вид — спокойное, почти безэмоциональное, с той же упрямой улыбкой, которая казалась маской. Она отвела взгляд, её плечи слегка опустились, словно она сбрасывала с себя невидимый груз, и отошла с дороги, пропуская его. Её шаги были уверенными, но в них сквозила лёгкая неуклюжесть, как у человека, который пытается скрыть рану. Ветер трепал её волосы, и она не оглянулась, когда Чуя завёл мотор — басовитый рокот разнёсся по ночному порту, эхом отражаясь от стен зданий.       Чуя решил даже не прощаться с ней. Ведь даже это может выйти ему боком — простое слово могло бы стать поводом для новых бед. Вместо этого он дал газу, байк рванулся вперёд, шины заскрежетали по асфальту, оставляя за собой облако пыли и выхлопных газов. Ветер хлестнул по лицу, холодный и солёный, но он не согревал душу. В голове крутились мысли: "Зачем она это делает? Неужели не понимает, что я — не тот, с кем можно просто 'вспоминать прошлое'? Или она нарочно давит на больные точки?" Ночь поглотила его, а огни порта остались позади, мигая, как предупреждение о том, что прошлое никогда не отпускает.       Чуя гнал байк по извилистым улочкам порта, не заботясь о скорости — адреналин всё ещё бурлил в венах, смешиваясь с тем горьким осадком, который оставила встреча с Юан. Ветер рвал его куртку, холодный и влажный от близкого моря, а фары байка выхватывали из темноты облезлые стены складов, покрытые граффити и следами времени. Запах соли и рыбы пропитывал воздух, напоминая о тех ночах, когда он, ещё мальчишкой, прятался в этих тенях от мира, который всегда был готов его сломать. Мотор ревел басовито, эхом отражаясь от стен, и Чуя чувствовал, как вибрация проникает в кости, успокаивая хаос в голове. Но мысли не отпускали. "Юан... Почему именно она? И почему именно сейчас?" — крутилось в уме, как навязчивый мотив. Он помнил её из тех дней, когда Овцы были его семьёй — или тем, что от неё осталось после предательства. Она была не просто знакомой… Она была его бывшей. Но он не хотел этого. Не хотел копаться в том, что могло бы открыть старые раны. Особенно после тяжелого дня.       Проехав примерно километр, Чуя вдруг ощутил лёгкий толчок в двигателе — байк дёрнулся, как будто протестуя. Вспомнил он слишком поздно: топлива практически не осталось. И в этот момент, словно подтверждение его слов, мотор кашлянул, зачихал и заглох окончательно, оставив Чую в тишине ночи. Он выругался сквозь зубы, пытаясь завести байк несколько раз — ключ повернулся в замке зажигания с сухим щелчком, но ничего не произошло. Видимо, бензин кончился совсем. А до ближайшей заправки оставался ещё километр — пустынная дорога, ведущая через заброшенные причалы, где тусклые фонари едва мерцали, отбрасывая длинные тени.       «Чёртова беспечность,» — подумал он, чувствуя, как раздражение смешивается с усталостью. В его жизни всегда было так: моменты передышки оборачивались ловушками.       Тогда Чуе пришлось спешиться и вести байк вручную. Он слез, ощущая, как холодный ветер проникает под куртку, заставляя мурашки бегать по коже. Байк был тяжёлым — металлическая громада, которую он толкал вперёд, скрипя шинами по неровному асфальту. Каждая толчковая волна отзывалась в плечах болью, напоминая о тренировке с Карамуром: та лошадь тоже сопротивлялась, как будто знала его слабости, как будто была зеркалом его упрямства.       «Упрямцы всегда сходятся,» — мелькнула мысль, и он представил, как Дазай наблюдает за ним сейчас, с той своей кривой улыбкой, полной подтекста.       В воздухе витал запах приближающегося дождя — влажный, озоновый, с ноткой озона, предвещающий бурю. Небо неожиданно затянуло тяжёлыми тучами, поглощая звёзды, и первые капли упали на асфальт с тихим шорохом, как предупреждение. Не желая попасть под ливень, Чуя постарался ускориться: он толкал байк быстрее, игнорируя жжение в мышцах, чувствуя, как пот стекает по спине под одеждой. Ветер усилился, неся с собой солёный привкус моря, и он представил, как Юан могла бы сейчас смеяться. Но нет, она не смеялась; в её глазах была та же боль, что и в его, та, что связывала их через прошлое.       Спустя десять минут он уже был на заправке — маленьком, тускло освещённом островке в ночи, где неоновые вывески мерцали над колонками, а воздух пропитывался резким запахом бензина и масла. Чуя прислонил байк к колонке, его дыхание было тяжёлым, а руки — покрытыми пылью и потом. Он заправил бак, слушая, как бензин журчит в трубке, и ощущая, как вибрация от насоса передаётся в пальцы. Внутри заправки, за стеклянной дверью, горел тусклый свет, и он вошёл, чтобы оплатить. Кассир — сонный парень с татуировками на руках — кивнул, не поднимая глаз от телефона, и Чуя бросил купюры на прилавок, не сказав ни слова. Дождь уже лил вовсю, барабаня по крыше, и Чуя вышел обратно, садясь на байк. Мотор завёлся с рёвом, и он выехал под ливень, чувствуя, как вода стекает по лицу.       К тому моменту, когда Чуя въехал в город, все пробки практически подошли к концу — вечерний час пик уступил место редким машинам, скользящим по мокрым улицам под мерцающими фонарями. Дождь лил без устали, барабаня по асфальту и капоту байка, создавая иллюзию бесконечного шума, который заглушал даже мысли. Поэтому ещё минут пятнадцать, и он уже был дома: байк мягко урчал по знакомым переулкам, где высокие здания отбрасывали длинные тени на дорогу, а запах выхлопных газов смешивался с озоновым ароматом бури. Чуя чувствовал, как усталость все больше накапливается в мышцах.       После того как он заглушил мотор, он завёл мотоцикл под небольшой навес возле подъезда — ржавый козырёк, едва защищающий от ливня, где уже стояли несколько велосипедов, утопая в лужах. Байк встал на своё место с тяжёлым вздохом металла, и Чуя потянулся, ощущая, как холод проникает сквозь мокрую куртку, заставляя кожу зудеть. Он прикрыл голову руками — скорее по привычке, выработанной годами жизни на улицах, где дождь был лишь мелким неудобством по сравнению с пулями или ножами, — и добежал до подъезда. Дверь подъезда скрипнула под его рукой, открываясь с помощью ключа, который он повернул с тихим щелчком, и он шагнул внутрь, стряхивая воду с волос. Аромат сырости и старого дерева ударил в нос, смешанный с лёгким запахом кошачьего корма от соседей — знакомый, но сегодня почему-то раздражающий.       Открыв дверь квартиры, Чуя замер на пороге, сердце екнуло. Всё было точно так же, как он оставлял перед уходом. И всё же что-то было не так. Неуловимое, как тень в углу зрения — может, едва заметный сдвиг в положении коврика, или лёгкий сквозняк, которого не было раньше? Напрягшись, Чуя закрыл дверь за собой с тихим щелчком замка, его мышцы автоматически напряглись, а рука скользнула к карману, где всегда лежал нож.       «Не паранойя, — подумал он, вспоминая уроки Овец, — а инстинкт выживания.» В его жизни такие ощущения часто предвещали неприятности: предательство или засаду. Юан? Или кто-то из старых врагов, решивший воспользоваться его уязвимостью?       Готовый в любую минуту отразить атаку, Чуя пошёл глубже в дом, шаги его были бесшумными, как у хищника, — он двигался вдоль стены, прислушиваясь к каждому шороху: тиканью часов в гостиной, далёкому гулу дождя за окном, собственному дыханию. Квартира была маленькой, но функциональной: кухня с минимальным набором посуды, спальня с кроватью, застеленной небрежно, и кабинетом, где на столе лежали старые фотографии. В гостиной он заметил лёгкий беспорядок — книгу, которую он не помнил, чтобы оставлял открытой, — и его сердце забилось чаще.       «Кто-то был здесь,» — мелькнула мысль. Напряжение нарастало, пальцы сжались в кулаки, готовые к действию, пока он медленно продвигался дальше, готовый встретить любого, кто осмелился вторгнуться в его пространство.       В следующий момент Чуя заметил, как какая-то тень промелькнула в углу комнаты, по направлению в коридор — быстрый, почти бесшумный силуэт, который растворился в темноте, оставив после себя лишь лёгкий шорох, как от ткани, скользящей по полу. Сердце Чуи екнуло, адреналин хлынул в вены, как ледяной поток, и он резко дотянулся рукой до выключателя на стене, пальцы сомкнулись на холодном пластике с такой силой, что тот едва не треснул. Щелчок — и комната залилась резким, жёлтым светом от висячей лампочки, отбрасывающим длинные тени на стены, усеянные трещинами и пятнами от сырости. Воздух, пропитанный запахом дождя и пыли, вдруг показался гуще, тяжелее, а в проходе, ведущем в коридор, стояла фигура в чёрном пальто, с небрежно распахнутым воротником и руками, засунутыми в карманы, как будто ничего особенного не происходило.       — Дазай? — вырвалось у Чуи, и удивление ударило его, как удар под дых, смешиваясь с остатками гнева от встречи с Юан. Его голос эхом отразился от стен, резкий и хриплый, полный смеси шока и раздражения. Но в следующий миг этот шок сменился взрывом ярости. — Да блять! — рявкнул он, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Могу я хоть в собственном доме побыть один и отдохнуть от людей? Вы заебали уже! — Слова вылетели как пули, эхом разносясь по тесной квартире, где каждая вещь — от стопки книг на полке до пустой бутылки на столе, которую видимо Дазай успел выпить, — казалась свидетелем его усталости. Чуя шагнул вперёд, готовый схватить этого идиота за воротник и вышвырнуть в дождь, но тут его взгляд зацепился за детали, которые он не заметил сразу: Дазай стоял поникшим, плечи опущены, как будто на них лежал вес всего мира, а его правый глаз был перебинтован плотной повязкой, скрывающей половину лица — белая ткань, слегка запачканная пятнами, которые могли быть кровью или просто грязью от дождя. Повязка была наспех наложена, края неровные, как будто Дазай сам себе оказывал первую помощь в спешке, и это зрелище ударило Чую сильнее, чем любой удар. Гнев, кипевший в нём, вдруг угас, оставив после себя горький осадок беспокойства, смешанного с раздражением.       «Что за херня?» — подумал он, с трудом сдерживая желание подойти ближе и сорвать эту повязку, чтобы увидеть, что там под ней.       Дазай не шелохнулся, его единственный видимый глаз — левый, тёмный и усталый — смотрел на Чую с каким-то странным спокойствием, без обычной ухмылки. Он стоял, прислонившись к косяку двери, как будто силы едва хватало на то, чтобы держаться на ногах, и в воздухе повисла тишина, прерываемая только барабанящим дождём за окном и далёким гулом города. Запах мокрой шерсти от пальто Дазая смешался с лёгким ароматом крови — металлическим, резким, — и Чуя поморщился, чувствуя, как желудок сжимается.       - Ты выглядишь как дерьмо, которое вынесли на помойку, — наконец произнёс он, голос уже не такой громкий, но всё ещё колючий, с ноткой сарказма, чтобы скрыть растущую тревогу. — Что случилось с глазом? И как ты вообще сюда попал? Ни за что не поверю, что через окно.       Дазай медленно поднял голову, его губы дрогнули в слабой, кривой улыбке.       — О, гномик, — пробормотал он тихо, голос хриплый, как будто он не говорил часами, — ты всегда так гостеприимен. Я просто... зашёл в гости. Дождь, знаешь ли, такой мокрый. — Он попытался оттолкнуться от косяка, но пошатнулся, и Чуя инстинктивно шагнул вперёд, чтобы подхватить его, если понадобится, хотя и выругался про себя.       Внутри всё кипело: раздражение от вторжения, но и что-то глубже — вина, что он не был рядом, когда Дазай нуждался, или страх, что это очередная ловушка. Дождь продолжал лить, как будто город оплакивал что-то, а в квартире повисло напряжение, густое, как туман над портом.       Дазай резко оттолкнул протянутую руку Чуи, его движения были резкими, но слабыми, как у раненого зверя, защищающего свою гордость. Он пошатнулся, но быстро восстановил равновесие, прислонившись к стене, и поднял голову, пытаясь собрать себя в кучу. Его дыхание было тяжелым, прерывистым, как будто каждый вдох давался с трудом, и Чуя, стоя в шаге от него, наконец заметил то, что ускользнуло от его взгляда в полумраке: синие следы на шее Дазая. Они были отчетливыми, как татуировки на бледной коже — фиолетово-черные отпечатки пальцев, сжимавших горло, и тонкие, красноватые борозды, напоминающие следы веревки, которая душила, не давая воздуха. Эти метки кричали о насилии, о борьбе, которая едва не закончилась трагедией, и Чуя почувствовал, как холодный комок подкатывает к горлу.        «Что, черт возьми, произошло, пока меня не было?» — пронеслось в его голове.       Не говоря ни слова, Чуя развернулся и направился к выключателю на стене в соседней комнате. Щелчок — и весь дом залился светом: яркие лампы в коридоре, гостиной и даже на кухне вспыхнули, разгоняя тени, которые казались живыми в этом дождливом вечере. Дождь за окном теперь звучал громче, барабаня по стеклу, как будто город пытался ворваться внутрь, а воздух наполнился запахом мокрой одежды. Чуя прошел в гостиную, где на полке, среди стопок непрочитанных книг, лежала старая аптечка — потрепанная коробка с крестами на крышке, которую он держал на всякий случай. Он схватил ее и быстро вернулся на кухню, где Дазай уже сидел на стуле у стола, его черное пальто небрежно брошено на спинку, как ненужная оболочка. Дазай выглядел еще хуже при ярком свете: лицо бледное, как у призрака, волосы растрепаны, а повязка на глазу казалась еще более импровизированной, с пятнами крови и грязи.       — Разматывай свой бинт, одноглазый, — буркнул Чуя, ставя аптечку на стол и открывая ее с громким щелчком. Он достал все необходимое: чистые бинты, антисептик, ножницы и даже пинцет. — И не вздумай сопротивляться. Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик, и я не хочу, чтобы ты истек кровью прямо на мой пол. Что за идиот решил, что с тобой можно так обращаться?       Дазай поднял голову, его единственный глаз — левый, темный и полуприкрытый от усталости — встретился со взглядом Чуи. Он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой, болезненной, и вместо ответа лишь тихо вздохнул, медленно поднимая руку к повязке.       Чуя стоял, скрестив руки на груди, его сердце колотилось, как барабан в дождливую ночь, а предчувствие беды сжимало грудь ледяными пальцами. Он был готов к худшему — к переломам, порезам, даже к сломанным ребрам после очередных разборок в порту, — но то, что открылось под повязкой Дазая, превзошло все ожидания. Стоило Дазаю медленно снять импровизированный бинт и приподнять веки, как Чуя замер, его глаза расширились от ужаса. Правый глаз Дазая был опухшим, воспаленным, как спелый плод, треснувший от перезрелости, а прямо через него змеились четыре глубокие царапины — красные, воспаленные борозды, которые пересекали кожу века и едва не задевали саму роговицу. Если бы Дазай не прищурился вовремя, эти раны могли бы проникнуть глубже, повредив зрение навсегда. Ослепнуть... Это слово эхом отдалось в голове Чуи, вызывая волну тошноты. Он видел немало ран в своей жизни — от ножевых порезов в уличных драках до переломов после падений с крыш, — но глаз? Это было слишком хрупко, слишком опасно. Его руки, обычно твердые и уверенные, теперь дрожали, как листья на ветру. Он не был врачом; он умел перевязывать раны на руках и ногах, накладывать шины на переломы, но прикоснуться к глазу? Это могло закончиться катастрофой, и мысль о том, что он случайно навредит Дазаю еще больше, жгла изнутри, как кислота.       — Слушай, — начал Чуя, его голос был хриплым, с ноткой паники, которую он пытался скрыть под маской спокойствия. Он откашлялся, пытаясь собраться с мыслями. — Тебе бы по-хорошему в больничку надо. Это не шутки — царапины на глазу могут инфицироваться, и тогда... черт, ты рискуешь зрением. Я не специалист по такому, одноглазый. Одно неверное движение, и все может стать еще хуже.       Дазай, сидевший на стуле ссутулившись, как побитый щенок, сразу оживился — его единственный глаз вспыхнул упрямством, а на лице появилась кривая, ироничная улыбка. Он покачал головой, его движения были резкими, но слабыми, и Чуя заметил, как он морщится от боли при каждом жесте.       — Не надо в больницу, — ответил Дазай, его голос был тихим, но твердым, как сталь, скрытая под слоем усталости. — После этого будет еще хуже. Ты знаешь, как это работает. Врачи зададут вопросы, полиция вмешается, и... — он не договорил, но Чуя и так понял. В мире Дазая, где тени прошлого тянулись длинными пальцами, больница означала не лечение, а новые проблемы. Отец, этот проклятый монстр, который бил его не в первый раз, наверняка оставил следы, которые привлекут ненужное внимание.       Чуя вздохнул, его плечи опустились, как под тяжестью невидимого груза, а в голове вихрем кружились мысли. Сейчас, глядя на Дазая, он чувствовал себя беспомощным, как ребенок в темной комнате. Чуя потер ладони о штаны, пытаясь унять дрожь, и наконец продолжил, его голос был уже спокойнее, но с ноткой упорства, которое он всегда проявлял, когда дело касалось Дазая.       — Ладно, — сказал он, шагнув ближе и присев на корточки перед стулом, чтобы их глаза оказались на одном уровне. — Это ведь твой отец, не так ли? Тот ублюдок, который, как я понимаю, всегда "воспитывает" тебя кулаками?       Дазай кивнул, его взгляд скользнул в сторону, избегая прямого контакта. На его лице промелькнула тень — не злость, а что-то более глубокое, усталое, как у человека, который уже смирился с бесконечным циклом боли. Он не стал отрицать; слова были лишними. Отец... Это слово висело в воздухе, тяжелое, как свинец. И теперь, глядя на эти царапины, Чуя понял, что это не просто случайность. Отец, должно быть, был от чего-то в ярости, и его удары были направлены не только на тело, но и на душу.       — Извини, но я не умею обрабатывать глаза, — продолжил Чуя, его тон стал более деловым, словно он пытался заглушить эмоции инструкциями. Он поднял руку, показывая на свою шею — на тонкий шрам, который остался после старой раны, полученной в одной из стычек. — Могу помочь только с шеей или чем-то подобным. Руки, ноги — это я умею. Перевязать, промыть, наложить компресс. Но глаз... Черт, Дазай, это слишком рискованно. Одно неверное движение, и я могу сделать хуже. Ты точно не передумаешь насчет больницы?       Дазай усмехнулся — слабой, кривой улыбкой, которая не доходила до глаз, — и покачал головой, аккуратно морщась от боли.       — Нет, гномик. Больница — это ловушка. Ты знаешь, что будет: вопросы, документы, полиция. Отец узнает, и тогда... — он замолчал, но Чуя и так представил: еще больше побоев, или хуже — вмешательство властей, которое только усугубит ситуацию. В мире, где они балансировали на грани закона и беззакония, официальная медицина была роскошью, доступной только тем, кто не связан с политикой или подпольем.       Дазай потянулся к аптечке, которую Чуя уже достал.       — Давай сам попробую. Или ты. Только осторожно.       Чуя кивнул, хотя внутри все кипело от беспокойства. Он взял чистую тряпку, смочил ее в растворе антисептика — запах йода ударил в нос, острый и знакомый. Его руки, обычно быстрые и точные, теперь двигались медленно, как в замедленной съемке. Он наклонился ближе, его дыхание стало ровным, сосредоточенным, пытаясь игнорировать биение собственного сердца.       «Только не навреди», — повторял он про себя, как мантру. Аккуратно, кончиками пальцев, он приподнял голову Дазая, стараясь не касаться ран напрямую. Кожа была горячей, воспаленной, и Чуя чувствовал, как пот стекает по его спине. Дазай сидел неподвижно, его лицо побледнело, но он не жаловался — только сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони.       — Я буду медленно. Если больно — скажи. — Пробормотал Чуя, его голос был низким, успокаивающим.       Он начал промокать царапины, стараясь не давить, позволяя жидкости стекать естественным образом. Дазай вздрогнул, его глаз дернулся, чувствуя прикосновения рядом с ним, но он кивнул, сжимая зубы. Комната наполнилась тишиной, прерываемой только дождем и тяжелым дыханием двоих. Чуя работал методично: промыл, нанес тонкий слой мази, чтобы предотвратить инфекцию, и аккуратно забинтовал, оставив глаз под легкой повязкой. Когда он закончил, его руки дрожали, но он скрыл это, отойдя и промывая руки после мази.       — Готово, — сказал он, вытирая пот со лба. — Но это временно. Завтра, если опухоль не спадет, мы найдем кого-то. Обещай.       Дазай только кивнул.       Чуя сидел на корточках перед Дазаем, который прислонился спиной к спинке стула, его лицо было бледным от боли и усталости.       - Твоя шея... это тоже нужно обработать. Не спорь, Дазай. Ты и так выглядишь как ходячий труп.       Дазай слабо улыбнулся, его здоровый глаз прищурился, но он не сопротивлялся, лишь кивнул, откидывая голову назад, чтобы дать доступ. Чуя встал и подойдя к раковине на кухне, смочил чистую тряпку. Аккуратно, стараясь не причинить лишней боли, он начал промокать синяки, начиная с самых темных отметин на горле, где пальцы отца, видимо, сжимали слишком сильно. Кожа Дазая была горячей, воспаленной, и Чуя чувствовал, как она слегка дрожит под его прикосновениями — не от холода, а от напряжения. Он работал методично, как настоящий профессионал, хотя его руки, привыкшие к кулакам, сейчас были удивительно осторожными.       Сначала он нанес антисептик — жидкость слегка пощипывала, и Дазай тихо зашипел сквозь зубы, но не отстранился. Чуя дунул на кожу, чтобы смягчить жжение, его дыхание было теплым и равномерным, как будто это могло унять боль. Затем он взял крем от ушибов — густой, с запахом мяты, который он сам купил на черном рынке еще когда был в мафии, — и начал втирать его круговыми движениями, массируя шею, чтобы улучшить кровообращение и предотвратить образование новых гематом. Пальцы Чуи скользили по тонкой коже, ощущая пульс Дазая под ними — быстрый, неровный, но живой. Он заметил, как Дазай закрывает глаз, расслабляясь под этим прикосновением, словно впервые за долгое время позволяя себе это.       — Было бы легче, если бы ты рассказал мне все, — тихо сказал Чуя, не прерывая движений. — Эти следы... Он всегда был таким?       Дазай молчал несколько секунд, затем вздохнул, его голос был хриплым, но спокойным.       — Всегда. Но это неважно. Ты уже сделал достаточно. Спасибо.       Чуя закончил, накладывая легкую повязку — не тугую, чтобы не мешать дыханию, — и помог Дазаю надеть рубашку обратно, которую он снял во время обработки ран. После чего Чуя отвернулся к ящику, чтобы выдохнуть.       Чуя бросил взгляд на старые настенные часы в коридоре — стрелки показывали почти три ночи. Дождь за окном наконец утих, оставив после себя лишь мокрые следы на стекле и запах свежести, проникающий через приоткрытую форточку. Дом был тихим, как могила, если не считать отдаленного гула города, который никогда не спал. Вспомнив о времени и о том, что им, между прочим, вставать в школу через три часа — а Чуя терпеть не мог опаздывать, особенно после бессонной ночи — он резко повернулся к Дазаю, который все еще сидел на кухонном стуле, осматривая свою повязку на глазу в маленьком зеркале над раковиной.       — Ладно, хватит, — буркнул Чуя, его голос был усталым, но твердым, как всегда. Он кивнул в сторону гостиной, где стоял старый потрепанный диван, покрытый пыльной тканью, которую Чуя редко удосуживался чистить. — Иди спать. Постельное белье в ящичке возле телевизора. Я разберусь с остальным.       Дазай оторвался от зеркала, его здоровый глаз блеснул в полумраке кухни, и он усмехнулся — той самой кривой, ироничной улыбкой, которая начинала выводить Чую из себя. Дазай начал чуть ли не слезы пускать, изображая трагедию, как актер в дешевом спектакле, — его плечи поникли, а рука театрально прижалась к сердцу.       — Неужели ты выгонишь больного человека на диван? — простонал он, голос дрожал от притворного отчаяния. — Чуя, я едва жив! Мой глаз пульсирует, шея горит, а ты меня на этот... этот артефакт прошлого века? Это жестоко! Я думал, мы друзья.       Чуя скрестил руки на груди, приподняв одну бровь, и уставился на Дазая с выражением, которое могло бы заморозить огонь. После всего, что случилось этой ночью — крови, синяков, откровений, — Чуя был не в настроении для шуток. Его собственные плечи ныли от напряжения, а в голове крутились мысли о школе и том, как, черт возьми, он оказался втянутым в этот хаос с этим человеком.       — Где же твоя человечность, Чуя? — закончил Дазай свою тираду, театрально всхлипывая и вытирая несуществующую слезу рукавом. — Я пришел к тебе за помощью, а ты... ты бросаешь меня на этот пыльный кошмар? Он даже скрипит, как будто жалуется на жизнь! А вдруг я не проснусь утром? Что тогда скажут в школе? "Бедный Дазай, умер от диванного синдрома"?       Чуя фыркнул, не выдержав, и шагнул ближе, его ботинки скрипнули по старому линолеуму кухонного пола. Он схватил Дазая за воротник рубашки — аккуратно, чтобы не задеть повязку на шее, — и потянул его вверх, заставляя встать. Дазай был легче, чем казался, его тело все еще ослабленное от побоев.       — Человечность? — переспросил Чуя, его голос понизился до рыка, но в нем сквозила нотка усталой нежности. — Ты, который влез в мой дом без спроса, как вор в ночи, теперь требуешь королевских апартаментов? Ладно, "больной человек", расскажи-ка мне еще раз, как ты это провернул. Просто вскрыл замок, да? А закрыл ты его как? Секрет? Хрен с два секрет. Если ты не расскажешь, я сам тебя туда отволоку и свяжу, чтобы не сбежал до утра.       Дазай моргнул здоровым глазом, его улыбка стала еще шире, но в ней промелькнула тень — воспоминание о том, как он действительно проник сюда, спасаясь от отца. Он понимал, что Чуя не шутит насчет связывания. Но вместо ответа Дазай качнулся вперед, опираясь на Чую, и прошептал, его дыхание теплым касалось уха партнера:       — Ладно, ладно, сдаюсь. Но только если ты разделишь со мной постель. Твоя комната, твоя кровать — она мягче, чем этот... артефакт. И, эй, мы же друзья, верно? Не оставляй меня одного после такой ночи. Я могу... испугаться, к примеру. — Продолжал хныкать Дазай, его голос звучал как у обиженного ребенка, хотя в глубине глаз мелькала та самая хитрая искорка, которая выдавала его истинные намерения. Он цеплялся за руки Чуи, не отпуская, и его здоровый глаз блестел в полумраке кухни, умоляя о капитуляции.       Чуя вздохнул глубоко, чувствуя, как усталость наваливается на него волной — ночь была слишком долгой, слишком наполненной кровью, страхом и теми воспоминаниями, которые лучше было бы похоронить навсегда. И после всего, что случилось Чуя не мог просто бросить его одного. Но спать в одной постели? Это было слишком близко, слишком интимно для них. Его сердце забилось чуть чаще, но он подавил это чувство, не понимая откуда оно возникло.       Не выдержав, уставший Чуя только махнул рукой, его жест был резким, но в нем сквозила нотка уступки. Он отпустил воротник Дазая и отступил на шаг, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь в пальцах.       — Хрен с тобой, — буркнул он, голос низкий и хриплый от недосыпа. — Иди на кровать. Я на диван. И не вздумай жаловаться утром, если проснешься с болью в спине. Ты сам напросился.       Дазай моргнул, его улыбка стала шире, но в ней промелькнула искра благодарности. Он знал, что Чуя уступил не из жалости. Не говоря больше ни слова, Дазай кивнул и, пошатываясь от усталости, направился в сторону спальни, его шаги были тихими, как у тени. Он прошел мимо Чуи, их плечи едва коснулись.       Чуя остался стоять в кухне еще несколько секунд, слушая, как Дазай устраивается в комнате — скрипнула дверь, затем кровать под его весом. Наконец, он прошел в гостиную, где стоял старый диван, покрытый пыльной тканью. Он сорвал ее одним движением, бросив на пол, и рухнул на потрепанные подушки, не раздеваясь — слишком устал, чтобы беспокоиться о комфорте. Глаза закрылись почти мгновенно, но перед тем, как сон окончательно сморил его, в голове промелькнула мысль: «Завтра все будет по-другому. Или нет?» Дождь снаружи возобновился, барабаня по окну, но Чуя уже спал, его дыхание выровнялось, а мир вокруг погрузился в тишину.