Курс реабилитации

      На пороге, залитая светом из вестибюля, стояла Коё. Она застыла в низком, почтительном поклоне, скрестив руки у живота. Однако идеальная форма приветствия была обманчива. Со спины она казалась просто слугой, выполняющим долг, но стоило обойти её, как открывалась неприглядная картина: всё её лицо было мокрым от слез, тонкое кимоно на плече едва заметно подрагивало от сдерживаемых рыданий. Воздух вокруг нее буквально звенел от подавленной паники.       Чуя, шагнувший вперед, замер, увидев её. Его брови сдвинулись, а взгляд, только что рассеянный, стал острым и тяжёлым. Он молча, но с недвусмысленным давлением, уставился на девушку, требуя объяснений без единого слова.       — Дазай-сан, — голос Коё прозвучал хрипло и предательски сдавленно, выдавая её состояние. Она не поднимала головы. — Гэнэмон-сама ожидает вас в своём кабинете. Он… он требует вашего немедленного присутствия. Он крайне разгневан.       Дазай медленно закрыл дверцу машины, его движения были обманчиво неспешными, но глаза уже потеряли налёт скуки. Он сделал шаг к Коё, и его тень накрыла её.       — Это я понял, — его голос прозвучал мягко, но в этой мягкости была стальная опасность. — А теперь ответь прямо. Что случилось с твоим лицом?       Коё непроизвольно дёрнулась, словно от удара плетью. Она попыталась вжать голову в плечи ещё сильнее.       — Ничего, господин. Это пустяки. Я… я просто допустила оплошность и понесла заслуженное наказание. Всё правильно.       — Оплошность? — Дазай произнёс это слово с холодным любопытством, заставляя его звучать как приговор. Он обошёл её, чтобы видеть её лицо, и его взгляд скользнул по её влажным щекам и покрасневшим векам, а так же по щеке, что была красной, как после удара. — Какую же именно оплошность ты допустила, что тебя довели до такого состояния?       Под его настойчивым, тяжёлым взглядом она сломалась. Губы её задрожали, и слова потекли тихим, прерывающимся потоком:       — Я… я проявила неподобающее неуважение. К вам, Дазай-сан… и к вашему почётному гостю. Я усомнилась в решении господина Гэнэмона ограничить вашу свободу действий и… позволила себе неподобающие вопросы. Это моя вина. Я была наказана по заслугам.       Она снова склонилась в почтительном поклоне, но в её позе читалась не покорность, а отчаянная, истасканная жалкость. Воздух сгустился, зарядившись молчаливым гневом Чуи и холодной, расчетливой яростью Дазая.       Дазай замер на месте. Его лицо, обычно оживленное игривыми или меланхоличными нотками, стало абсолютно непроницаемым, маской из чистого льда. В воздухе повисла тишина, густая и давящая, нарушаемая лишь подавленными всхлипами Коё.       — Ясно, — произнес он наконец, и это короткое слово прозвучало тише шепота, но с такой силой, что Чуя невольно выпрямился. — Подожди меня здесь, Чуя.       Не дав никому возможности возразить, Дазай двинулся к дому. Его походка была неспешной, почти прогулочной, но каждый шаг отдавался глухим стуком по полированному полу, словно отсчитывая секунды до бури. Он не бросил больше ни единого взгляда на Коё, но, проходя мимо, его рука на мгновение коснулась ее плеча — короткое, безмолвное прикосновение, в котором было не утешение, а обещание. Оставь это мне.       Чуя остался стоять у машины, чувствуя себя не на своем месте. Он видел, как спина Дазая скрылась в полумраке коридора, и подавил желание последовать за ним. Вместо этого он перевел взгляд на Коё. Девушка, оставшись одна, наконец позволила плечам безнадежно опуститься. Она вытерла лицо рукавом кимоно, стараясь привести себя в порядок.       — Эй, — тихо сказал Чуя, не зная, как правильно утешать. — Иди… присядь. Или умойся.       Коё лишь молча покачала головой, указывая на строгий порядок в доме.

***

      Дазай, не сбавляя шага, прошел через анфиладу комнат. Слуги, попадавшиеся на пути, шарахались в стороны, прижимаясь к стенам, почувствовав исходящую от него ауру неподдельной, леденящей ярости. Он не кричал, не ругался, но его молчание было страшнее любой бури.       Он подошел к тяжелым резным дверям кабинета Гэнэмона и, не постучавшись, распахнул их.       Гэнэмон сидел за массивным письменным столом. Он поднял голову, и его лицо исказила гримаса гнева.       — Дазай! Как ты смеешь входить без стука! — прошипел он. — Ты совсем забыл о приличиях?       Дазай закрыл дверь за спиной. Звук щеколды прозвучал оглушительно громко в напряженной тишине.       — Отец, — его голос был мягким, почти вежливым, но в нем слышалось смертельно опасное шипение. — Прежде чем мы перейдем к сути моего визита, я хочу прояснить один небольшой эпизод. Мою служанку, Коё, вы наказали за «неуважение» ко мне?       Гэнэмон фыркнул, откинувшись в кресле.       — Она задавала наглые вопросы! Указывала, как мне следует управлять домом и распоряжаться моими людьми! Ей было указано на ее место. Она должна научиться смиряться.       — Я вижу, — Дазай медленно подошел к столу, уперевшись в него ладонями. Он наклонился вперед, и его глаза, казалось, пылали во тьме. — Тогда запомни раз и навсегда, старик. Мои люди — это мои люди. Их ошибки — это мои ошибки. Их неуважение — это мое неуважение. И если уж кого-то и следует наказывать за их проступки... то только меня.       Он выпрямился, и его голос обрел стальную твердость.       — Больше ни одна рука не поднимется на Коё. Ни по вашему приказу, ни по чьему-либо еще. Это не просьба. Это новый порядок. Усвоили?       Гэнэмон, сраженный такой прямой атакой и непоколебимой позицией, онемел. Гнев на его лице сменился сначала изумлением, а затем холодной, расчетливой злобой.       Дазай не отводил взгляда, но внутри все сжималось. Он знал, что у него нет реальной власти в этом доме. Его слова — пустой звук для Гэнэмона. Но отступать было нельзя — ради Коё, ради хоть какого-то уважения к себе.       Гэнэмон смерил его взглядом, полным презрительного равнодушия.       — Ты всё ещё здесь стоишь, Осаму? Ищешь повод для скандала? У тебя нет ни положения, ни влияния, чтобы что-то требовать. Эта девка — собственность семьи. А ты... ты просто неудавшийся проект.       Дазай почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он был голым и беззащитным перед этим человеком. Но он сглотнул и выстоял.       — Она под моей защитой. Я не позволю... — он начал, но голос дрогнул.       — Ты не позволишь? — Гэнэмон громко рассмеялся, холодно и неприятно. — И что ты сделаешь? У тебя нет ни людей за спиной, ни денег, ни силы. Ты живешь здесь по моей милости. Не забывай своего места. А теперь убирайся и не мешай мне заниматься делами.       Дазай понял, что проиграл. Он не мог ничего поделать. Унижение жгло изнутри. Он молча развернулся и вышел, сгорбившись, стараясь скрыть дрожь в руках.       Вернувшись ко входу, он увидел Чую, который с нахмуренным лицом наблюдал за происходящим. Коё, увидев его побелевшее лицо, всё поняла и тихо, с поклоном, бросилась уходить.       Чуя подошёл ближе.       — Эй, Дазай... Ты как?       Дазай попытался улыбнуться, но получилось жалко.       — А? Всё в порядке. Просто... старик сегодня не в духе. — Он отвернулся, чтобы друг не видел стыда в его глазах. — Слушай, Чуя... тебе, наверное, лучше уйти сегодня. Сегодня ужина не будет, а ночью будет достаточно шумно.       Чуя внимательно посмотрел на него, на его сгорбленные плечи, на фальшивую улыбку. Он всё понял.       — Какое там потратил, — буркнул Чуя, засунув руки в карманы. — Пошли отсюда. В городе есть нормальные забегаловки. Выпьем кофе. А этот свой проклятый дом оставь этим ядовитым старикам.       Дазай посмотрел на него с удивлением, а затем с благодарностью, которую не мог выразить словами. Он просто кивнул.       — Да... пойдем.       Они вышли за тяжелые кованые ворота, и Дазай почувствовал, как с плеч спадает невидимая тяжесть. Воздух за пределами поместья казался холоднее и чище, он глотал его жадно, пытаясь вытеснить из легких удушливую атмосферу дома.       Чуя молча шагал рядом, не глядя на него, но его присутствие ощущалось иначе — не как поддержка со стороны, а как молчаливая солидарность того, кто видел все это изнутри. Кто жил под этой крышей и знал цену каждому взгляду, каждому слову, произнесенному за обеденным столом.       — Черт, — наконец выдохнул Дазай, останавливаясь и прислоняясь лбом к прохладному камню стены. Его плечи слегка тряслись. — Черт возьми.       — Ну и семейка у тебя, — констатировал Чуя, прислонившись к стене рядом. Он достал пачку сигарет, предложил одну Дазаю. Тот молча отказался, проводя рукой по лицу. Чуя щелкнул зажигалкой. — Этот старик... он сегодня особенно разошелся. Даже для него.       — Всегда, — горько усмехнулся Дазай. На недоуменный взгляд, он уточнил. — Он всегда такой. Только обычно ты не присутствуешь при самых ярких номерах. Сегодня... сегодня просто я не смог промолчать. Из-за Коё.       — Почему? — уточнил Чуя, выпуская дым.       — Она... не просто служанка. Она выросла здесь. Почти как сестра. Или... я не знаю. Просто хороший человек. А они с ней обращаются как с вещью. И ты наверное видел, как он на нее смотрит.       Чуя кивнул, понимающе хмурясь. Он видел тонкие унижения, скрытые под маской формальной вежливости.       — Понятно. Ну, ты попытался. Хотя, черт, Дазай, зачем мы вообще там остаемся? С такими людьми. — Он сказал «мы», и это прозвучало естественно, как нечто само собой разумеющееся.       Дазай закрыл глаза. Вопрос был уже не к нему одному, а к ним обоим.       — Куда мы пойдем? — его голос прозвучал устало и безнадежно. — После этого он точно меня прогонит. У меня ничего нет. Ни образования нормального, ни профессии. Только эта фамилия, которая давит.       Чуя затянулся, размышляя.       — Нафиг мне мой дом, если я здесь тебя оставлю с этими гиенами? — Он бросил окурок и раздавил его каблуком. — Ты думаешь, мне сладко слушать, как он с тобой разговаривает? Или смотреть, как ты замираешь, когда он входит в комнату? И не смотри так удивленно. Я же жил с этим каждый день.       Дазай смотрел на него, и впервые за вечер его глаза отражали не только собственную боль, но и осознание чужой.       — Ты никогда не говорил и не жаловался.       — А нафиг? — Чуя пожал плечами. — Жаловаться? Это не поможет, да и было это пока я не сбежал. – Чуя решил перевести тему. – Надо что-то делать. Можно устроиться куда-нибудь. Обоим. Кофе разносить, посуду мыть после школы.       Дазай снова попытался улыбнуться, и на этот раз получилось чуть искреннее.       — Представляю, что скажет отец. «Сын семьи Осаму и уличный хулиган сбежали мыть посуду в забегаловку». Он с ума сойдет.       — Отлично, — усмехнулся Чуя. — Пусть сходит. Заслужил.       Они снова пошли, без цели, просто уходя подальше. Но на этот раз Чуя вел его не как гость, показывающий окрестности, а как сообщник, знающий общую тропу к отступлению. Он привел его в ту самую маленькую, невзрачную забегаловку на окраине, в которой раньше проводил много времени.       Сев в углу, Дазай впервые за день почувствовал, что может расслабиться по-настоящему. Здесь не было слуг, которые могли доложить отцу, ни взглядов родственников, оценивающих каждое движение.       — Спасибо, — тихо сказал Дазай, обхватывая руками теплую кружку.       Чуя отпил свой кофе и сморщился.       — Кислятина. Но да ладно. — Он посмотрел на Дазая прямо. — Слушай, если что... если опять прижмут, не молчи.       Впервые за долгое время Дазай почувствовал не призрачную надежду, а реальный план. Выход был не в том, чтобы найти силу внутри этого дома, а в том, чтобы уйти из него. Вместе.       Он взглянул в окно на темнущее небо. Возвращаться обратно не хотелось. Мысль пришла мгновенно, почти инстинктивно, как потребность в глотке свежего воздуха после удушья.       — Чуя, — позвал он, и в голосе его слышалась не привычная игривость, а усталая, почти детская неуверенность.       Тот поднял на него взгляд, поставив кружку.       — Можно сегодня переночевать у тебя? — выдохнул Дазай, не в силах скрыть надежду, звучавшую в этом простом вопросе.       Чуя на секунду замер, оценивающе глядя на него, затем усмехнулся один уголок губ.       — Снова? — уточнил он, но не с раздражением, а скорее с лёгким недоумением. — Разве ваша семья не богата? У тебя же, наверное, целое состояние в доверительном управлении или что-то в этом роде. Почему ты просто не купишь себе квартирку, хоть крохотную? Хоть каморку? Было бы твое.       Дазай горько усмехнулся, опуская глаза в свою кружку.       — Доверительное управление — это как раз для того, чтобы я ничего не мог с ним сделать без одобрения отца. А мои карманные деньги в месяц едва ли покрывают аренду такой каморки на неделю. — Он вздохнул и посмотрел на Чую прямо, его голос стал тише, почти извиняющимся. — Чуя, обещаю, завтра меня уже не будет в твоем доме. Я просто... сегодня не могу вернуться туда.       Услышав последнюю фразу, Чуя резко двинулся, дотянулся через весь стол и нанес Дазаю несильный, но ощутимый подзатыльник.       — Ай! — тот инстинктивно прикрыл голову рукой, смотря на него с искренним удивлением.       — Заслужил, — без тени сомнения произнес Чуя, откидываясь на спинку стула. — Разве я когда-нибудь говорил, что ты мешаешь или что-то в этом роде? Мне вообще плевать. Ты думаешь, я бы таскал тебя к себе, если бы ты действительно надоел? — Он хмыкнул, закуривая снова. — Если тебя устраивает старый диван, который скрипит, как одержимый — милости прошу. Только предупреждаю, утром кофе нет, только чай. И сахар у меня всегда на исходе.       Облегчение, теплое и почти болезненное, волной накатило на Дазая. Он не стал сдерживать слабую, но настоящую улыбку.       — Сахар я как-нибудь переживу. Спасибо, Чуя.       — Да ладно, — буркнул тот, отводя взгляд к запотевшему окну. — Просто не ной утром, что диван жесткий. Я тебя предупредил.       Дазай лишь рассмеялся в ответ. Жесткий диван был самой малой из возможных проблем.       Тихий, но искренний смех Дазая, которого он давно от себя не слышал, смолк, когда Чуя резко толкнул его ногой под столом. Жесткое сиденье пластикового стула в кафе моментально отошло на второй план, уступив место новой, куда более раздражающей проблеме.       К ним приближалась девушка. Она двигалась бесшумно, скользя между столиками, и появилась со спины Дазая, так что Чуя заметил её лишь тогда, когда она была уже в паре шагов. Свет от неоновой вывески кофейни мягко освещал знакомое лицо с хищной улыбкой, контрастируя с уютной атмосферой заведения.       «Юан. Только её здесь не хватало, — пронеслось в голове у Чуи, и его пальцы непроизвольно сжались вокруг чашки с почти остывшим кофе. — Этот день точно какой-то проклятый».       Пока она совершала свой последний, нарочито медленный шаг к их столику, Чуя успел мысленно проклясть всё на свете: своё согласие зайти «на пять минут», болтливость Дазая, и особенно — эту ядовитую лисицу, чье появление никогда не сулило ничего хорошего.       Она остановилась, сделала искусно наивные глаза, будто случайно наткнулась на старых знакомых среди аромата свежесваренного кофе и сладкой выпечки, и томно протянула:       — Привет, ребята. Чуя. Не ожидала тебя здесь увидеть.       Её голос был сладким, как карамельный сироп в латте, но Чуя слышал в нём сталь. Его собственная рука уже непроизвольно сжалась в кулак на колене, и он готов был сорваться, выдать что-то резкое и язвительное, чтобы только заставить её уйти. Но прежде чем он успел открыть рот, ситуацию в свои руки взял Дазай.       Его лицо озарилось такой же светлой и беззаботной улыбкой, будто они сидели на солнечной веранде, а не в углу зала, заваленном пустыми стаканчиками от эспрессо. Он даже слегка наклонил голову, исполняя роль учтивого собеседника.       — Привет. Юан, верно? — произнес он с лёгкой, обворожительной непринужденностью. — Чуя столько о тебе рассказывал. Рад наконец-то встретиться лично.       «Ну прямо-таки настоящий джентльмен, — едва сдержал язвительную реплику Чуя, с силой сжимая свою чашку, чтобы не выдать своего раздражения. — Только вот я ей ни разу не рассказывал. Ни единого раза».       Юан на мгновение оторопела от такой наглой лжи, но быстро взяла себя в руки, и её губы растянулись в ещё более широкой, заинтересованной улыбке. Она перевела взгляд с Дазая на Чую, явно наслаждаясь его напряжением.       — Как мило, — прошептала она, притворно смущаясь. — А я и не знала, что оставила такое впечатление. Не помешаю, если присоединюсь?       Дазай, не меняя выражения лица, жестом пригласил её занять свободное место. Его взгляд скользнул по Чуе, предупреждая, но в нём читалась и доля насмешки. Юан плавно опустилась в кресло напротив, поставив на стол свой стаканчик с каким-то розовым напитком. Её движения были неестественно грациозными в убогой обстановке ночного кафе, как у хищницы, готовящейся к прыжку. Неоновый свет из окна отбрасывал синеватые блики на её лицо.       — Так что вы тут поделываете в такой поздний час? — она игриво обвела взглядом их столик, уставленный пустыми чашками. — Решили поболтать о жизни под луной?       Чуя молчал, уставившись в свою чашку, где на дне темнела гуща. Каждая клетка его тела требовала немедленно уйти в ночную тьму, но он знал — это будет воспринято как слабость. Тишина за окном, прерываемая лишь редкими шумами ночного города, делала ситуацию ещё более сюрреалистичной.       — О, мы обсуждали последние новости, — легко откликнулся Дазай, делая глоток своего остывшего кофе. Его голос звучал странно громко в почти пустом зале. — Чуя такой эрудит, всегда в курсе событий. Просто кладезь информации.       Юан фальшиво рассмеялась, и её смех неприятно отозвался эхом от стеклянных стен.       — Да? Мой Чуя? — она посмотрела на него с притворной нежностью, от которой у того свело желудок. — Он всегда был таким скрытным. Никогда не рассказывал, чем занимается в свободное время.       Дазай улыбнулся ещё шире, и свет неона делал его улыбку почти демонической.       — Может, просто не с теми людьми общался? Ночью обычно разговоры откровеннее.       Натянутая улыбка Юан на мгновение сползла с её лица. В воздухе повисла тишина, нарушаемая лишь шипением кофемашины за стойкой и приглушённой музыкой из колонок. Чуя почувствовал, как нарастает напряжение, словно перед грозой, готовой разразиться здесь, среди пластиковых столов и пустых ночных стульев.       Он больше не мог это терпеть.       — Нам пора, — резко сказал он, отодвигая стул. Скрип ножек по грязному полу прозвучал оглушительно громко. Его голос прозвучал грубее, чем он планировал, но сейчас его это мало волновало. Ночь и так уже была испорчена.       Юан подняла на него взгляд, и в её глазах мелькнуло что-то острое, колкое, хорошо видимое в чётком свете ночных фонарей.       — Так скоро? Мы же только начали беседу. Ночь ещё молода.       — Да, к сожалению, у нас срочные дела, — поддержал его Дазай, тоже поднимаясь. Его тон оставался вежливым, но в нём появилась лёгкая сталь. Игра была окончена. — Было приятно повидаться, Юан.       Она медленно провела языком по губам, словно пробуя на вкус сорвавшуюся добычу. Её взгляд скользнул по лицу Чуи, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно.       — Встреча была… познавательной, — протянула она, глядя прямо на него. — Надеюсь, мы ещё увидимся. На более долгий срок. В следующий раз выберем место поуютнее.       Чуя развернулся и направился к выходу, не удостоив её ответом. Холодный ночной воздух ударил в лицо, когда он распахнул дверь. Дазай кивнул Юан на прощание и последовал за ним.       Когда дверь кафе с лёгким звонком закрылась за ними, Чуя резко остановился на почти пустынной ночной улице, впервые за всё время глядя на Дазая прямо. Фонарь отбрасывал длинные тени их фигур.       — Никогда больше не делай так.       — Что именно? — невинно спросил Дазай. — Приглашать ядовитых дам присоединиться к нашей ночной кофепаузе?       — Врать, что я что-то о ней рассказывал, — прошипел Чуя.       Дазай улыбнулся уже своей, настоящей, чуть усталой улыбкой.       — А, это. Ну, знаешь… Иногда маленькая ложь — лучшее оружие. Она сбила её с толку. Дал тебе время собраться.       Чуя фыркнул и повернулся, чтобы идти. Просто идти вперёд, под холодные огни ночного города, подальше от этого кафе, от этой встречи, от призраков прошлого, внезапно материализовавшихся за столиком с кофе в глухой час.       — В следующий раз просто дай мне собраться по-своему. Понял?       — Как скажешь, — легко согласился Дазай, догоняя его. — Но признай, было немного весело. Скрасило ночную смену.       Чуя не ответил. Но в углу его рта дрогнул тот самый мускул, который Дазай научился замечать даже в ночной темноте. И для него этого было достаточно. Они зашагали по спящим улицам, оставляя за спиной яркий островок кафе, где в одиночестве за столиком оставалась женщина с розовым напитком и ядовитой улыбкой.       Глубокая ночь окутала город, превращая знакомые улицы в подобие другого мира, залитого призрачным светом фонарей. Именно в этот час Дазай внезапно предложил зайти в круглосуточный магазин. Тот, словно магнитом, притянулся к стойке с импортными винами и погрузился в неспешный, почти ритуальный выбор. В почти пустом магазине время текло иначе. Минуты тянулись; Дазай молча перебирал бутылки, читал этикетки, задерживаясь на чем-то своем, известном только ему. Чуя, прислонившись к соседнему стеллажу и подавляя зевок, наблюдал. По тому, как Дазай в итоге уверенно взял в руки высокую, строгую бутылку с темным стеклом, Чуя понял: выбор пал на что-то дорогое и выдержанное, явно не для рядовой ночи.       У кассы Дазай, не дожидаясь вопроса, с отработанной легкостью достал из внутреннего кармана пальто удостоверение и, с легкой, почти незаметной улыбкой, предъявил его сонной кассирше. Жест был отточенным и чуть отстраненным, будто напоминанием самому себе о формальностях, которые все еще имели значение в этом мире.       Воздух на улице был холодным и свежим, а дорога до квартиры Чуи — знакомой до мелочей, но в ночной тишине казалась неузнаваемой. Они шли молча, и их шаги гулко отдавались в спящем переулке. Эта тропа, протоптанная за годы, ощущалась иначе — не как маршрут, а как мост между двумя реальностями: безжизненной внешней и той, что ждала впереди.       Подойдя к двери, Чуя повернул ключ и, толкнув ее, сделал шаг в сторону, пропуская гостя вперед. Этот жест был естественным и бесспорным.       — Входи, не стесняйся, — бросил он ему вслед, скидывая с плеч куртку и навешивая ее на спинку ближайшего стула. — Диван там, где был.       Комната, освещенная мягким светом настольной лампы, встретила их тихим беспорядком. Здесь царил не показной порядок поместья Мори, а приятный, обжитый хаос, в котором каждый предмет дышал историей, а не был просто декорацией. Дазай, переступив порог, почувствовал, как с его плеч наконец спадает невидимое напряжение, та тяжесть, что он носил с собой. Здесь, в этом ночном уединении, он мог позволить себе расслабиться окончательно.       Пока он осматривался, Чуя ненадолго исчез на кухне и вернулся с двумя пустыми, чисто вымытыми стаканами. Он молча протянул один Дазаю, кивнув на бутылку в его руке. В этом жесте не было ни суеты, ни особого гостеприимства — лишь простая, будничная готовность разделить момент. Теперь инициатива была за Дазаем.       — Ну, разливай, — проговорил Чуя, устраиваясь поудобнее на диване.       Дазай принял стакан, и его пальцы на мгновение легонько коснулись пальцев Чуи — мимолетное, почти неуловимое прикосновение, которое в ночной тишине казалось громче любого слова. Уголки его губ дрогнули в слабой улыбке, и он принялся неспешно снимать с горлышка бутылки термоусадку.       Тишину комнаты нарушил лишь тихий хруст фольги и мягкий, влажный звук выходящей пробки. Дазай наклонил бутылку, и темно-рубиновая жидкость, густая и почти непрозрачная, с тихим шепотом стала наполнять стакан. Он наливал не торопясь, с какой-то почтительной сосредоточенностью, словно совершая некий ритуал. Аромат спелых темных ягод, дуба и едва уловимой пряности тут же разлился по комнате, смешиваясь с запахом старых книг и вечерней прохлады.       Чуя наблюдал, как свет от лампы играет в гранях стекла и глубине вина, окрашивая его в густые, бархатные оттенки. Он взял свой наполненный стакан, ощутив прохладу стекла. Они не чокались. Просто подняли стаканы в немом согласии, и первый глоток стал ясным и глубоким, как сама эта ночь.       — Тишина сегодня какая-то особая, — заметил Чуя, ставя стакан на журнальный столик. Он откинулся на спинку дивана, его взгляд скользнул по знакомым очертаниям комнаты, а затем остановился на Дазае. — Не давит, а обволакивает.       Дазай медленно выдохнул, его плечи наконец-то расслабились по-настоящему. Он повертел стакан в руках, наблюдая, как по стенкам стекают «ножки» вина.       — Да, — согласился он задумчиво. — В такой тишине даже мысли замирают. И это... приятно.       — Приятно, — кивнул Чуя, попивая вино маленькими глотками. Он чувствовал, как тепло напитка разливается по телу, снимая остатки дневного напряжения. — Иногда просто помолчать — уже роскошь.       Взгляд Дазая стал отсутствующим, но не тяжелым, а скорее умиротворенным.       — А ведь звезды сегодня должны быть яркими. Небо прояснилось.       Чуя взглянул на затемненное окно, за которым угадывался черный бархат ночи.       — Может, потом выйдем на балкон? Посмотреть.       — Может быть, — тихо ответил Дазай, и в его голосе снова прозвучала та же неуверенная благодарность, что и раньше. — Спасибо. За компанию.       Он снова долил вина в оба стакана. На этот раз он сделал это быстрее, без прежней церемонности. Ритуал был завершен, уступив место простому человеческому общению. Ночь затягивалась, а вино медленно таяло в стаканах, согревая не только тела, но и как будто саму тишину, делая ее комфортной и полной понимания.       Допив второй бокал, Дазай поставил его на стол с тихим, почти музыкальным звоном. Он плавно откинулся на спинку дивана, и в его глазах, обычно скрывавших бездну, заплясали озорные янтарные искорки, отражавшие мягкий свет лампы.       — Чуя, — протянул он, намеренно растягивая гласные, превращая имя в сладкую, почти певучую игру. — А не продолжить ли нам нашу маленькую игру в откровения? С каждым вопросом она становится всё интереснее.       Чуя фыркнул, но не смог скрыть лёгкую улыбку, тронувшую уголки его губ. Он отставил свой бокал и развернулся всем корпусом к Дазаю, его поза выражала готовность принять вызов.       — Ладно, — его голос прозвучал с привычной суховатой интонацией, но без былой колкости. — Твоя очередь. Порази меня глубиной. Или хотя бы попробуй.       Дазай театрально приложил палец к подбородку, изображая учёного, погружённого в раздумья.       — Так-так… Момент истины… — он сделал паузу для драматизма. — Ах да! Ты как-то обмолвился, что по прилёте в Японию тебя, потерянного и совершенно одного, нашёл Поль. Вот что меня по-настоящему интригует… — Он наклонился вперёд, опустив голос до заговорщицкого шёпота, словно они делились самой большой тайной. — Как вы, два человека с разных концов света, вообще умудрялись понимать друг друга в самые первые дни? Это было похоже на пантомиму? Жесты, выразительные взгляды, рисунки на салфетках? Или, — тут Дазай многозначительно поднял бровь, — у тебя с самого начала был скрытый лингвистический талант, о котором ты скромно умалчиваешь?       Чуя закатил глаза с преувеличенным раздражением, но в его внимательном взгляде читалась лёгкая, далёкая ностальгия.       — Дазай, — начал он с терпением человека, объясняющего очевидные вещи, — мир, как ни странно, не вращается вокруг твоего избирательного лингвистического… бессилия. Не все наделены твоим уникальным даром — зазубрить два десятка изощрённых способов свести счёты с жизнью, но при этом с трудом запомнить три простые фразы на английском. — Он сделал паузу, давая язвительности усвоиться. — Мы общались на английском. Пусть это был уровень «где вокзал», «мне нужна работа» и «спасибо». Этого базового набора ему хватило, чтобы уловить суть и предложить руку помощи.       Затем Чуя отпил немного вина, поставил бокал и добавил уже с лёгким вызовом в голосе, глядя на Дазая прямо:       — К слову, чтобы ты не думал, что я совсем уж необразован. На сегодняшний день я свободно говорю на семи языках и как раз начал погружаться в восьмой. Так что, как видишь, некоторые из нас предпочитают развивать полезные навыки вместо того, чтобы оттачивать искусство быть обузой с изяществом оперного певца.       На сей раз Чуя притворно ахнул, с истинно театральным пафосом прижимая ладонь к груди, как будто от физической боли.       — Ой-ой-ой! Прямо в самое сердце, снайперским выстрелом! — воскликнул он, едва не опрокидываясь на диван. — Твои слова острее любого клинка! Но признай, — его тон снова стал игривым, — в этом неловком первоначальном общении на ломаном английском есть своя, особенная романтика. Два незнакомца, преодолевая барьер непонимания, находят общий язык. Теперь моя очередь. – Дазай замер в ожидании вопроса. – Я сомневаюсь, что ты пошел ссориться с отцом не имея ничего и никого за спиной. Кто стоит за тобой.       — Ах, Чуя-кун, прямо как на допросе. Уж не преступника ли во мне заподозрил? — раскинув руки, с пафосом воскликнул Дазай, снова прижимая ладонь к груди с видом мученика.       — Угадал с первого раза. И не пытайся перевести стрелки, — флегматично бросил Чуя, закатив глаза так, будто у него зачесались мозги. Он отхлебнул вина, давая понять, что цирк с конём его не впечатляет.       — Ладно-ладно. За моей спиной стоят Огай Мори и ещё кое-кто, — продолжил Дазай, заметив язвительно приподнятую бровь Чуи. — Кто именно — не скажу. Но я знаю, что всегда могу на них положиться. Доволен ответом, мистер Прокурор?       — Сойдёт. А теперь давай, твой ход. И попробуй задать вопрос поинтереснее, чем про мои лингвистические приключения. Удиви меня.       — Хорошо. Ты сам напросился, — Дазай с притворной торжественностью сложил руки. — Итак... Как называлась организация, в которой состоял твой отец?       Чуя на секунду замер, а затем резко рассмеялся, но в его глазах не было ни капли веселья.       — Дазай, ты серьёзно? Ты мог спросить что угодно — про мои слабости, страхи, грехи... но выбрал вопрос про отца? Откуда я знаю? Мне было десять, когда я оттуда сбежал. Имена и вывески меня интересовали меньше всего.       — И всё же... — Дазай прищурился, и в его взгляде промелькнула опасная игра. — Ты наверняка помнишь это название. Прежде чем отдать тебя, отец должен был показать тебя им — для оценки «товара». Разве не так?       — Я правда не помню, — Чуя с раздражением провёл рукой по волосам, отводя взгляд. Он мысленно перебирал обрывки воспоминаний: тёмные коридоры, чужие пристальные взгляды, ощущение себя вещью на показе. — Помню только, что название было связано с крысами... «Крысиный что-то»... «Крысиный...» Всё. Выветрилось.       — Хоть что-то... Ладно, твой ход. — Дазай отмахнулся, но в его уступке чувствовалась недосказанность. Он не отпустил тему, просто отложил её.       Чуя сделал глубокий вдох, собираясь с мыслями. Его следующего вопроса он ждал давно.       — Ты говорил, что ты и вся ваша «семейка» — вампиры. Как вас можно убить? — Его голос стал тише, но твёрже, а взгляд заострился, словно лезвие.       Дазай на секунду замер, а потом рассмеялся — коротко и сухо.       — Никак. — Он поймал удивлённый взгляд Чуи и продолжил, наслаждаясь моментом. — Мы практически бессмертны. Пули, яды, огонь... Всё заживает. Максимум через час — хоть бы что.       — Ты сказал «практически». Значит, умереть всё же можете, — быстро, почти перебивая, вставил Чуя, не отрывая пристального взгляда.       — Умница, — уголок рта Дазая дрогнул в чём-то похожем на горькую усмешку. — Ты прав. Но пока мы сами не захотим умереть — по-настоящему, безвозвратно захотим, — нас не убить. Смерть для нас — не случайность, а сознательный выбор.       — Тогда... — Замялся Чуя, не зная как спросить. Увидев заинтересованый взгляд Дазая, он продолжил. — Тогда что насчёт других вампиров. Вы можете убить друг друга?       — Нет, но можем ранить. — Все что услышал Чуя от Дазая.       — Ладно, — Чуя допил вино, поставив бокал со звонким стуком о стол. — Давай ложиться. Если ты ещё не забыл, утром нас ждёт поход в школу.       При этих словах Дазай скривился, будто ему предложили выпить стакан уксуса. Он с театральным страданием откинулся на спинку стула.       — Ах, эта пытка под названием «образование»… Не напоминай.       — Диван сам постелишь, — коротко бросил Чуя, поднимаясь. Он забрал оба бокала и направился на кухню, оставив Дазая разваливаться в кресле.       Приглушённый свет кухни выхватывал из темноты контуры мебели. Чуя поставил бокалы в раковину — разбираться с ними завтра. Усталость накатывала тяжёлой волной, и он, почти не думая, побрёл в спальню. Голова едва коснулась подушки, как сознание отключилось, погрузившись в глубокий, беспробудный сон.       Но среди ночи его вырвал из небытия навязчивый, оглушительно громкий звонок. Мелодия была чужой, настойчивой. Чуя метнулся к своему телефону — экран был тёмным, разряженным. Звонили Дазаю.       — Дазай, скотина, возьми уже трубку! — прошипел он в сторону двери, зажимая уши подушкой.       И тут же мелодия оборвалась. В тишине ночи послышался сонный, раздражённый голос Дазая.       — Алло… Мори-сан, вы на время смотрели? — в его голосе сквозила усталая досада. Пауза, во время которой Чуя лишь сильнее вжался в матрас, надеясь, что разговор закончится. Но следующая фраза заставила его кровь похолодеть. — Как пожар…? Что с лошадьми?       «Пожар? Лошади?» Мысли пронеслись вихрем. Конюшни Мори? Там же…       Чуя резко сорвался с кровати, не задумываясь о том, что на нём только боксеры. Он распахнул дверь и стрелой вылетел в зал. В тусклом свете экрана телефона он увидел Дазая, сидящего на диване. Его лицо, обычно скрытое маской беззаботности, сейчас было жёстким и сосредоточенным, глаза сузились, глядя в одну точку.       — Да, я понял. Попробую приехать, — коротко бросил Дазай в трубку и резко сбросил вызов.       Он поднял взгляд на Чую, стоявшего посреди комнаты с перекошенным от тревоги лицом. На секунду в комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Чуи.       — Что случилось? — выдохнул Чуя, не в силах сдержать напряжение. — С лошадьми все хорошо?       Дазай уже встал с дивана, его движения в полумраке были резкими и точными.       — В конюшне возник пожар. С лошадьми все в порядке, физически, — он натягивал джинсы, голос был сжат, лишён обычной игривости. — Они просто перепуганы до полусмерти. Повезло, что Огай был рядом и успел выпустить их до того, как огонь перекрыл выходы. Но теперь половина табуна разбежалась по округе. Их придётся ловить. Пожарные уже в пути… Мне надо туда, сейчас же.       Он закончил одеваться и повернулся к Чуе. В его глазах, привыкших скрывать всё за маской легкомыслия, горела неподдельная тревога. Чуя видел это лишь несколько раз, и каждый раз это предвещало серьёзные проблемы.       — Дазай, — твёрдо сказал Чуя, встречая его взгляд. — Я еду с тобой. Вызову такси.       — Нет необходимости, — Дазай уже протянул руку, его пальцы ожидали ключей. — Дай ключи от байка. У меня есть права, не переживай. Алкоголь уже выветрился.       Чуя на мгновение заколебался, оценивая ситуацию. Время было критическим, а доверие к Дазаю за рулём оставалось сомнительным. Но в его глазах читалась нешуточная решимость, и Чуя знал — спорить бесполезно. Он молча кивнул, развернулся и побежал в комнату за ключами.       На всё про всё у них ушло не больше пяти минут. Уже через семь они мчались по пустынным улицам ночной Йокогамы. Ветер свистел в ушах, сбивая дыхание. Дазай управлял мотоциклом с опасной, почти хищной уверенностью, входя в повороты так резко, что у Чуи сводило живот. Он вцепился в кожаную куртку Дазая, стараясь не смотреть на смазанные огни фонарей, мелькающие на опасной скорости.       Через десять минут впереди, в тёмном массиве предместий, показалось зарево. Не просто свет, а ядовито-оранжевое свечение, рвущееся к небу клубами едкого чёрного дыма, который было видно даже в ночи. Воздух стал густым и горьким на вкус.       Сирены пожарных машин пронзили ночную тишину, создавая жуткую симфонию вместе с треском огня и криками людей. Дазай резко затормозил, заблокировав заднее колесо, и они едва не упали, но он ловко уперся ногой в асфальт.       — Держись здесь! — крикнул он, срываясь с места и почти не глядя на Чую.       Но Чуя уже спрыгнул с байка и помчался за ним. Они ворвались на территорию, где царил хаос. Огненная стена пожирала дальнюю часть конюшни, а пожарные растянули рукава, направляя мощные струи воды на пламя. В воздухе стоял смрад гари, влажной шерсти и страха.       Дазай, не теряя ни секунды, бросился к Огаю, который, с лицом, черным от копоти, пытался успокоить дрожащего жеребца.       — Сколько вывели? — голос Дазая перекрывал грохот катастрофы.       — Половину, не больше! — Огай, обычно невозмутимый, говорил сдавленно. — Остальные разбежались в лес! Раненых нет, но Карамур… Карамур не вышел!       Имя мерена, любимца Дазая, прозвучало как приговор. Его лицо исказилось. Он резко развернулся к горящему зданию, где дверной проем уже был охвачен огнем.       — Ты с ума сошел! — Чуя схватил его за руку. — Туда нельзя!       —Чуя, она не мог выбежать быстро! — Дазай попытался вырваться, его глаза безумно блестели в отблесках пламени. — Отпусти!       В этот момент кровь ударила Чуе в голову. Он не отпустил руку, а, наоборот, рванул Дазая к себе, с силой, на которую сам не рассчитывал.       — Идиот! Ты сгоришь заживо! Смотри! — он грубо повернул голову Дазая в сторону, где пожарные с трудом сдерживали огонь. — Ты ему не поможешь, а лишь создашь проблему им! — он ткнул пальцем в сторону пожарных.       Дазай замер, его грудь тяжело вздымалась. Борьба была видна в каждом мускуле его лица. И вдруг он обмяк, и вся ярость сменилась беспомощной болью. Он больше не сопротивлялся.       Чуя, не отпуская его запястья, потащил его прочь от огня, к группе людей, которые пытались собрать уже выведенных лошадей.       — Дай мне поводок, — жестко приказал Чуя одному из конюхов. — И ему тоже. Мы пойдем искать тех, кто убежал. Это лучше, чем стоять здесь и смотреть.       Он сунул в руку Дазая холодный кожаный поводок. Тот молча сжал его, его взгляд был прикован к горящей конюшне. Но потом он медленно, как автомат, кивнул.       — Хорошо, — его голос был хриплым. — Идем искать.       Кожаный поводок в его руке казался ледяным и чужим. Дазай стоял, не двигаясь, взгляд прикованный к оранжево-черному чреву пожара, поглощавшего конюшню. Плечи его были ссутулены, весь его обычно легкий и игривый стан теперь выглядел поникшим, разбитым. Он стал бледной тенью себя прежнего, и это зрелище сжимало Чуе сердце холодными тисками. В ушах все еще стоял грохот, смешанный с треском огня и ржанием испуганных лошадей, но здесь, на краю хаоса, царила странная, напряженная тишина.       И вдруг ее разорвал настойчивый, вибрирующий звонок. Дазай вздрогнул, словно очнувшись от кошмара, и медленно, почти неохотно, достал телефон из кармана джинсов. Экран освещал его бледное, запачканное сажей лицо.       — Да, Огай, — его голос прозвучал тихо, глухо, лишенный всяких эмоций. Это был усталый, сломленный шепот.       Но уже в следующее мгновение произошла разительная перемена. Плечи Дазая распрямились. Глаза, еще секунду назад пустые и потухшие, внезапно вспыхнули таким ярким, живым блеском, что Чуе показалось, будто кто-то зажег внутри него лампу. По его лицу расползлась широкая, сияющая, почти детская улыбка, сметая всю тень усталости и отчаяния.       — Правда?! — воскликнул он, и его голос снова зазвучал с прежней энергией, звонко перекрывая шум вокруг. — Где вы? Мы сейчас же придем!       Бросив трубку, он повернулся к Чуе. В его взгляде была буря облегчения и радости.       — Карамура спасли! — выпалил он, хватая Чую за плечо. — Они с Бурей были возле самого выхода из конюшни, и это их спасло. Огай только что нашел их в суматохе. Они целы! Мы идем туда!       И, не дожидаясь ответа, Дазай рванул с места, его движения снова стали стремительными и грациозными. Он бежал, словно за ним гналась сама смерть, но теперь — не к огню, а от него, к надежде. Чуя, все еще не до конца осознавая, что произошло, бросился следом, чувствуя, как камень тревоги наконец-то сваливается с его души.       Они побежали вдоль края поляны, туда, где собралась небольшая группа людей и лошадей. Воздух здесь был густым от запаха дыма, но уже не таким едким. И сквозь эту пелену Чуя сразу увидел их — высокого, угольно-черного мерина, который нервно переступал копытами, но стоял рядом с Огаем, повинуясь его твердой руке. А рядом, прижавшись к его могучей шее, стояла стройная белая кобыла. Ее грива была всклокочена, белоснежная шерсть испачкана сажей и копотью, но она была жива. Цела.       Дазай, не сбавляя хода, подбежал к ним и рухнул перед Карамуром на колени, обхватив его шею руками. Он не говорил ни слова, просто прижался лицом к теплой, запачканной шее мерина, и его плечи слегка вздрагивали. Карамура фыркнул, повернул голову и ткнулся мягкими губами ему в волосы, словно успокаивая.       — Их вытолкнуло взрывной волной, — тихо, обращаясь больше к Чуе, чем к Дазаю, пояснил Огай. Его лицо было серьезным, но в глазах светилось облегчение, смешанное с усталостью. — Они были у задней двери. Сорвало замок, и они смогли выйти. Буря не отходила от него ни на шаг, все время прикрывала его собой от жара и падающих углей.       Чуя молча наблюдал за сценой: Дазай, опустившись на колени, прижимался лбом к шее Карамура, его плечи начинали успокаиваться, а дыхание — выравниваться. Но взгляд Чуи скользнул к белой кобыле. Буря стояла чуть поодаль, ее тонкие ноги были напряжены, а круп мелко подрагивал. В ее широких, темных глазах, в которых отражалось догорающее зарево, читался не просто испуг, а глубокая, животная отрешенность, словно она все еще была там, внутри огненного ада. Она выполнила свой долг — выжила, — а теперь ее силы были на исходе.       Что-то решив для себя, Чуя тихо, почти неслышно, подошел к ней, обходя сбоку, чтобы не напугать. Он не смотрел ей прямо в глаза, давая ей время привыкнуть к его присутствию. Его движения были медленными и плавными, когда он протянул руку, не для того, чтобы сразу коснуться, а просто предложив ей выбор.       Сначала кобыла лишь напряглась, отшатнувшись на шаг, ее уши нервно задвигались. Но Чуя не отступил, продолжая стоять в безмолвном, терпеливом ожидании. Воздух между ними казался густым, наполненным невысказанным пониманием.       И тогда, сделав неуверенный шаг вперед, Буря прислонила теплую, влажную морду к его ладони. Она тихо фыркнула — не тревожный звук, а долгий, смиренный выдох, словно сбросив невидимый, давивший на нее груз страха. В этот момент Огай, наблюдавший за ними, молча протянул Чуе свободный поводок. Их взгляды встретились, и в кивке Огая читалось безоговорочное доверие.       Чуя принял поводок второй рукой, не разрывая контакта с кобылой. Затем, не спеша, он опустился на колени на влажную землю, мягко уводя Бурю за собой легким натяжением. Он не тянул и не заставлял — он приглашал. Кобыла, все еще находясь под гипнозом его спокойствия, медленно, с неохотным скрипом в суставах, опустилась сначала на передние ноги, а затем и на круп, тяжело легла на землю, издав глубокий стон облегчения.       И тогда Чуя пристроился рядом с ней, прислонившись спиной к ее теплому, еще вздрагивающему боку. Он легонько начал водить ладонью по ее шее и холке, счищая пальцами засохшую грязь и сажу. Он не пытался ее отмыть — это было неважно. Важно было ритмичное, успокаивающее движение, шепот кожи о кожу, который говорил ей: «Все кончено. Ты в безопасности. Ты не одна».       Им с Дазаем — этим двумя мужчинами, стоявшими на коленях в грязи и пепле, — было абсолютно все равно на сажу, копоть и запах гари, въевшийся в шерсть лошадей. Все, что имело значение в этот хрупкий час между ночью и утром, — это биение сердца под рукой, тепло живого существа, доверие, найденное среди хаоса. Они отдавали свое спокойствие тем, кто в нем нуждался больше, и в этом молчаливом обмене сами обретали покой.       Они не знали, сколько так просидели в тишине, нарушаемой лишь треском догоравших углей и тяжелым дыханием животных. Время потеряло свою четкость, растянувшись в странный, липкий промежуток между ночным кошмаром и не наступившим еще рассветом. Словно сам воздух был наполнен пеплом усталости, и каждое движение давалось с усилием.       Первым нарушил завороженную паузу Огай, его голос прозвучал тихо, но очень четко в предрассветной мгле:       — Я уже позвонил одному своему другу. У него есть собственная конюшня, которая пока полностью пустует. Он согласен взять лошадей на простой.       Дазай, не поднимая головы от шеи Карамура, отозвался сразу, его вопрос был практичным и деловитым, возвращающим их к реальности:       — И где она находится?       — В тридцати километрах отсюда, — ответил Огай, и в его голосе слышалась тень облегчения, маленькая точка опоры в этом хаосе.       И только сейчас Чуя, чье внимание все это время было приковано к Буре, будто очнулся. Он медленно перевел взгляд на Огая, и его глаза, обычно такие насмешливые, сейчас были просто усталыми и очень внимательными.       — Огай, — начал он, и в возникшей паузе повисло что-то важное. — А где твоя лошадь?       Что было удивительно, Чуя впервые обратился к Огаю на «ты». Это было не грубо и не фамильярно, а наоборот — очень естественно. Эта простая деталь не могла не удивить всех, включая самого Огая, который на секунду замер, прежде чем ответить.       — Моя сбежала, — тихо и без тени сожаления сказал он. — Я освободил ее самой первой, когда все началось. А вот поймать… не успел. Она умница, должна была просто уйти подальше от огня.       Чуя внимательно посмотрел на Огая, а затем медленно перевел этот тяжелый, полный смысла взгляд на Дазая.       — Дазай, — протянул он, и в этом одном слове звучал целый спектр эмоций — усталость, решимость и немой вопрос.       Дазай встретил его взгляд и сразу все понял. Уголки его губ дрогнули в слабой попытке улыбки, но получилось скорее усталое подобие гримасы.       — Чуя, — ответил он, растягивая имя и качая головой. — Даже не проси. Мы без амуниции, а ты так вообще верхом ездить не умеешь. Искать пешком – самоубиство для ног.       Тишина после слов Дазая повисла недолго. Чуя потупил взгляд, но ненадолго. Он поднял глаза, и в них читалось не детское упрямство, а скорее взрослая, обоснованная настойчивость.       — Ну пожалуйста, — начал он тихо, но так, что каждый звук был слышен в звенящей предрассветной тишине. — Нам всё равно придётся искать разбежавшихся лошадей. Всех. Я могу пешком, или… — он сделал маленькую паузу, — …с тобой.       — Чуя… — снова начал Дазай, уже готовя новый, более веский аргумент. Но он запнулся, встретив взгляд напарника. И понял. Это была не просто прихоть. В упорном блеске глаз Чуи читалось нечто большее — чувство долга. Они были обязаны Огаю. Он рискнул всем, чтобы спасти их лошадей, и потерял при этом свою. Оставить его одного разбираться с последствиями было бы низко. Дазай внутренне вздохнул, капитулируя перед простой и ясной правдой.       — Ладно, — его голос прозвучал с неожиданной покорностью. — Поедешь со мной.       — Хорошо… — ответил Чуя, и в его голосе явственно прозвучало удивление. Он явно ожидал более долгого спора и был готов к нему, но Дазай сдался почти мгновенно.       Эту короткую, но многозначительную паузу прервал Огай. Он смотрел на них попеременно с нарастающим недоумением, и вот его терпение лопнуло.       — Ребят… — осторожно начал он, привлекая внимание. Увидев, что на него смотрят, он развёл руками в немом вопросе. — А мотоцикл для вас шутка? Или вы решили устроить себе романтичную ночную прогулку верхом на фоне горящей конюшни? Есть же куда более быстрый и безопасный способ.       Чуя пожал плечами, его удивление сменилось лёгкой иронией.       — Нет, просто я на мотоцикле не умею ездить тихо. Мой минимум — пятьдесят км/ч, а по бездорожью и того больше. — Он многозначительно кивнул в сторону Карамура, который мирно пощипывал траву у ног Дазая. — А на него Дазай одного меня точно не пустит.       Огай с долей беспокойства наблюдал, как они готовятся к отъезду. Его взгляд скользнул по обугленным остаткам конюшни, по уставшим лицам, и в его голосе прозвучала искренняя, лишённая обычной иронии просьба:       — Ладно. Только, будьте пожалуйста осторожнее.       Дазай, чья рука уже лежала на могучей шее Карамура, обернулся и встретил взгляд Огая.       — Обязательно. — Затем он мягко, но уверенно потянул за гриву, обращаясь к коню: — Ну что, поработаем немного, мой хороший?       Поводья, седло, уздечка — всё это осталось там, в огне. Было лишь голое доверие, голые руки и грива, за которую можно было держаться. Карамур, словно понимая это, глубоко вздохнул и изобразил своеобразный кивок, как будто говоря: «Да, я готов».       Чуя, поймав взгляд Дазая, осторожно подошёл. Ситуация была непривычной и опасной. Дазаю пришлось обхватить руками шею коня и, используя мышцы спины и бёдер, буквально втянуться на его спину. Он развернулся и протянул руку Чуе.       — Давай, только осторожно.       Чуя взялся за его руку. Посадка без седла была сложной и неудобной. Дазай почувствовал, как мышцы Карамура напряглись под неожиданным весом двух человек, но конь лишь фыркнул и переступил с ноги на ногу, принимая груз.       — Держись за меня как можно крепче, — голос Дазая был спокоен, но в нём слышалась лёгкая напряжённость. Он сам держался лишь благодаря сноровке и силе ног, сжимавших бока коня. — И постарайся двигаться со мной в такт. Без стремян это и так будет непросто.       Не дожидаясь лишних вопросов, он лёгким движением бёдер и едва заметным нажатием пяток подал Карамуру сигнал. Конь плавно тронулся с места. Без удил управление было сведено к минимуму — только вес тела, голос и надежда на понимание животного. Сначала шаг, затем, после ещё одного незаметного сигнала, Карамур мягко перешёл на осторожную, короткую рысь. Каждое движение отдавалось в спину Дазая; он чувствовал каждую мышцу коня, каждый толчок.       Воздух, пахнущий дымом и холодной сыростью, бил в лица. Чуя, вцепившись в пояс Дазая, чтобы не слететь с непривычно скользкой без седла спины Карамура, нарушил тягостное молчание. Его голос прозвучал немного сдавленно от тряски и напряжения.       — Куда поедем в первую очередь?       Дазай на секунду оторвал взгляд от дороги, очертания которой угадывались в предрассветной мгле. Он мысленно сверялся с картой местности, прокручивая в голове возможные маршруты бегства перепуганных животных.       — Пока едем прямо, — его ответ был таким же чётким и размеренным, как и стук копыт Карамура по утрамбованной земле. — Потом свернём в сторону порта, в двух километрах от порта есть небольшая речка. — Он сделал небольшую паузу, давая Чуе понять, что это не случайный выбор. — Лошади — существа инстинктивные. Огонь — это паника, а паника ищет спасения. Они побегут прочь от жара и света, инстинктивно ища что-то противоположное. Вода — это прохлада, открытое пространство. Скорее всего, они рванули к воде, пытаясь отдалиться от опасности как можно дальше.       Проговаривая это вслух, Дазай не ослаблял хватку на гриве. Его ноги плотно обхватывали бока Карамура, пятки были упёрты для устойчивости, а всё тело — напряжённая струна, ловящая малейшие изменения в движении скакуна. Он чувствовал, как под ладонью дрожит мощная шея коня, как напрягаются его мускулы на неровностях дороги. Карамур вёл себя образцово, но в его насторожённых ушах и учащённом дыхании читалась остаточная нервозность.       Стоило Дазаю на мгновение мысленно отвлечься, ослабить этот невидимый контроль, как дремавший в крови коня испытанный ужас мог проснуться вновь. Почувствовав неуверенность всадника, он мог рвануться в сторону, взбрыкнуть или понестись сломя голову в неизвестном направлении, поддавшись слепому инстинкту бегства. Каждая их поездка сейчас была балансированием на лезвии ножа — между доверием и паникой, между послушанием и древним страхом. И Дазай прекрасно это осознавал, потому его внимание было обострено до предела.       Дазай слегка наклонился вперёд, почти сливаясь с шеей коня, и его голос прозвучал приглушённо, обращённый больше к самому Карамуру, чем к Чуе:       — Тихо, тихо, мой хороший. Всё позади.       Он чувствовал, как под ним дрожь в могучих мышцах постепенно начала стихать, сменяясь ровным, мощным ритмом бега. Дорога под копытами менялась: плотная утоптанная земля сменилась более рыхлой почвой, а в воздухе всё отчётливее становился запах воды, водорослей и смолённых канатов.       — Смотри, — коротко бросил Дазай, и Чуя, преодолевая головокружение от быстрой езды, поднял взгляд.       Впереди, в разрывах между низкими портовыми складами, уже виднелась свинцовая гладь реки, окутанная утренним туманом. И на её фоне, у самой кромки воды, замерли тёмные, испуганные силуэты. Не все, но несколько лошадей из их конюшни стояли там, растерянные, с повисшими головами, их бока тяжело вздымались от бега и страха. Увидев приближающихся всадников, одна из них беспокойно зафыркала и сделала шаг назад, в воду.       — Вот они, — выдохнул Чуя, и в его голосе прозвучало облегчение.       — Ага, — подтвердил Дазай, уже притормаживая Карамура плавным движением поводьев. — Теперь самое сложное — не спугнуть их снова. Придётся действовать осторожно. Держись, я спешиваюсь.       Он медленно, чтобы не сделать резких движений, соскользнул на землю, оставив Чую на спине у Карамура, который, казалось, понял задачу и замер, как скала, служа якорем и успокаивающим примером для своих сородичей.       Карамур, почувствовав, что знакомый вес всадника исчез с его спины, насторожился, но остался стоять на месте, лишь нервно перебирая копытами. Чуя прижался к плечу лошади, стараясь дышать ровно и спокойно.       Дазай, не поднимаясь в полный рост, присел практически на корточки и начал медленно, почти крадучись, приближаться к кромке воды. Он не смотрел на лошадей прямо — прямой взгляд мог быть воспринят как угроза. Вместо этого он следил за ними боковым зрением, одновременно мягко напевая под нос бессмысленную, убаюкивающую мелодию.       Ближе всех стояла гнедая кобыла Минеко — самая пугливая из всех. Она замерла, увидев движение, ее круп задрожал. Еще шаг — и она могла рвануться обратно в панику.       — Минеко, — его голос был тихим, бархатным, словно он разговаривал с испуганным ребенком. — Все хорошо. Ужас окончен. Посмотри, с тобой твои друзья.       Он сделал еще один плавный шаг, протянув руку ладонью вверх — не для того, чтобы сразу коснуться, а чтобы дать ей обнюхать себя, признать его запах сквозь запах дыма и страха. Его сердце билось ровно, дыхание было глубоким и спокойным — он сам стал олицетворением безопасности, которую так отчаянно искали животные.       Минеко настороженно вытянула шею, ее влажные ноздри дрогнули. Она обнюхала воздух около ладони Дазая, и что-то в ее напряженной позе дрогнуло. Испуг в ее глазах начал медленно отступать, уступая место узнаванию и усталости.       Дазай не двигался, давая ей время. Он был живой скалой в бушующем море ее страха.       — Вот так, хорошо, — почти прошептал Дазай, когда мягкие губы Минеко наконец коснулись его пальцев. Это было мимолетное, исследующее прикосновение. Он не пытался погладить ее, просто позволил ей изучать себя.       Заметив изменение в поведении лидера, другие лошади начали потихоньку приближаться. Рыжий Акатори осторожно фыркнул, подходя сбоку. Дазай видел его боковым зрением, но не поворачивал голову, сохраняя все внимание на Минеко.       — Чуя, — тихо позвал он, не повышая голоса. — Потихоньку подойди. Только не спеша. Дай им привыкнуть к тебе.       Услышав фразу Дазая, Чуя понял, емунужно было слезть, но сделать это так же осторожно, чтобы не спугнуть хрупкое спокойствие.       Он медленно, очень медленно начал перекидывать ногу через спину Карамура. Но ноги затекли от долгого сидения и нервного напряжения, а земля под ними была неровной. В тот момент, когда он перенес вес, чтобы соскользнуть вниз, его мышцы предательски дрогнули. Чуя неловко качнулся, потеряв равновесие, и чуть не рухнул на землю. Он судорожно ухватился за гриву Карамура, который встревоженно фыркнул и отступил на шаг, но, к счастью, не бросился в бегство. Сердце Чуи колотилось где-то в горле от испуга и стыда.       — Тихо, — тотчас же донесся до него спокойный голос Дазая. — Ничего страшного. Главное — без резких движений.       Чуя, краснея, оперся о круп лошади и нашел точку опоры.       — Вот так, хорошо, — почти прошептал Дазай.       Юноша, все еще чувствуя дрожь в коленках от недавнего промаха, стараясь повторять плавные движения Дазая, начал медленно подбираться к нему. Карамур, не желая отставать, последовал за ним шагом, его крупная голова теперь была рядом с плечом Чуи.       Один тихий шаг, одно ровное дыхание за раз. Скоро вокруг Дазая образовалось полукольцо из влажных носов и настороженных, но уже не безумных глаз.       Дазай медленно поднялся во весь рост, и на этот раз ни одна из лошадей не шарахнулась. Они стояли вокруг него, как живые островки, найденные после бури. Стоило Дазаю осторожно, почти незаметно, развернуть плечо в сторону Чуи, как юноша, будто угадав его намерение, сам сделал пару медленных шагов вперед. Он остановился в шаге от Дазая, и во взгляде его читалось не просто ожидание, а почти дерзкое, вызовное «Ну? Чего тебе надобно, старче?» — молчаливый вопрос, полный самоуверенности, лишь слегка приправленной остатками недавнего испуга.       Дазай почти невидимо улыбнулся уголком рта. Ответом было неторопливое, но уверенное движение. Его свободная рука плавно протянулась к Чуе. Он не схватил его запястье, а скорее обхватил ладонь юноши, теплую и немного влажную от волнения, и с безмятежной силой, не допускающей сопротивления, повел ее вперед, к трепетной морде кобылы. В тот же миг его собственная рука отошла в сторону.       Минеко, лишившись знакомого запаха и прикосновения, резко откинула голову, фыркнув в недоумении. Ее ноздри трепетали, улавливая новый, чужеродный запах — смесь пота, страха и юношеского задора. Она сделала шаг назад, и Чуя почувствовал, как ладонь Дазая на его руке слегка сжалась, сигналя: «Стой. Не двигайся».       Так они и замерли — вытянутая вперед рука Чуи и терпеливая, недвижимая фигура Дазая позади. Секунды растягивались. И тогда Минеко, поборов первоначальную настороженность, сама сделала шаг вперед. Ее теплые, бархатистые губы осторожно коснулись костяшек пальцев Чуи. Это было мимолетное, исследующее прикосновение, сродни вопросу. Потом еще одно, уже увереннее. Она обнюхала его ладонь, тыльную сторону руки, словно читая по линиям судьбы историю этого нового для нее человека. Чуя затаил дыхание, чувствуя, как ледяная хватка страха внутри него постепенно тает под теплотой этого животного любопытства.       Прошло пять минут, показавшихся вечностью, прежде чем Минеко, насытившись новыми впечатлениями, отступила, лениво потряхивая гривой. Но ее отход стал сигналом для других. Рыжий Акатори, уже проявлявший интерес, теперь подошел смелее. Он ткнулся влажным носом в локоть Чуи, громко и влажно выдыхая. За ним последовала вороная Нерима, чье прикосновение было более сдержанным и аристократичным. Вскоре Чуя оказался в центре живого круга из любопытных морд, каждый новый нос осторожно изучал запах чужака, который теперь, благодаря ритуалу, проведенному Дазаем, уже не казался таким уж чужим. Дазай, наблюдая за этим, наконец отпустил руку Чуи. — Что ж, — голос Дазая прозвучал тихо, но с той самой нотой неоспоримой окончательности, что обрывала любые дискуссии. Он окинул взглядом табун. — Думаю, нам пора возвращаться. Не стоит здесь задерживаться.       Сказав это, он плавно развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал по направлению к Карамуру. Его уход был так же стремителен и неожидан, как и его появление.       Чуя, почти на автомате, сделал рывок, чтобы последовать за ним, но не успел он сделать и трех шагов, как Дазай, не оборачиваясь, поднял руку, останавливая его на месте одним лишь жестом.       — Чуя, — его голос донесся уже с легкой усталой ухмылкой. — Не желаешь ли прокатиться на Минеко? Они действуют стадом, и за Карамуром, увы, вряд ли последуют. А недоуздков и поводов у нас больше нет. Поэтому необходимо, чтобы их кто-то направлял, не давая разбрестись и потеряться.       Предложение повисло в воздухе, странное и внезапное.       — Тогда почему сам не сядешь на неё? — выпалил он, решив начать спорить больше по привычке, чем из-за реального нежелания. Голос его звучал чуть резче, чем он планировал, выдавая нервозность. — Я, между прочим, полный новичок в этом деле. И вряд ли смогу хоть как-то повлиять на них, если они решат рвануть в сторону.       Дазай наконец обернулся. В его взгляде не было ни насмешки, ни раздражения — лишь плоская, непробиваемая уверенность человека, который уже все просчитал на несколько шагов вперед.       — Не переживай, я буду ехать рядом и подстрахую, — лениво отозвался он, и его тон словно говорил: «Это даже не обсуждается». — Пошли. Она уже привыкла к тебе. — Он сделал небольшую паузу, и в его глазах мелькнула тень уставшего от всего человека. — Я мог бы сесть на неё, конечно. Но тогда кто будет управлять Карамуром? Ты? Или ты думаешь, стадо пойдет просто за всадником, а не за своим вожаком? Нет. Лидер должен быть на своем месте.       Он медленно, почти неохотно, кивнул и повернулся к Минеко. Кобыла насторожила уши, следя за его приближением. Чуя неуверенно протянул руку, давая ей обнюхать пальцы, и почувствовал, как дрожь бежит по его собственным ногам. Высота спины лошади казалась непреодолимой.       И тогда Дазай, наблюдавший за его метаниями, бесшумно подошел сбоку. Он не сказал ни слова. Сначала он мягко, но твердо взял Чую под локоть, словно указывая точку опоры. А затем, ко всеобщему удивлению Чуи, он присел на корточки рядом с боком Минеко.       — Ногу сюда, — тихо скомандовал Дазай, сложив ладони крепким замком прямо перед собой, создавая живую ступеньку.       Чуя колебался, глядя на эту неожиданную опору. Это было слишком… унизительно? Или, наоборот, проявление заботы, переходящей все границы?       — Давай же, — голос Дазая не терпел возражений. — Она не будет стоять вечно.       Чуя, краснея от смущения и внутренней борьбы, поставил свою ногу в сцепленные ладони Дазая. Кожа его стопы почувствовала прохладу и неожиданную твердость этих рук. Дазай, без единого усилия на лице, плавно поднялся, поднимая ногу Чуи с собой, давая ему необходимую высоту и опору.       — Теперь обними ее шею, — последовала следующая команда, пока Чуя, опираясь на плечо Дазая, пытался удержать равновесие. — И перекидывай другую ногу. Плавно.       Ведомый этой незримой поддержкой, Чуя сделал то, что казалось невозможным. Он обхватил руками теплую, бархатистую шею Минеко и, оттолкнувшись от надежного «стремени» из рук Дазая, перекинул ногу через широкую спину. Кобыла беспокойно переступила, но Дазай в тот же миг легонько прижал ладонь к ее боку, успокаивающим шепотом что-то произнеся, от чего она сразу же замерла.       Чуя осел на спину, чувствуя, как под ним проступает тепло живого существа. Он сидел, почти не дыша, все еще ощущая на подошве призрачное давление тех крепких ладоней.       — Вот и все, — Дазай вытер руки о бедра и шагнул назад, его лицо оставалось невозмутимым, но в уголках глаз притаилась тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение. — Видишь? Она приняла тебя. Теперь главное — не мешать ей нести тебя.       С этими словами Дазай легко, почти невесомо, вскочил на спину Карамура, обхватив его шею руками. Минеко, увидев движение вожака, послушно шагнула вперед. Табун плавно тронулся следом.       Чуя сидел, чувствуя на стопе память о твердой опоре.       Путь оказался на удивление плавным. Карамур, ведомый незримой волей Дазая, выбирал дорогу так, что Минеко, шедшая следом, почти не спотыкалась о корни и камни. Чуя постепенно осмелел, перестал вжиматься в спину кобылы и даже попытался приноровиться к ее широкому, укачивающему шагу.       Он украдкой наблюдал за спиной Дазая. Тот сидел расслабленно, почти небрежно, но Чуя заметил, как его пальцы время от времени шевелятся, касаясь гривы вороного, будто ведя с ним безмолвный разговор..       В этот раз Дазай повел Чую неизвестной дорогой, которая проходила через лес и гору. И вот, спустя время, лес наконец начал редеть, уступая место каменистым склонам, поросшим колючим кустарником. И тут Чую поразила тишина. В этой тишине его собственные тревоги понемногу отступали, уступая место странному, почти медитативному спокойствию.       Дазай, что отошел немного вперед осматривая дорогу, не оборачиваясь, нарушил молчание. Его голос прозвучал приглушенно.       — Она идет хорошо. Чувствует, что ты расслабился.       Чуя кивнул, хотя Дазай вряд ли мог это видеть.       — Да... вроде.       — Не «вроде». Либо доверяешь, либо нет. Полумеры здесь только мешают.       Они выехали на гребень холма. Дазай остановил Карамура, дав табуну передохнуть. Минеко терлась плечом о ногу вороного, издавая тихое, довольное ржание.       Дазай наконец повернулся к Чуе. Его глаза в свете ночи казались намного темнее, словно крепкий чай.       — Спуск будет круче. Держись за ее гриву, если почувствуешь неуверенность.       Он сказал это не как приказ, а как констатацию факта. Как нечто само собой разумеющееся.       Чуя молча взялся в густую, прохладную гриву Минеко. Шерсть оказалась на удивление жесткой и упругой.       Дазай тронул Карамура пятками, и табун двинулся вниз по склону. Чуя наклонился вперед, следуя движению кобылы, и поймал себя на мысли, что страх отступил. Его место заняло сосредоточенное внимание к каждому мускулу под ним, к каждому шагу лошади.       Спуск действительно оказался крутым. Крупные камни уходили из-под ног лошадей, заставляя их осторожно переступать, выбирая путь. Чуя, следуя совету, вцепился в гриву Минеко, стараясь двигаться в унисон с ее покачиваниями. Он так сосредоточился на том, чтобы не мешать ей, что все его мышцы напряглись до дрожи.       Именно в этот момент из кустов справа с резким треском выпорхнула стайка крупных птиц. Неожиданный шум и мелькание крыльев прямо у морды испугали Минеко. Она резко шарахнулась в сторону, бросившись к более надежному, по ее мнению, боку Карамура.       Чуя, застигнутый врасплох, инстинктивно рванул за гриву, чтобы удержаться. Но он дернул не просто сильно — от страха он дернул резко, грубо.       Минеко взвилась от боли и испуга. Глухое, возмущенное ржание вырвалось у нее из груди. Она резко встала на дыбы, отбрасывая с себя неожиданную боль и источник паники. Чуя почувствовал, как мир опрокидывается. Он с криком, который тут же застрял у него в горле, полетел назад, потеряв точку опоры. Его руки беспомощно взметнулись в воздух, ноги соскользнули с бархатистых боков. Удар о землю был не столько болезненным, сколько унизительным и оглушающим. Камни впились в спину, вышибая воздух из легких.       Первой реакцией Дазая был мгновенный прыжок с Карамура. Он даже не дал своему коню полностью остановиться, мягко приземлившись на камни и бросившись к Чуе, пока взбешенная Минеко, все еще испуганная, рванула вниз по склону.       — Чуя! — его голос был резким, но не паническим. Он опустился на колени рядом с распластавшимся на камнях мальчиком. — Глубоко вдохни. Шевельни пальцами на руках… на ногах. Чувствуешь боль? Где именно?       Чуя, все еще оглушенный падением, заморгал, пытаясь сообразить. Он послушно пошевелил пальцами, затем осторожно согнул ноги в коленях.       — С-спина… — выдохнул он. — Болит спина. Но вроде… все двигается.       Дазай быстрым, опытным взглядом окинул его, проверяя, нет ли неестественного изгиба позвоночника или очевидных переломов. Его руки легли на плечи Чуи, затем осторожно прощупали ключицы и ребра.       — Кажется, обошлось ушибами, — заключил он, и лишь тогда в его глазах появилась тень облегчения, сменившая мгновенную собранность. Но тут же его взгляд метнулся туда, где исчезла Минеко. — Лежи, не двигайся.       Он поднялся и издал короткий, резкий свист — не громкий, но какой-то особенный, пронзительный. И затем низкий, успокаивающий горловой звук, похожий на воркование.       Бегущая вниз Минеко замерла, как вкопанная, ее уши настороженно повернулись назад. Она тяжело дышала, пар клубился из ее ноздрей на ночном воздухе.       Дазай медленно, не делая резких движений, подошел к ней. Он не смотрел на нее в лоб, а приблизился сбоку, говоря с ней все тем же тихим, воркующим голосом. Его рука легла ей на шею, чуть ниже гривы, именно в то место, за которое только что так грубо дернули. Он не гладил ее, а просто держал ладонь, передавая ей свое спокойствие. Минеко дрожала, но не отскакивала. Она повернула голову, коснувшись его плеча мокрым от испарины носом.       Только убедившись, что лошадь успокоилась, Дазай вернулся к Чуе. Его лицо было серьезным, но в нем не было ни гнева, ни упрека. Оно было... анализирующим.       — Дыши глубже, — сказал он, снова присаживаясь рядом. — Страх — это нормально. Но нельзя позволять ему управлять тобой. Ты дернул ее, потому что испугался за себя. А она почувствовала твой страх и боль. Она не поняла, в чем дело, и испугалась сама.       Он протянул руку, чтобы помочь ему подняться. Та же рука, что только что успокаивала взбешенную лошадь.       — Лошадь не веревка, за которую можно дернуться, чтобы устоять. Она — партнер. Если ты падаешь, она почувствует это раньше тебя. Надо не цепляться, а искать равновесие вместе с ней. Понял?       Чуя молча кивнул, с трудом поднимаясь на ноги. Стыд жгло ему щеки. Он смотрел на Минеко, которая теперь стояла смирно, и чувствовал горькое раскаяние.       — Теперь иди к ней, — тихо распорядился Дазай. — Извинись.       Чуя посмотрел на него с немым вопросом.       — Подойди, дай ей понюхать свою руку. Позволь ей понять, что опасность прошла. И что ты не представляешь угрозы.       Чуя почувствовал, как комок стыда и страха застрял у него в горле. Он медленно провел ладонью по шее Минеко, ощущая под пальцами теплую, влажную кожу, напряженные мускулы, которые, казалось, никогда не расслабятся полностью. Он не гладил ее, а просто пытался уловить хоть какой-то отклик, знак, что та ужасная минута не отпечаталась в ее памяти навсегда. Но в темных глазах кобылы он читал лишь настороженность и смутное ожидание новой боли.       — Прости, — прошептал он так тихо, что это было похоже на выдох. — Я не хотел...       Но слова застревали в горле, потому что он не был в них уверен. Он хотел от нее послушания, хотел контролировать ее, и этот контроль обернулся падением. Теперь же он боялся даже подойти к ней слишком близко.       — Она уже успокоилась, — голос Дазая прозвучал сзади, ровный и лишенный привычной легкости. — Но страх остался. Не только у нее.       Чуя кивнул, не в силах отвернуться от взгляда Минеко. Он чувствовал, как дрожь медленно поднимается по его собственным ногам. Мысль о том, чтобы снова оказаться на ее спине, заставляла желудок сжиматься в холодный комок.       — Садись, — сказал Дазай. Его тон был не приглашающим, а констатирующим факт. Необходимым злом.       Чуя резко обернулся, и в его глазах вспыхнул неподдельный ужас.       — Нет. Я не могу.       — Ты должен, — Дазай не двигался с места, его взгляд был тяжелым и неумолимым. — Если ты не сядешь сейчас, ты не сядешь никогда. Твой страх станет между вами стеной.       — Но она... я... — Чуя сглотнул, чувствуя, как предательская слабость подкашивает колени. Он посмотрел на высокий круп Минеко, на спину, которая только что стала причиной его боли и унижения. Его тело помнило удар о землю, звон в ушах и беспомощность. — Я не хочу снова ее напугать. Я не хочу падать.       — Ты боишься, — констатировал Дазай. — Это нормально. Но страх должен подчиняться, а не управлять. Или ты сейчас пересилишь его, или он сломает тебя как наездника. Выбор за твой.       Дазай сделал шаг вперед, и Чуя невольно отступил. Рука Дазая легла на его плечо, не давая отступить дальше.       — Шаг за шагом. Только сесть. Не больше.       Сердце Чуи колотилось где-то в горле. Он позволил Дазаю подвести себя к бокку кобылы. Без стремени, без амуниции, все было голым и уязвимым. Мысль о том, чтобы вскарабкаться на нее голыми руками, казалась безумием.       — Я... я не смогу удержаться.       — Ты и не должен держаться. Ты должен просто быть. Доверься ей. И себе.       Чуя закрыл глаза на секунду, собираясь с духом. Закинуть ногу было мучительно трудно. Каждый мускул сопротивлялся, тело кричало об опасности. Минеко насторожилась, ее уши дрогнули, но она осталась на месте, чувствуя дрожь в руках человека. Чуя, пыхтя, закинул ногу и буквально рухнул на ее спину, вцепившись руками в гриву так, что костяшки пальцев побелели.       Он сидел, застыв, вжимаясь в высокую спину Минеко, ожидая, что она вот-вот взбрыкнет, понесет, сбросит его в мягкую грязь загона. Каждый мускул его тела был натянут как струна, а пальцы, вцепившиеся в основание гривы, побелели. Но Минеко лишь тяжело, глубоко вздохнула, перенося вес с одной ноги на другую, и снова замерла. Она терпела.       — Хорошо, — произнес Дазай, и в его ровном, лишенном эмоций голосе прозвучала слабая тень удовлетворения — не тепла, не похвалы, а скорее констатация факта, что первый, самый трудный шаг сделан. — А теперь потихоньку двинемся в сторону конюшен. Нам осталось совсем недалеко. Просто иди за мной.       На что Чуя только молча кивнул, сглотнув ком в горле. Сейчас он боялся даже дышать полной грудью, не то что пошевелиться. Малейший неверный жест, казалось, неминуемо приведет к катастрофе. В это время Дазай неспешно подвел остальных коней поближе, собрав маленький караван, и одним плавным, отработанным движением вскинулся на спину Карамура. Тот лишь брезгливо хмыкнул, но остался недвижим.       Их дальнейший путь прошел на удивление без происшествий. Карамур шел впереди мерной, убаюкивающей рысью, а Минеко, словно тень, послушно следовала за ним, ее шаги были такими же мягкими и выверенными. Но Чуя так и не смог расслабиться. Он сидел, как мешок с картошкой, напряженно вжимаясь в лошадь, его спина затекла от неудобной позы, а ноги ныли от непривычного напряжения. Он все еще ждал подвоха, момента, когда эта кажущаяся идиллия рухнет.       И пока он боролся со своим страхом, небо на востоке начало медленно светлеть, из густо-синего превращаясь в пепельно-серое, а затем и в сизое с розоватыми прожилками по краям. Воздух стал свежее, птицы в садах завели свою первую, сонную перекличку. Рассвет подкрадывался неслышно, омывая поля и крыши конюшен мягким, размытым светом.       — Интересно, сколько сейчас времени? — спросил Чуя в пустоту, больше чтобы разбить гнетущую тишину и отвлечься от собственного оцепенения, чем в надежде получить ответ.       Он не ожидал услышать ничего, кроме утреннего щебета и фырканья лошадей, но спустя несколько минут размеренной тишины ответ все же последовал. Голос Дазая донесся спереди, ровный и невозмутимый, будто он сообщал погоду.       — Шесть сорок.       Чуя непроизвольно вздрогнул, оторвав взгляд от гривы Минеко. Он не видел, чтобы Дазай где-то смотрел на часы — ни на руке, ни на телефоне.       — Как ты узнал? — удивился Чуя, его собственный голос прозвучал хрипло от долгого молчания.       Спина Дазая впереди оставалась неподвижной, но Чуе не надо было видеть его лица, чтобы понять, что на тех губах вот-вот появится та самая, чуть кривая, знающая ухмылка.       — Секрет фирмы, — парировал Дазай, и в этих двух словах слышалось легкое, почти игривое веселье, приправленное привычной долей загадочности. Секрет, которым он не намерен был делиться. Просто еще одна маленькая тайна в длинном списке тайн этого человека.       Чую вдруг пробрала знакомая смесь раздражения и любопытства. Но прежде чем он успел что-то сказать, Карамур уверенно свернул к знакомым воротам конюшен, которые находились по другую сторону от парковки, и мысль потерялась.       Когда маленький караван приблизился к месту происшествия, картина открылась во всей своей безрадостной полноте. В сером свете утра силуэт сгоревшей конюшни вырисовывался угрожающим черным скелетом на фоне неба. Воздух был густым и едким, пропитанным запахом гари, влажной золы и пепла. Чуть поодаль стояли две пожарные машины, их длинные рукава, словно усталые щупальца, тянулись к тлеющим развалинам, изредка выпуская короткие струи воды, которые с шипением гасли в глубине руин.       Рядом с машинами, собранные в нервную кучу, стояли лошади. Они были голые, без седел и уздечек — выведенные впопыхах из огня, они успели спастись лишь собственными телами. Их гривы и хвосты были пропахшие дымом, шкуры в копоти и поте. Животные переступали с ноги на ногу, фыркали и беспокойно поводили ушами, все еще напуганные пожаром, их нервозность усугублялась отсутствием привычного контроля со стороны человека.       Огай стоял чуть в стороне, его обычно прямая и уверенная спина сейчас казалась сгорбленной под невидимой тяжестью. Он молча наблюдал за тем, как пожарные добивали последние очаги возгорания. Его лицо было покрыто копотью, а в глазах стояла невысказанная боль. В руке он сжимал несколько спасенных наугад уздечек — жалкая горстка амуниции на фоне тотальной потери.       Дазай первым нарушил тягостное молчание. Соскочив с Карамура он сразу же подошел к Огаю. Его вопрос прозвучал резко, без предисловий, точно удар хлыста:       — Что с конюшней?       Огай медленно повернулся. Он на секунду закрыл глаза, словно пытаясь собраться с силами, чтобы выговорить горькую правду. Когда он вновь открыл их, взгляд его был пустым и уставшим.       — Сгорела полностью, — прозвучало тихо и безнадежно. — От нее остался один пепел. И вся амуниция... всё...       Не дав ни себе, ни другим погрузиться в молчание, Огай механически, движимым профессиональной заботой, направился к Минеко. Его руки, привыкшие к ласковому обращению с животными, осторожно легли ей на шею, пытаясь успокоить голосом и прикосновениями. Затем его взгляд скользнул на Чую, все еще сидящего на спине лошади с видом человека, пригвожденного к месту.       — Парень, помощь нужна? — спросил Огай, и в его голосе сквозь усталость пробивалась искренняя участливость.       Чуя, чувствуя, как от долгого напряжения и езды без седла у него затекли и одеревенели ноги, мотнул головой. Гордость и нежелание выглядеть беспомощным в глазах этих людей оказались сильнее страха.       — Нет, я сам смогу», — ответил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.       Осторожно, цепляясь руками за гриву лошади для опоры, он начал спешиваться. Он перенес одну ногу через круп лошади, чувствуя, как мышцы бедер пронзает судорога. Соскользнув на землю, он почувствовал, как ноги, отвыкшие за короткую, но напряженную поездку от твердой опоры, подкосились. Он едва удержался, сделав несколько неуклюжих шажков. Но он устоял.       И в этот момент, глядя на Огая, который отвернулся и снова смотрел на дымящиеся развалины, Чуя с пронзительной ясностью понял всю глубину его потери. Было видно, как каждое слово Дазая и каждый вздох лошадей отзываются в нем новой болью. Эта конюшня была не просто постройкой. Всю жизнь это была мечта Огая. Его детище, в которое он вложил душу, время и силы. Четыре года упорного труда, надежд, планов на будущее — все это было уничтожено всего за пару часов безжалостным огнем. Он стоял перед пепелищем своего заветного дела, и в его сгорбленной фигуре читалось безмолвное, горькое сожаление, смешанное с отчаянием человека, наблюдающего, как рушится дело всей его жизни.       Дазай молча подошел к Огаю. Тяжесть происшедшего висела в воздухе, и слова казались бесполезными. Он просто положил руку на правое плечо друга, и в этом жесте была вся глубина понимания и тихой солидарности. Его пальцы слегка сжали напряженные мышцы, пытаясь передать хоть крупицу опоры.       — Мы все восстановим. Вот увидишь, — произнес Дазай так тихо, что эти слова были скорее почувствованы, чем услышаны.       В этот момент с левой стороны приблизился Чуя. Он все еще чувствовал себя немного чужеродным в этой компании, но его собственное сердце сжималось от вида чужого горя. Он неуверенно, но искренне добавил:       — Я вам помогу, чем смогу.       Огай не поворачивал головы, его взгляд был прикован к черным ребрам сгоревших балок. Он глубоко вздохнул, и казалось, что вместе с воздухом он вбирает в себя всю боль утраты, чтобы переплавить ее в решимость.       — Спасибо, — прозвучало тихо, но ясно. Хоть он и не смотрел ни на одного из них, оба поняли, что эта благодарность адресована им обоим. Затем Огай выпрямился, и в его осанке появились знакомые черты лидера, берущего на себя ответственность. — Нам предстоит много работы. Надо найти оставшихся в округе лошадей, перевести их на запасную конюшню моего друга… И надо что-то делать с амуницией… И связаться со всеми владельцами, у которых лошади были здесь на постое. Успокоить их.       Дазай, не раздумывая, взял на себя самую сложную часть — общение с людьми. Его голос вновь обрел деловитую четкость:       — Я возьму на себя переговоры с владельцами. С большой их частью, по крайней мере. И помогу с перевозкой лошадей.       Он знал, что у многих из них могут быть претензии, искажения виновных, и его дипломатичность здесь будет как нельзя кстати.       Чуя, чувствуя, что должен внести свой вклад, тут же добавил:       — А я помогу с поисками и перевозкой. Что нужно делать, скажете.       Он не был уверен в своих силах, но готов был стараться изо всех сил.       И снова, тепло и искренне, прозвучало короткое: «Спасибо». В этом слове была не только благодарность, но и облегчение.       Дазай кивнул, его ум уже выстраивал план действий. Он повернулся, чтобы идти к дому, и его лицо стало серьезным, почти суровым.       — Тогда я сейчас поеду домой, — произнес он с тихим, но тяжелым вздохом. — Попробую поговорю с отцом. Нужно попытаться выбить у него хоть какую-то помощь — финансовую или хоть стройматериалами. Это была неприятная обязанность, но необходимая жертва ради общего дела. Он знал, что этот разговор будет трудным, особенно после ссоры пару часов назад.       Тут Чуя обернулся в его сторону и принялся догонять широкими шагами.       — Стой! Я подброшу тебя на байке. Не забывай, нам всё равно надо присутствовать на этом дурацком завтраке, а после него уже и поговорим толком.       Только сейчас Дазай остановился, резко выдохнул и достал из кармана мобильник. Цифры на экране были безжалостны: 6:50. До официального начала завтрака оставалось всего десять минут, а учитывая необходимость хоть как-то привести себя в порядок, и того меньше.       — У нас в запасе максимум пять минут. Я поведу, — заявил он, уже разворачиваясь в сторону парковки.       Чуя изумлённо поднял бровь, но возражения не последовало. Вместо этого он с недоверчивым вздохом швырнул Дазаю ключи от мотоцикла.       — С чего я должен тебе доверять.       — Я знаю короткий путь, — уверенно парировал Дазай, ловя связку на лету.       — Ты в курсе, что когда люди так говорят, они обычно попадают в такой пиздец, что потом соседи рассказывают об этом как городскую легенду? — проворчал Чуя, но послушно уселся на заднее сиденье, ухватившись за Дазая.       Дазай лишь усмехнулся в ответ и мотоцикл рванул с парковки. Вместо того чтобы выезжать на главную дорогу, он в последний момент свернул на узкую грунтовку, ведущую через пустырь. Это было чистое бездорожье: колдобины, пыльные виражи и полное отсутствие какого-либо движения. Байк, подпрыгивая на ухабах, нёсся вперёд с явным превышением скорости, а ветер свистел в ушах, заглушая всё остальное. Они мчались напрямик, не зная ни светофоров, ни пробок.       Их безумный план сработал: путь, который в обычных условиях занимал не меньше пятнадцати минут, был преодолён за рекордные три. Заскрежетав тормозами у главного входа, они заглушили двигатель, ошеломлённые внезапно наступившей тишиной. На часах было 6:58.       — Быстрее! — скомандовал Дазай, спрыгивая с седла.       Не говоря больше ни слова, они ринулись в здание, чтобы успеть добежать до своих комнат, смахнуть с одежды дорожную пыль и хоть как-то прийти в себя перед неизбежным официальным мероприятием.       Ровно в семь ноль-ноль, едва переведя дух, они замерли на пороге столовой. Воздух был густым и сладким от запаха свежесваренного кофе и выпечки, но атмосфера — напряжённой. Взгляды мгновенно метнулись к челу пустующего во главе стола — кресло Гэнэмона. Увидев, что его ещё нет, оба невольно выдохнули с тихим облегчением и поспешно проскользнули к своим местам, стараясь не привлекать лишнего внимания.       За столом уже сидели Танэ, а возле нее стояла Коё. Танэ сидела прямо и деловито попивала сок, в то время как Коё смотрела в окно, словно изучая что-то на горизонте. Обменявшись с ними короткими, почти незаметными кивками в качестве приветствия, Дазай и Чуя устроились на своих местах.       Тишина за столом начала становиться звенящей. Стрелки часов неумолимо ползли вперёд, а место главы семьи по-прежнему пустовало. Такое отсутствие было нарушением негласного, но строгого правила — Гэнэмон всегда приходил первым. Наконец, Танэ, не выдержав тягостного молчания, решила завести разговор, повернувшись к молодым людям.       — Вы как… всё в порядке? — спросила она, её голос прозвучал чуть громче, чем планировалось, выдав её лёгкое смущение. Она явно не знала, с чего начать.       Чуя, удивлённо подняв бровь, сначала переглянулся с Дазаем. Взгляд последнего был спокоен, но в глубине глаз читалась настороженность. Только после этого молчаливого сигнала Чуя ответил, стараясь, чтобы его тон звучал максимально естественно:       — Да. Всё вполне нормально. Спасибо.       Дазай, тем временем, его взгляд скользнул по безупречно спокойному лицу Коё. Она одна, казалось, не была обеспокоена отсутствием брата.       — Коё, — обратился он к ней, его голос был ровным, но в нём слышалась стальная нить вопроса. — Ты не в курсе, где отец?       Коё повернула голову, её взгляд был ясным и невозмутимым.       — Я сейчас же уточню это, — вежливо и без лишних эмоций ответила она, с лёгким, почти церемонным поклоном. С этими словами она бесшумно поднялась и выскользнула из столовой, её движения были плавными и точными.       Не прошло и двух минут, как она вернулась, войдя так же тихо, как и вышла. Все взгляды устремились на неё.       — Глава просил передать, что он приносит свои извинения, но не сможет присутствовать на завтраке, — её голос был ровным, как гладь озера. — Однако после трапезы он ждёт Дазая-сама у себя в кабинете.       Она снова встала на своё место, её миссия была выполнена. Но в воздухе повис новый, ещё более тяжёлый вопрос: что за срочное дело заставило Гэнэмона пропустить утренний ритуал и потребовать немедленной встречи с сыном?       — Тогда всем приятного аппетита, — поспешно и чуть слишком бодро прервала затянувшуюся тишину Танэ, словно пытаясь развеять облако неизвестности, сгустившееся над столом.       Её слова послужили сигналом к началу. Тихо зазвенели ложки о фарфор, кто-то налил себе чай. Но обычной неспешной, уютной атмосферы утренней трапезы не было. Каждый был погружен в свои мысли, изредка перебрасываясь ничего не значащими фразами о погоде или блюдах. Дазай ел с привычной, почти театральной небрежностью, но его взгляд, устремленный в пространство, был сосредоточен и остр. Чуя, сидевший рядом, лишь изредка искоса поглядывал на него, чувствуя, как беспокойство тихой змейкой скребется где-то под сердцем.       Завтрак подошел к концу неестественно быстро. Когда чашки были пусты, Дазай медленно отодвинул свой стул. Его движение было обдуманным и точным.       — Прошу прощения, — сказал он, обращаясь ко всем собравшимся, но в первую очередь — к Танэ и Коё. Легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы, но до глаз не дошла. — Не заставлять же отца ждать.       Он вышел из столовой, и звук его шагов, ровных и твердых, затих в коридоре. Чуя смотрел ему вслед, сжимая пальцы под столом. Тишина, которая воцарилась после его ухода, была куда тяжелее предыдущей.       Тем временем Дазай неспешной, отмеренной походкой дошел до тяжелых дубовых дверей кабинета отца. Воздух в коридоре был прохладным и неподвижным. Он на секунду замер, выпрямил плечи, сделав глубокий, неслышный вдох, и вежливо, но твердо постучал костяшками пальцев.       Из-за двери донесся низкий, властный голос: «Входите».       Дазай повернул массивную бронзовую ручку и переступил порог, остановившись в нескольких шагах от входа. Он не смотрел прямо на отца, а скользнул взглядом по массивному столу, заваленному бумагами, и лишь затем обратил внимание на фигуру Гэнэмона, сидевшую в кресле у окна. Свет из него падал контражуром, скрывая черты лица главы семьи, оставляя видимым лишь его внушительный силуэт.       — Отец. Звали меня? — отозвался Дазай, и в его голосе прозвучала несвойственная ему, почти церемонная покорность. Она была идеально выверенной, как отрепетированная роль.       Гэнэмон медленно отложил перо, которым делал пометки на разложенном документе. Его движения были полны спокойной, неоспоримой власти.       — Да, проходи, присаживайся, — он жестом указал на низкий кожаный диванчик, стоявший перпендикулярно его рабочему столу.       Дазай бесшумно прошел по персидскому ковру и опустился на указанное место, сохраняя безупречную осанку. Он положил руки на колени, стараясь не выдавать внутреннего напряжения. Гэнэмон, не спеша, дописал очередную строчку, встал и переместился на противоположный диванчик, сев напротив сына. Теперь свет падал на его лицо, выхватывая жесткие, прочерченные морщинами линии и холодный, оценивающий взгляд.       — Я хотел поговорить с тобой насчет вчерашнего, — начал Гэнэмон, складывая руки под подбородком в классической позе человека, привыкшего вести переговоры. Его голос был ровным, без явного гнева, но в нем чувствовалась стальная воля. — Теперь, когда мы оба успокоились, думаю, нам стоит поговорить. Спокойно и обстоятельно.       Дазай встретил его взгляд. Уголки его губ дрогнули в легкой, почти издевательской усмешке, которая не смягчила ледяную серьезность его глаз.       — Не думаю, что нам есть что обсуждать сверх сказанного. Я все сказал еще вчера. Контракт с Коё заключал я, а не вы. Это мое личное дело.       — Но деньги плачу ей я, — парировал Гэнэмон, его голос оставался спокойным, но в нем прозвучала указующая нота.       — Из моих денег, — немедленно отрезал Дазай, — от побед в конном спорте. Эти средства находятся в моем распоряжении.       Гэнэмон медленно кивнул, словно ожидая этого ответа. Его пальцы сплелись чуть туже.       — И кто помог тебе, кто создал все условия для того, чтобы у тебя вообще была возможность заниматься этим спортом? Кто предоставил тебе лошадей, тренеров, доступ к лучшим клубам?       Дазай на мгновение задержал дыхание. Он знал, к чему клонит этот разговор.       — Мори-сан, — ответил он, называя имя старого друга семьи, который и привил ему любовь к лошадям.       — А кто заставил тебя заняться конным спортом? — продолжил Гэнэмон, и его вопрос прозвучал как последний, неоспоримый аргумент. Его взгляд стал тяжелее, впиваясь в сына. — Кто настоял на том, чтобы ты, вместо бесцельного времяпрепровождения, нашел себе достойное занятие, которое могло бы принести пользу имени нашей семьи? Кто вложил в тебя эту дисциплину?       Дазай замолчал. Ответ висел в воздухе, густой и невыносимый. Он смотрел в холодные глаза отца, понимая, что эта беседа — не поиск компромисса, а очередное напоминание о том, где находится источник его благ и кто держит в руках все нити.       Дазай опустил взгляд на свои руки, лежавшие на коленях. Пальцы непроизвольно сжались. Он ненавидел эту игру, эту бесконечную цепочку «благодеяний», которые превращались в вечные обязательства.       — Дисциплина... — тихо, с язвительной интонацией повторил он. — Вы называете это дисциплиной. Я называю это клеткой.       Гэнэмон не изменил позы. Его спокойствие было пугающим.       — Каждому нужны рамки, Осаму. Особенно таким, как ты. Без них ты бы давно сгорел в своем же хаосе. Я даю тебе структуру. А ты вместо благодарности вступаешь в сомнительные финансовые отношения.              — Мой хаос, как вы изволили выразиться, — мое личное дело. Я не просил вас меня «спасать».       — Но я твой отец! — голос Гэнэмона впервые за сутки повысился на полтона, в нем прозвучали стальные нотки. — И пока ты носишь нашу фамилию, твои поступки, твоя «личная жизнь» — все это касается семьи. Все это отражается на нас. Ты думаешь, кто-то видит в тебе просто Осаму Дазая? Нет. Все видят сына Гэнэмона Осаму. И твои выходки бросают тень на всех нас.       Он сделал паузу, давая словам осесть.       — Ты наивен или намеренно идешь на конфронтацию?       Дазай усмехнулся, и в этой усмешке была горькая горечь.       — Конфронтация? Нет, отец. Это называется свобода выбора.       Гэнэмон глубоко вздохнул, снова беря себя в руки. Он прошелся к столу, взял со стола какой-то конверт.       — Хорошо. Ты хочешь свободы? — он повернулся к сыну. — Вот тебе свобода. Я прекращаю финансирование твоей конюшни. Все. Лошади, корм, обслуживание — с завтрашнего дня это ложится на тебя. Полностью. Хватит ли их на твое хобби и оплату зарплаты Коё?       Дазай побледнел. Это был удар ниже пояса, точный и расчетливый.       — Вы не можете... — начал он, но голос сорвался.       — Могу. И сделаю это, — холодно констатировал Гэнэмон. — Это мое последнее слово. Либо ты разрываешь этот дурацкий контракт, либо учишься самостоятельности с чистого листа. Без моего вмешательства. Выбор за тобой.       Он положил конверт обратно на стол. Жест был символическим — приговор был вынесен.       Дазай смотрел на отца с смесью ненависти и отчаяния. Он понимал, что проиграл этот раунд. Понимал, что отец снова загнал его в угол. Он молча развернулся и направился к выходу, не сказав больше ни слова. Его спина была прямой, но каждый шаг давался с невероятным усилием.       Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Гэнэмон остался один в своем тихом, просторном кабинете. Он подошел к окну и посмотрел на сад в котором сейчас гуляла Танэ вместе с Коё. На его лице не было ни злорадства, ни удовлетворения. Лишь усталая решимость человека, который уверен, что поступает правильно, как бы больно это ни было.       Тем временем Дазай вернулся в свою комнату. Он нервно мерил комнату шагами, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь загнать обратно ярость, кипевшую в нем после разговора с отцом. С каждым шагом по скрипящему паркету гнев понемногу отступал, сменяясь холодной, расчетливой собранностью. Спустя минут пять ему это удалось. Дыхание выровнялось, мышцы расслабились.       Он резко подошел к гардеробу, распахнул тяжелую дверцу. Его взгляд скользнул по ряду дорогих костюмов и остановился на знакомом бежевом пальто. Он набросил его на себя, ощутив привычный вес ткани на плечах. Затем его пальцы нащупали черное пальто из плотной ткани, практичное и теплое. Чуя вечно ходил раздетым, словно не замечая осенней сырости, пробирающей до костей.       Взяв пальто, он схватил со стола ключи от своего внедорожника — машины, купленной на его собственные деньги, на призовые. Каждый рубль, заработанный им самим, был в этой покупке.       Спускаясь по широкой мраморной лестнице, он на ходу всовывал руки в карманы, его глаза искали знакомую фигуру. Но Чуя словно сквозь землю провалился. Тишина в особняке была гулкой и давящей. Дазай прошел через гостиную, заглянул в библиотеку — нигде. «Если не в доме, значит, на улице», — пронеслось у него в голове.       Он оказался прав. Выйдя через террасу в сад, он сразу увидел их. Чуя стоял под голым, раскидистым кленом, его рыжие волосы казались ярким пятном на фоне увядающей осенней листвы. Рядом с ним, с грациозной осанкой, непринужденно беседуя, стояла Танэ. Солнечный свет, пробивающийся сквозь облака, золотил ее волосы. Картина была настолько мирной, что Дазай на мгновение замедлил шаг, не желая нарушать эту идиллию.       Он старался подойти как можно тише, но сухие листья хрустнули под его ботинками. Тем не менее, он успел подойти почти вплотную, прежде чем окликнул:       — Чуя.       Оба вздрогнули и обернулись. Дазай молча протянул черное пальто.       — Держи. На улице холодно, — его голос прозвучал мягче, чем он ожидал.       Чуя, не говоря ни слова, послушно надел пальто, утопая в его просторных плечах. Убедившись, что тот утеплен, Дазай повернулся к матери, и его лицо снова стало маской вежливой сдержанности.       — Мам, прости, но я заберу Чую. Нас ждет Огай.       В этот момент из-за приоткрытой двери террасы появилась Коё. Ее пронзительный взгляд скользнул по братьям.       — А как же школа? — ее голос прозвучал сладко-ядовито.       Ответил Чуя, прежде чем Дазай успел открыть рот:       — Нас сегодня не будет. Надо помочь Огаю.       Танэ нахмурила свои изящные брови, и в ее глазах вспыхнуло искреннее беспокойство.       — Что-то случилось?       Дазай обменялся быстрым взглядом с Чуей. Неужели новость еще не облетела весь город? Он нахмурился, и его лицо омрачилось.       — Вы не знаете? Разве это не должно было попасть в новости? — Танэ лишь покачала головой, и Дазай продолжил, и его голос стал низким и тяжелым. — У Огая сгорела конюшня ночью. Полностью. Половина лошадей разбежалась, остальные... — он сделал паузу, сглатывая ком в горле. — Все остальное: амуниция, корма, сбруя — абсолютно все сгорело дотла. Мы поедем помогать ему разбираться с этим адом.       Воздух повис в напряженном молчании. Дазай видел, как рука Танэ непроизвольно поднялась к горлу, а лицо Коё выразило мимолетное, но живое любопытство. Он уже развернулся, положив руку на плечо Чуи, чтобы вести его к машине.       Спустя пару минут они вышли к длинному зданию гаражей. Воздух здесь пах бензином, маслом и свежевымытым бетоном. Подойдя к одним из высоких белых ворот, Дазай нажал кнопку на брелоке. Механизм с глухим урчанием пришел в движение, медленно впуская дневной свет в темное пространство. Внутри стоял мощный черный внедорожник, блеск его лакированного кузова едва различимый в полумраке.       — Садись, — коротко бросил Осаму, его голос прозвучал металлически и отчужденно, эхом отражаясь от голых стен гаража.       Чуя безмолвно кивнул. Он молча проскользнул на пассажирское сиденье, притягиваясь к двери, словно пытаясь занять как можно меньше места. Захлопнувшаяся дверь отрезала их от внешнего мира, оставив в салоне гнетущую тишину, нарушаемую лишь ровным гулом мотора, который завел Дазай. Еще минута — и они уже выезжали из ворот особняка, направляясь к тому, что еще вчера было конюшней Огая.       Они ехали через город, но пейзаж за окном был для Чуи размытым пятном. Он смотрел, не видя, уставившись в стекло, за которым мелькали дома и люди, живущие своей обычной, неразрушенной жизнью. Путь занял не больше пятнадцати минут, но каждый из них тянулся мучительно долго.       Когда они подъехали к месту, картина оказалась одновременно и ожидаемой, и шокирующей. От большого деревянного здания остался лишь почерневший остов, провалившаяся крыша и горы обугленных бревен, от которых горько пахло гарью и пеплом. Воздух дрожал от остаточного жара. Но самое странное было в том, что вокруг царила пустота. Ни пожарных, ни полиции, ни самого Огая.       Лошади, к счастью, были живы и находились в одном из уцелевших запасных загонов. Подойдя ближе, они заметили, что животных стало больше. Видимо, тех, кто разбежался ночью, соседи и волонтеры успели найти и вернуть обратно. Эта маленькая крупица порядка в хаосе была слабым, но все же утешением.       Они уже вернулись обратно в салон, когда резкий звонок разорвал тишину. Дазай, не глядя, достал телефон из кармана пальто. На экране горело имя «Коё». Он молча нажал «ответить» и сразу включил громкую связь.       — Дазай? — прозвучал в салоне гладкий, сладковатый голос. Услышав короткое «да» в ответ, она продолжила. — Можешь, пожалуйста, поставить разговор на громкую связь? Мне нужно кое-что передать Чуе. Его телефон недоступен.              — Ты уже в эфире, — сухо ответил Дазай, бросив быстрый взгляд на пассажира. В его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость.       — Отлично. Чуя, слушай сюда, — тон Коё стал деловитым. — Только что звонил Фукудзава-сан. Он был… чрезвычайно зол. Вежливо попросил передать, чтобы ты немедленно ему перезвонил, как только получишь сообщение. Он что-то невнятно бормотал про архив, срочную отработку пропущенных часов и консультации.       Слова повисли в воздухе, тяжелые и неумолимые, как приговор. Чуя почувствовал, как кровь отливает от лица, а в горле встает ком. Он влип. И на этот раз так сильно, что даже пепелище вокруг показалось меньшей из проблем. Он сглотнул, пытаясь вернуть влагу в внезапно пересохший рот.       — Я… понял, Коё-сан. Спасибо, — выдавил он, и его голос прозвучал слабее, чем он хотел.       Тяжелая тишина в салоне была взорвана не резким звуком, а, наоборот, его полным отсутствием — Дазай, не говоря ни слова, сбросил звонок с Коё коротким движением пальца. Гладкий экран его телефона погас, и он почти бросил аппарат на панель приборов с таким видом, будто это был не дорогой гаджет, а кусок грязи. Затем его движение стало резким и целеустремленным. Он решительно потянулся к бардачку на стороне Чуи, щелкнул защелку и открыл его. Внутри, аккуратно свернутый в кольцо, лежал шнур для зарядки.       Осаму действовал с отточенной, почти автоматической эффективностью. Один конец кабеля он воткнул в разъем прикуривателя, а второй — белый, с потертостями от частого использования — резко протянул Чуе, даже не глядя на него. Тот промолчал, но его пальцы, холодные и немного дрожащие, тут же нащупали в кармане свой вечно разряженный телефон. Слабый индикатор на экране замигал, подтверждая диагноз. Чуя подключил устройство к шнуру, и почти сразу на дисплее появился символ зарядки.       Проделав эти манипуляции с сосредоточенностью хирурга, Дазай снова взял свой телефон. Его лицо было каменным, взгляд устремленным вперед, на дымящиеся развалины. Он не стал искать номер в списке контактов, а набрал его быстро, почти яростно, по памяти. Секунда — и в салоне раздались короткие гудки.       Ответили почти сразу. Голос Огая прозвучал не через динамик, но был настолько громким и хриплым, что Чуя расслышал каждое слово.       — Дазай. Где вы? — устало начал Огай       — Рядом. У конюшни, — холодно и четко ответил Дазай.       — Конюшни? От нее уже три часа как осталось только пепелище… — голос Огая стал тише. На заднем фоне слышались другие голоса, звуки машин — он явно был не один. — Я уже который час ношусь как угорелый. Полиция, пожарные, страховщики.       Дазай на секунду закрыл глаза, глубоко вдохнув. Он не посмотрел на Чую, но тот почувствовал, как напряжение в салоне достигло точки кипения.       Голос Огая на другом конце провода дрогнул:       — Поджог, Дазай. Однозначно. Пожар начался с комнаты с едой. Там по опредилению не могло быть огнеопасных предметов.       Чуя резко повернулся к Дазаю, лицо его было бледным.