Дневник осколков грядущего

6

      Передо мной разворачивается странная картина. Я внимательно смотрю на потемневшие волосы зазеркального, прищуриваюсь. Рука автоматически тянется к бутылке. Подношу горлышко ко рту, но тут же останавливаюсь. Запах истлевшей сигареты и алкоголя приводит меня в чувство. Совсем забыл, что сигареты закончились… Остается только взять новую и на ощупь найти спички, чтобы прикурить. Все это время я не отворачиваюсь от зеркала.       – Ты какой-то странный… – бормочет он.       Я затягиваюсь, наполняю легкие дымом, выдыхаю неправильному Альбериху в лицо. Тот на автомате отмахивается, только после понимает, что ядовитое облако зависло с моей стороны зеркала.       – Давно ты поседел? – интересуюсь, и снова вдыхаю гадкую горечь. Хочется кашлять, но тогда я зажмурюсь и упущу что-то очень важное.       – Что? Поседел? – отражение погружает пятерню к корням, вытягивает раз, два, три… Старается обнаружить хоть один седой волос, но ничего. Только… – Со смерти Крепуса, – обхватывает он тонкий серебряный локон на челке.       – Нет, я не об этом. До того, как ты рассказал мне о смертях Дилюка, в волосах было много седины. Что я такого сделал, отчего она вся исчезла?       Мой мозг начинает работать, как мощный токарный станок. Звуки будто отдавались в ушах. Сердце подхватывает этот ритм и скачет, скачет, скачет!       – Что сделал… – бубнит другой.       Некоторое время он продолжает молча глядеть в пустоту, затем медленно поднимается и уходит из поля моего зрения. Я слежу за его удаляющейся спиной. Так непривычно видеть свой затылок… Стоит больше внимания уделять волосам. Скоро он пропадает, а я с любопытством разглядываю комнату через зеркало. Все то же, что и у меня. За исключением времени суток и беспорядка дома.       Пока отсутствует мое отражение, сам поднимаюсь, докуривая сигарету. Бутылка с двумя окурками отправляется в мусорку. В моих руках появляется новая, а зубы вновь сжимают шелковичный фильтр. Усаживаюсь перед зеркалом, бутылку зажимаю коленями, кладу блокнот на бедро и начинаю писать, редко отвлекаясь на сидр. Жду возвращения себя на сцену. Он, наконец, появляется.       – Не знаю, не изменилось ничего… – возражает Кэйа и громко ахает, когда видит меня: – Прекрати лакать эту дрянь! У тебя ведь запасы вина из османтуса!       – Тебя забыл спросить, – поднимаю лицо к чужому и демонстративно делаю глоток.       – Я начинаю понимать Дилюка, – всплескивает руками собеседник, а я смеюсь, убирая блокнот в сторону. – Что ты там писал, пока меня не было?       Душное помещение заполняет смог. Запах сигарет проникает в текстуры, въедается в волосы. Неприятно, но меня успокаивает это нахождение в тумане. Другой капитан, кажется, со мной не согласен. Он морщится, кривит губы и вообще напоминает сварливого старика. Или… хах, точно! Дилюка!       – Инструкцию по выживанию, – пожимаю плечом. – Поговорим и допишу.       – Что? Нет! Я ведь рассказал, что будет, если ты…       – Я не стану доносить ему о том, что происходило, – прерываю оратора, посмеиваясь. – Уж не идиот. Нужно попытаться и… постой, – отставляю бутылку на тумбу, наклоняюсь ближе к зеркалу. – Если твое прошлое всякий раз меняется, откуда ты знаешь о всех вариантах смерти Дилюка? При этом, ты не замечаешь, как меняешься сам.       Мой нос практически касается зеркальной глади. Другой Кэйа отмахивается, отодвигается. А я убеждаюсь, что былой седины и правда не осталось.       – Потому что я помню! Я помню каждую гибель Дилюка и то, что к ней привело.       – Но не замечаешь изменений в себе? – ударяюсь лбом о зеркало и тут же отодвигаюсь. Альберих отрицательно мотает головой. – А прошлые твои собеседники… прошлые мы вели дневники?       Зазеркальный закусывает ноготь, затем обхватывает пальцами подбородок. Задумался. Я тоже задумался. Смачиваю горло сидром и тушу сигарету.       – Один… – отвечает. – Тот, что помирился с Дилюком. Он писал все, о чем я рассказал, но записи исчезли, когда я забрался дальше.       – В таком случае, – я вынимаю из тумбы новый блокнот. Он чистый и абсолютно новый, в отличие от того, потертого. – Как, говоришь, погиб Дилюк в последний раз? Фонтейн, верно? Расскажи подробно.       Так я сидел до самого вечера, слушая рассказ другого Альбериха. Он начал с конца, и постепенно стали открываться новые, неприятные детали, о которых я раньше не задумывался.       – У нас всего девять месяцев, – утверждаю и поджимаю губы. От этого холодеют пальцы на рука и ногах. Глаз Бога мерцает, демонстрируя потерю контроля над эмоциями.       – Да, долго выбирался из Фонтейна. После в Мондштадте меня встретили не слишком… хорошо. Месяц потеряли на расследование дела. Варка направил людей к Фурине, – у меня все плывет перед глазами. Я сдерживаю смех. Нервы, кажется, не справляются, а голова уже отказывается адекватно воспринимать информацию.       – А как же то, что мы мало влияем на мир?       – Это исключительный случай. Потому мы должны исправить и эту ошибку. Мы не должны допустить возникновения конфликта с регионами.       Я выдохнул и постарался успокоиться. Будем надеяться, что через полгода мне не придется покидать Мондштадт. Будущий я продолжал рассказывать о том, что помнил. Я успел протрезветь и выкурить пачку сигарет. Блокнот заполнился почти на четверть. Я записывал каждую мелочь, о которой говорил мой собеседник.       На полях я оставлял пометки о том, как менялся зазеркальный. Незначительно, но менялся. Кроме пропавшей седины исчез и синяк под глазом, образовавшийся от отсутствия сна. Кэйа теперь выглядел более отдохнувшим, собранным. Грудь раскрывалась сильнее, но пальцы даже не касались пуговиц. Рубашка сама распахивалась, как живая. Удивительная магия…       Пока писал, надеялся, что черная одежда сменится белой, и на этом наше дело завершится. Мечтал, будто зазеркальный встрепенется вольной птицей, вспорхнет со своего жесткого стула и улетит к Дилюку, бросив напоследок что-то вроде: “Что я вообще здесь делаю?”       К живому и здоровому Дилюку.       Помчится к нему в таверну пить вино и сворачивать кровь.       Но нет. Этого не случилось.       – Мои поступки действительно влияют на твое будущее, – сказал я, закрывая дневник.       – Это я уже понял. Только на нашу. Жизнь Дилюка… кхм… смерть – замялся Кэйа, а я вновь схватился за старый блокнот и, взобравшись на кровать с ногами, принялся писать новое письмо. – Кэй, – позвал собеседник. Я отвлекся лишь на секунду.       – Мы должны попробовать. Может, если я попрошу его не появляться двадцать пятого в таверне, а сам останусь дома, то все обойдется? – чувствовал, как глаз горит, а надежда пускает корни в сердце и легкие. Кожу охватили мурашки.       – Он все еще мертв, Кэй. Письмо не поможет, – отворачивается зазеркальный.       – Так я еще не отдал ему! – стараюсь говорить уверенно, а в горле застревает ком. Считаю вслух до трех. Новая попытка заговорить: – Проверим. Чую, это должно помочь. Я напишу ему такое письмо, что он просто не сможет противиться мне!       Что бы отражение не твердило свои занудным голосом, меня уже было не остановить. Я писал и писал… Буквы складывались в слова, слова – в витиеватые предложения, предложения – в письмо, наполненное теплом и мольбой. Кажется, если бы не то, что случилось, я никогда не сумел бы таким образом выразить свои переживания. Улыбка сама расползается на моих губах.       Кэйа из зеркала, что в начале твердил об ограниченности его времени, бесцельно листал «Паровую птицу» и редко поднимал на меня взгляд. Вздыхал. Хмурился. Вновь утыкался в страницы газеты.       Дома темнело. Солнце опускалось за холмы, окрашивая небеса в красный. Такой же яркий, как грива названого брата. Наблюдаю, как алая полоска света ползет по моей руке и листу. Это снова вдохновляет меня. Все бросаю, начинаю писать заново, украшая писанину множественными метафорами. Хах! Я и не знал, что умею так!       – Готово! – подскочил с кровати, вскинув голову к собеседнику.       Сначала просиял, увидев перед собой Кэйю в белом, но после осознал, что это всего-лишь мое отражение. Так отвык видеть именно себя нынешнего за минувшие сутки.       Я открыл окно и начал быстро собираться. Руки торопливо застегивали пуговицы и завязывали шнурки. Облако дыма от сигареты вылетело из комнаты, сменившись свежим воздухом. Я не мог надышаться, голова кружилась от переизбытка кислорода.       Надев обувь, я выбежал из дома. Стремительно направился в таверну, где меня ждал Дилюк.       Ха-ха! Какое же у него было лицо, когда я вновь влетел в «Долю Ангелов»! Побледнел. Застыл. Ждал чего-то эдакого от меня и не шевелился. Непрошенная публика тоже повернула ко мне лица. Я же прижался лопатками к двери, захлопывая ее. Часто дышал, улыбался. Грудь то и дело вздымалась и опускалась.       Рагнвиндр осторожно отставил почти дырявый стакан в сторону. Оставил и тряпку. Его пальцы уперлись в барную стойку, пышный непослушный хвост покачнулся, губы поджались, а веко задрожало.       – Добрый вечер, мастер Дилюк! – взмахнул я ладонью, а Рагнвиндр наполнил отшлифованный стакан соком и выпил залпом. Как нервничает, бедняга! – Тебе тут доставочка! – десятки пар глаз следили за каждым моим шагом, сближающим меня с братом.       Его рука рефлекторно потянулась за тряпкой. Несчастный принялся тереть столешницу. И чем ближе я подбирался, тем усерднее он тер.       Мое бедро опустилось на высокий стул. Указательный и средний пальцы сжали конверт с письмом. Плотный картон рассек воздух со свистом. Дилюк отпрянул, уставившись на мой презент.       – И… что это? – осторожно поинтересовался он, забирая у меня конверт. Сам сморщился. – Ты пьян, – кривит он лицо пуще прежнего.       – Был. Но уже нет! Читай, – стучу указательным пальцем по бумаге.       Дилюк послушно вскрывает конверт. Его пылкий взгляд проходится по лицам гостей. Винодел громко кашляет. Посетители отворачиваются, активно изображая деятельность: гладят ручки кружек, ножки бокалов, ведут пустые разговоры.       Винодел вынимает письмо. Разворачивает. Читает первые строки. Я расплываюсь, видя, как его брови медленно поднимаются вверх.       О да! Кажется, его поражает мой слог! Я знал! Я чувствовал, что этот способ определенно сработает! Я верил, что…       – «Рыжая пташка»? – бормочет невнятно Дилюк. Я киваю, довольный, как кот, намазанный сметаной. – «Спелый виноградик»?.. – еще тише протягивает он, и воздух стремительно накаляется. Его лицо поднимается к моему. Резко! Я падаю со стула на пол. – «Огненная совушка»?       Рагнвиндр сжимает письмо. То вспыхивает в его ладони.       Посетители ползут под столы, как мыши в норы.       Через секунду я лечу по темной улице.       Пятки мои горят от приближения полыхающей птицы.