Выхода нет

Роберт сделал глоток чёрного, как смоль, кофе и перевёл скучающий взгляд на экран телевизора. Глупый фон и совершенно бесполезное дополнение к его утру, которое где-то на минуте двадцатой превращало мозг в кашу. Однако палец по привычке каждое утро нажимал на красную кнопку. Сигнал тревоги или бедствия, после чего пространство ненадолго наполнялось чем-то помимо вибрирующего гула ржавых труб, шаркающих тяжелых шагов сверху и пения птиц. Становилось практически уютно, если не смотреть на полки, заставленные папками с делами и документами. Пахло не пылью и одиночеством, а химическими освежителями с нейтральными запахами вроде мяты или озона. Всё было стерильно и похоже скорее на ещё один рабочий кабинет, ничего не говоривший о его владельце. Ни фотографий, ни глупых искусственных растений, ни даже старого бабушкиного хрустального сервиза в серванте. Тот давно покоился разбитый на ближайшей свалке — слишком много чести той, кого нет. Только отсутствие пыли и мусора говорило здесь о наличии жизни — жизни, готовой исчезнуть в любой момент, слившись с вязкой тьмой в углах и щелях коридоров. Роберт не видел смысла в хламе, который мешал бы передвижению и излишне привязывал его к этому месту. При любом намёке на опасность оно было бы продано и затеряно среди десятка таких же объявлений или подарено за хорошую выслугу более надёжному альфе. Тревожный чемодан всегда был собран и находился под кроватью. Бомба замедленного действия. Тихо тикала и отсчитывала мгновения до взрыва мостов и нитей, которые уже вели бы в пустоту. Правда, этот миг всё никак не подходил, хотя казалось — ещё немного, один робкий шаг вперёд, и всё рухнуло бы. Однако ноги всё равно продолжали стоять на гнилых досках моста. Они скрипели, хрустели и трещали, но не обваливались. Пока что не обваливались. Пока он был в безопасности. По крайней мере, сейчас Роберту хотелось так думать, не слишком погружаясь в эту красивую картинку. Было бы просто непозволительно стать частью сложенной в подобие оригами лжи. Слишком жестоко было упустить момент, когда его развернут, обнажив все неровности и складки на бумаге. Не для этого он столько лет держался и хранил свой секрет. Нет, не под сердцем, как многие красиво выражаются, а в подкорке мозга, надёжно спрятанной в черепной коробке. Кроме перекачивания крови и кислорода по организму сердце было бесполезно и не несло в себе никакого лирического смысла. Доверять сердцу — всё равно что довериться слепцу провести себя через оживлённую трассу. Он мог и провёл бы, но не факт, что все части тела остались бы на своём законном месте. Если бы Роберт полагался на него, то давно бы вырыл себе могилу три на два метра. Сентиментальность слишком дорого стоила во всех отношениях, чтобы отдавать за неё крупицы погибающего от химии здоровья. Да и никто бы не оценил по достоинству ни его жертвенность, ни проигранную в колесе Фортуны свободу. Поэтому главным принципом в этой игре на выживание было: слиться с общей массой и не отсвечивать на проверяемых улицах, точках и рядом с подозрительными существами. Чем меньше показывался на камерах, даже работая в полиции, тем меньше интересовал систему, которая, распахнув свои створки, как мухоловка, ждала свою добычу. «Вопрос на миллион: полагался ли бонус в виде анестетика за многолетнее и верное служение, или менеджмент по персоналу счёл бы мою лояльность недостаточной для бесплатного обезболивания?» — пронеслось в голове с привычной едкой горькой иронией. Гнетущей атмосфере безысходности не хватало только выпуска новостей, где с экрана на него смотрели широко улыбающиеся ведущие. Казалось, что их рты зашили кровавыми нитками и закрепили в этом пугающем положении, призванном успокоить и уговорить довериться. Роберт скривился, но сделал звук громче, уже зная, что услышит. Знал, что ему станет дурно и что из горла будет рваться лишь что-то смешанное между хрипом и мычанием. Хотя это скорее он бы назвал бульканьем, когда существо начинало задыхаться под водой. Но надо было терпеть и оставлять свои эмоции за бортом этого качающегося, как во время шторма, корабля. Никогда не знаешь, из какой стены мог появиться безжизненный глаз камеры и зашипеть микрофон. И тогда уже его останки могли бы найти где-нибудь на окраине. Хотя нет. Для него это было бы слишком милосердно. Роберта бы списали в утиль, как бракованную игрушку на прилавке. В шею вкололи бы нервнопаралитический яд и оставили медленно гнить. Объявили бы по всем каналам его предателем, навсегда стерев из всех реестров, списков и истории, как будто его имя — это чья-то досадная ошибка, написанная карандашом. Но он тут же поймал себя на мысли: это была сладкая, милосердная ложь. Реальность всегда была страшнее. Наверняка бы над ним надругались. Не один раз. Может, десять, может, сто. Какая разница для пустого сосуда? А затем нарочито медленно разрезали бы на куски, пока мозг ещё мог обрабатывать информацию, а тело — реагировать на боль. Картина выходила отвратительная. Зато честная по отношению к себе. Об этом факте мало кто знал, и вряд ли кто-то догадывался. Всё делали тихо, через третьи руки. Чаще всего это были руки преступников или слабых бет. Роберт тогда сам пошёл туда добровольцем. Хотя можно ли было назвать добровольцем того, кому не оставили выбора? Без опыта работы ты — никто. Платили очень даже хорошо. Настолько, что мораль и этика были последним, о чём он думал, пачкая руки в крови и чёрной слизи собственных сожалений. Почему он вообще пытался визуализировать это нежелание, это внутреннее сопротивление? Будто пытался оправдаться перед кем-то невидимым — судьёй в собственной голове. Впрочем, на следующий день от сожалений не оставалось ничего, кроме горького вкуса на языке и еле слышного звона в ушах, назойливого, как комар в тёмной комнате. Роберт знал: если он захочет уйти, его не отпустят. Даже в договоре, в самом его конце, мелким, но разборчивым почерком, было прописано условие о «зачистке». После которой ты становился ещё одной единицей в статистике смертей на производстве. Одной из тысяч в таком же чёрном, безликом мешке. Зачистки происходили каждую неделю. Главным и единственным аргументом там было ледяное дуло автомата, без сожалений выпускавшее в черепную коробку кусок свинца. Казалось, Роберт никогда не забудет тот противный, влажный чавкающий звук, с каким пуля входила в плоть. И хлопок… Почему-то звук хлопка долетал до него всегда с опозданием, что нарушало все законы физики, но думал он об этом позже. Намного позже. Лёжа в кровати и пытаясь уснуть без таблеток снотворного. Впрочем, и с ними тягостный груз собственных мыслей не становился легче. Роберт лишь бесцельно ворочался с боку на бок, прежде чем встать, чтобы достать из холодильника бутылку водки или коньяка. Одной бутылки хватало, чтобы провалиться в беспамятство до утра. Тогда было уже всё равно на тошноту, на головную боль. Ведь и так было ясно: он — не жилец. Остаться в этом аду надолго всё равно не получилось бы. Алкогольный туман был единственным анестетиком, способным усыпить совесть, и он медленно, но верно подбирался к стадии, когда одна бутылка переставала быть пределом. Его отпустили — в отличие от многих. Потому что он пошёл работать в полицию. Роберт уже смутно помнил: помогли ему тогда или он сам изъявил желание. Какая разница? Главное, что он — стабильный, сильный и выносливый, умеющий владеть оружием «альфа». «Как иронично». Там его было легче контролировать. Зашивать рот нитками молчания, заваливать работой по горло или сдавливать глотку невидимым ошейником системы. Можно было положить руку на плечо, по-товарищески пошутить, усмирить ласками, не забывая лёгкими, но увесистыми похлопываниями напоминать, кто с какой стороны этого «чёрно-белого» мира. Да и в случае чего он мог их покрывать. Потому что на этой шахматной доске у Роберта в руках оставались только пешки. Пешки, которые летели с доски стоило им лишь на шаг приблизиться к королю. После чего партия начиналась заново — с новыми фигурами, но тем же неизбежным исходом. Всё равно что бить человеческой головой о бетон: даже после кровавого фейерверка из осколков черепа и мозга, игра продолжалась. Роберт вернул взгляд на экран, где улыбалась очередная кукла с пустыми глазами — «омега-амбассадор» нового «Сада Афродиты», или же санатория. Хотя это скорее можно было назвать концлагерем, камерой пыток и адом во плоти. Только избранные знали, что там происходило на самом деле. Коррекция «девиантного поведения» экспериментальными препаратами и ударами током. Потом — промывка мозгов, когда в черепную коробку насильно впихивали мысли о долге, семье и детях. Он представлял, как на стенах там висели те самые извечные плакаты: «Семья — твой долг», «Вперёд, новое поколение» и «Не забудь отдать долг Родине». Особенно последний выбивал из равновесия, будто взгляд с портрета впивался прямо в область омертвевшего сердца. Или там их пытали иначе — бессонницей под воющие сирены, голодовкой, прерываемой насильным кормлением, кипятком, оставляющим узорчатые шрамы? Звучало ещё банальнее и страшнее. Хотя какой смысл был гадать? Всё это была лишь вершина айсберга, а что скрывалось на дне, знали только сотрудники, главные врачи и сами омеги, прошедшие через этот стерильный ад. Но говорить об этом они не хотели. Или их мозг, выбрав путь наименьшего сопротивления, наглухо блокировал все воспоминания? «Как удобно», — пронеслось в голове. И всё же Роберт их понимал. Он и сам бы не стал распространяться. Ведь кто знал, какая «случайность» могла бы подстерегать его на ровной улице? Упавший кирпич, неисправная проводка, внезапно открывшийся люк… Такие несчастные случаи происходили достаточно часто, чтобы увидеть зловещую закономерность, но недостаточно, чтобы заводить дело и тратить бумагу. Именно в такие моменты понимаешь, насколько хрупка жизнь. Стоило ей разбиться, порваться, утонуть — и собрать её обратно уже не представлялось возможным. Никогда. «Интересно, какую «случайность» выбрали бы для меня? — размышлял он. — Надеюсь, не падение в кислоту или сожжение заживо из-за неисправной проводки. Квартира всё же дорогая. Жаль было бы её сжигать». Журналист-альфа рядом с ней положил руку ей на поясницу, пальцы впились в бок с видом собственника. Не поддержка, а метка: «Смотрите, все, это моя вещь, и она счастлива». Он держал микрофон и продолжал говорить заученный текст, широко улыбаясь, пока омега пыталась отстраниться. Однако пальцы альфы лишь сильнее впивались в неё, как когти хищника. На какой-то безумный момент Роберту показалось, что у тени альфы появились волчьи уши и хвост. Однако наваждение быстро прошло, а тень приобрела своё изначально нейтральное положение. Как и должно было быть. Никаких изменений и скрытых смыслов. Роберт Миллер медленно, почти механически пережевал кусок безвкусного тоста с сыром, яйцом и шпинатом. Он не испытывал голод — просто тело требовало топлива. Как автомобиль. Кофе был горьким и обжигающим, единственное, что будило в нём что-то, отдалённо напоминающее ощущения, как и протеиновое печенье на вкус как земля с шоколадом. Единственное напоминание, что он жив — первая ступень потребностей Маслоу. Остальное было лишь белым шумом и надоедливым фоном, который шёл сетью помех стоило только на них сосредоточиться. Он мог бы быть на её месте. Должен был по праву рождения в этом мерзком теле. Если бы не химия, боль, убившая всё, даже страх, и связи, Роберт давно бы радовал какого-нибудь богатого альфу. И его история не пошла бы по ровным рельсам и тропам классических романов, где ему бы попалось хорошее и любящее существо, которое считалось бы с его мнением и уважало границы. Нет. Его бы изнасиловали в первую ночь, потом превратили в инкубатор, а если бы он перестал функционировать, отправили бы в санаторий или перепродали в чужие руки. Никакой романтики или надежды на лучшее, только жестокая картина маслом, которую не получилось бы переписать или перекрыть красками первый слой. — Новый день, а новости всё те же. Может, они один раз сняли какое-то здание и теперь дают ему разные названия? Местность одна и та же, архитектура тоже, — сказал Роберт самому себе, подперев щёку. Одним большим глотком он допил кофе и потянулся к неприметной пластиковой упаковке на столе. На коробке не было ни единой надписи. Стерильный белый картон с оттиском даты производства и срока годности. Внутри при движении лишь немного шуршала фольгированная упаковка. Десять таблеток. Два раза в день. В дни течки четыре, чтобы наверняка. Запах заглушали полностью, но ценой печени и сердца. Роберт был уверен, что не доживёт и до пятидесяти. Проще было заплатить один раз в два месяца, нежели платить потом всю оставшуюся жизнь телом, остатками души и сердцем. Роберт знал, что таблетки — лишь панацея и медленный яд, который не дарил минуты, а их отнимал. За час покоя он платил пятью годами жизни, которые не восстановило бы ни одно лечение. Всё равно что пихать труп носком ботинка в надежде, что он побежит. Минуты растягивались и превращались в пепел, который ветер развеивал над бескрайним полем. Поэтому каждый раз взгляд Роберта застревал на часах. Он внимательно осматривал стрелки, прикидывая, когда же этот пепел наконец развеется. Но процесс казался бесконечным — ветер подхватывал новые и новые горсти, и конца этому не было видно. А время начинало тянуться, точно бурлацкая лямка, врезаясь в плечи усталостью и острой горячей болью. Его пальцы привычным движением стянули длинные тёмные волосы в тугой, идеально гладкий хвост у затылка. Ни одной выбившейся прядки. Армейская привычка. Ничто не должно было мешать обзору или замедлять движение при побеге. Звёзды на его золотых рогах тревожно зазвенели, ударяясь о плотный слой омертвевшей ткани. Взглядом Роберт быстро пробежался по своему лицу, выхватывая из общей картины обрывки черт: веснушки, пятнистые оленьи уши, холодные, словно лёд, глаза и шрам, пересекающий линию губ, как молния. Роберт слабо помнил, где и когда его получил. Казалось, он всегда там был, пульсировал, как напоминание, и периодически чесался. Как будто под кожей кто-то ползал, шевелился, пытаясь прогрызть через плоть себе выход на белый свет. На какой-то безумный момент ему захотелось разодрать свою кожу ногтями, снять скальп, добраться до этих жучков и червей под кожей, чтобы их вытащить. Однако это чувство быстро отступило, сменившись безразличием и лишь неприятным, еле ощутимым покалыванием. Роберт закрыл дверь на два поворота и на нижний замок, на всякий случай, последний раз бросив взгляд на вентиляцию в коридоре. Воздух здесь фильтровался каждые полчаса, а то все альфы просто задохнулись бы от собственных запахов: металл, хвоя и чаще всего что-то мятное. Со сладкими запахами или спокойными были только омеги, а в этом доме им было не место, если их, конечно, не дарили, не продавали, не переоформляли, как какую-то игрушку с прилавка. Ему здесь выдали квартиру стоило только вступить на службу. По праву молодого и перспективного сотрудника, который как «благородный самец» должен был жить в лучших условиях. Только в чём заключалось это самое пресловутое «благородство»? Количество изнасилованных омег? Едкий запах? Или физическая форма? Роберт не был уверен, что хотел когда-нибудь получить ответы на свои многочисленные вопросы. Лучше счастливое неведение, чем лишние знания, не дающие спать по ночам. На улице его ждал служебный автомобиль. Никаких опознавательных знаков кроме незаметной царапины на двери возле замка. Просто серая, ничем не примечательная машина, идеальная чтобы скрыться в тени. Хотя всё же безопаснее было ходить пешком. Проще было скрыться, заметить слежку и слиться с толпой, так же как очередная волна сливается с морем. Мало знакомые и заброшенные улицы, где располагались полуразрушенные заводы, больницы или станции метро, где не было никого. По крайней мере не должно было быть. Только одиночество и тишина, которая как наждачка скребла по стеклу его сознания, желая достать до тёплой сердцевины. Роберт выехал со двора через кирпичную арку. На улицах было пустынно — комендантский час никто не отменял. Большинство светофоров мигало жёлтым, не сменяясь на красный или зелёный. По обеим сторонам в небосклон упирались фасады многоэтажек с противоударными стеклопакетами. Окна в них всегда были зашторены, а дворы ограждены высокими заборами с колючей проволокой и сканерами. Чтобы попасть туда, требовался либо пропуск, либо специальное разрешение — мало ли что взбредёт в голову тем, кто хотел навредить сливкам общества: магнатам, спонсорам или врачам Синтеркорпа. Хотя некоторые предпочитали одноэтажные дома, расположенные в двух кварталах отсюда. Идеально подстриженные газоны с туями, ряды двух- и трёхэтажных особняков с лепниной или в выдержанном минимализме. Зелёные виноградники, ползущие по оградам, кусты белых и кроваво-красных роз, с лепестков которых срывались капли утренней росы. А освещало всё это великолепие множество встроенных в землю фонарей с мягким рассеивающим светом. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Роберт въехал в туннель, испещрённый граффити и заклеенный плакатами: «Подчинение — залог здорового общества», «Не забывай, на какой ты ступени» и «Наши врачи вам всегда помогут». Картинка за туннелем сменилась резко, будто декорации на сцене рухнули под грузом реальности. Дорога напоминала скопление треснувших плит, оставшихся от какого-то старого судна. Дома с облупившейся штукатуркой и заколоченными окнами угрюмо провожали его взглядом. Стенды и остановки походили на бумажных монстров, сращенных из объявлений, номеров экстренной помощи и пропагандистских плакатов. Дорожные знаки были погнуты или сломаны, а некоторые и вовсе превратились в подобие авангардных инсталляций. Кое-где на асфальте еще виднелись тёмные пятна запёкшейся крови — следы вчерашних стычек. Витрины магазинов были разбиты, а возле них валялись коктейли Молотова вместе с пустыми бутылками, мусором и телами бродяг. Но город уже возвращался к жизни: кое-где витрины магазинов были затянуты полиэтиленом, а с улиц исчезали последние следы погромов — пустые бутылки, обломки и прочий мусор. Бунтующее меньшинство было быстро усмирено, и механизм восстановления работал без сбоев. «Зачистка прошла успешно. Двадцать пять тысяч трупов и ещё тысяча раненых», — сухо и отрешённо прокрутил в голове Роберт вчерашний рапорт. Впереди уже виднелась промышленная зона. Роберт знал как минимум десять различных путей, чтобы добраться до работы. Он менял маршруты каждую неделю, а сегодня выбрал самый длинный — через заброшенные промзоны, где было легче заметить хвост. Самым опасным был центр, с его вечными стычками и бунтами, но та угроза была хоть и кровавой, зато очевидной. Гораздо страшнее была та, что предпочитала оставаться в тени. И сейчас, поймав взглядом в зеркале серый седан, который неотступно следовал за ним уже третий квартал, он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Отловщики. В памяти всплыли не лица, а образы: камуфляжная форма, ошейники-«удавки», электрошокеры на поясах. И черные бронированные машины без номеров, с тонированными стеклами, в которые грубо запихивали тех, кто оказывался «слишком буйным». Именно такая машина сейчас плыла за ним, ее плотная тонировка скрывала лица, превращая преследователей в безликих исполнителей механической воли системы. Свернуть на ближайший поворот — признать, что есть что скрывать. Остановиться — дать возможность ударить. Единственный выход — ехать дальше, делая вид, что ничего не происходит. Сердце стучало где-то в горле, отдаваясь ритмичными ударами в груди, голове и кончиках пальцев. Ладони с такой силой впились в руль, что кожа на суставах побелела, будто он пытался оставить на нем оттиск линий своей жизни. Пальцы немели — то ли от страха, то ли от того, что кровь не поступала к ним должным образом. Разум судорожно цеплялся за детали маршрута, выискивая тупики, в которые его могли бы загнать, если он пропустит нужный поворот. Он ехал, вжимаясь в ямы и выбоины, не отрывая взгляда от зеркала. И тогда машина сзади резко рванула вперед, набирая скорость, будто собираясь впечатать его в ближайшее дерево. Инстинкт сработал быстрее мысли — Роберт резко вывернул руль вправо и залетел на полузаброшенную заправку, едва не задев ржавую колонку. Черный седан с ревом пронесся мимо, даже не сбросив хода. Роберт уткнулся лбом в прохладный пластик руля и тяжело выдохнул, пытаясь считать до десяти. Беспросветная глупость. Эти несколько секунд ничего не меняли. Он поднял голову и встретился взглядом с парнем в фирменной зеленой одежде заправки, который пристально, сощурившись, смотрел на него. Роберт лишь отмахнулся рукой — мол, всё в порядке, — и, выждав еще мгновение, снова выехал на пустынную дорогу. По спине прошли мурашки. Они медленно поднимались от копчика до корней волос, зарываясь под кожу, как паразиты. Будто кто-то шевелился под кожей, прогрызал в ней ходы, а потом выбирался наружу, осматривался. Но внутри всё сжалось в тугой ком, завязалось в узел, встав поперек горла. Этот ком давил, пульсировал, как живой, оставляя на рецепторах противный горько-кислый вкус желчи. Роберт с силой потянул на себя зеркало заднего вида, ловя собственное отражение, — лишь бы это ощущение растворилось в прикосновениях к шершавому пластику, в зрительном контакте с самим собой. Даже если это ненадолго. Можно было бы переключиться на что-то другое, если бы в его памяти водилось что-то менее травмирующее. Но, к сожалению, его мозг давно стал похож на одну огромную, воспаленную и гниющую рану. Она ныла постоянно, заглушая белый шум собственных мыслей. А в моменты вроде этого — горела огнем, тяжелым и липким, как туман, оседающий на сознании и перекрывающий вид дальше, чем на десять метров вперед. «Лишь бы не отправили к штатному психологу», — единственная мысль, которая вспыхнула в его сознании и прорвалась через череду помех. Если бы Роберту позволили выговориться, то он наверняка вывалил бы всю свою биографию на собеседника. Вместе со всей грязью, кровавой коркой и инфекцией, поражающей всё, до чего дотронется. Потому что с каждым днём нести ложь, надевать на лицо маску сильного и независимого альфы становилось всё сложнее. В какой-то момент Роберт терялся и не понимал, где начиналась маска и заканчивался он. Иногда Роберт забывал снять её вовсе, начиная ловить себя на мысли о том, что это не он вовсе, а какая-то совершенно другая личность. Что это не его мысли, не его действия, не его глубинный фундамент, на котором держалась вся его нынешняя личность. Впрочем, Роберт сомневался, что это можно было назвать жизнью. Скорее бессмысленное существование в пределах своего привычного маршрута от работы до дома и обратно. Он ел, садился в машину, сидел на работе, а в десятом часу ночи возвращался домой. Этот цикл повторялся снова и снова, рискуя спалить его изнутри до состояния обугленной спички. «Как будто у меня остался запал внутри». Его мобильник завибрировал, нарушая тишину и поток самобичевания. На экране — служебный номер, добрая половина которого была благополучно скрыта. Роберт скривил губы, но всё же провёл пальцем по экрану. — Миллер, — Роберт ответил так, будто это отнимало у него последние силы. — Твое любимое: внеплановое построение, — раздался в трубке уставший голос Бреннера. — Блэк в ярости. Кто-то испортил статистику по несчастным случаям на производстве. — Опять? — Роберт зевнул. — Кто на этот раз забыл подписать акт о несчастном случае перед тем как умереть? — Джексон. Его нашли в качестве настенного украшения. Без предварительного согласования с хозяйственным отделом, — Бреннер сделал паузу. — Представляешь, какой скандал? Использование неучтенных гвоздей! Уголок рта Роберта дрогнул в подобии улыбки, но этот жест тут же был перерезан им на корню. Голос мог на полтона измениться и выдать его веселье, что привело бы к раскрытию. Казалось бы мелочь, которую никто никогда и не замечал, но система замечала. Она цеплялась за неправильную интонацию, совпадения, неудачные падения и паузы. Для обычных существ это просто паузы. Секунды спокойствия, чтобы перевести дух. Для тех, кто скрывался, начинал идти секундомер. Его никто не видел, но на подсознательном уровне чувствовал, будто обратный отсчёт создавал колебания воздуха. — Заранее принеси мои соболезнования и скажи, что я скоро буду. Ну и то, что о важных совещаниях надо предупреждать заранее, а не непосредственно во время этого самого мероприятия. А то я морально не успеваю подготовиться к вашим опусам, — сказал Роберт, вложив в голос чуть больше наигранности и фальши для обозначения сарказма. Роберт уже чувствовал, как усталость, до этого дремавшая где-то в глубине, ленивой кошкой потянулась и перевернулась на спину, подставляя мягкий живот. Ловушка. Еще секунда — и она вонзит когти прямо в сердце. Это происшествие не предвещало ничего, кроме головной боли. Не потому, что грозило ему лично, а потому, что влекло за собой проверки. Обязательный сбор крови, тотальная отчетность, сверка каждого шага по графику и двое суток под колпаком. Первый же этап выкашивал почти всех, кто пытался скрыться. Кровь. Кровь никогда не врала. Запах можно было убить таблетками, железу выжечь, химией вытравить всё что делало тебя самим собой, но кровь не обмануть. С ней нельзя было договориться или выпросить отсрочку наказания. Она была беспощадна и говорила только правду, не подозревая, что тем самым спускала лезвие гильотины на голову своему обладателю. — Ужас, — безразлично произнес Роберт. — Нарушение всех процедур утилизации биомусора. Передай Блэку, что я уже выезжаю возмущаться происходящим беспределом. И спроси, нужно ли мне для протокола изобразить подобающий ужас по поводу порчи муниципального имущества. — Уже передаю, — фыркнул Бреннер. — Только чур, я в этом участвовать не буду. Мне ещё пенсию получать. — Я не сомневался. Ладно, до связи. Потом передашь, то что я пропустил, — сказал Роберт и положил трубку, не дожидаясь ответа. По мозгу мерно ударяли гудки, после чего кнопочный телефон отправился на соседние сидение. Один из десятков, из сотен, смененных за двадцать восемь лет жизни. Неизменным оставался только рабочий телефон. Абсолютно чистый с двумя номерами, вбитыми в самом начале пути: номер отловщиков и номер штатных врачей из Синтеркорпа. Через годы и не понимаешь, кто из них хуже. Отловщики, обрекающие тебя стать очередным куском мяса на витрине, или врачи, уничтожающие в тебе всё, что делало бы тебя не безвольной марионеткой в руках хозяев. Наверное, всё же вторые, потому что ты понимал, что следовало после отловщиков. Даже если они обращались с тобой как с собакой, это было милосердно и понятно. Твои ожидания не рушились, а разум не оказывался обманутым. Врачи же были неизвестной переменной в уравнении. Они улыбались, поправляли стетоскоп на шее и воротники белого халата. По ощущениям даже не принуждали, а мягко уговаривали. И только потом, когда омега продолжала сопротивляться, пускали в ход неизвестное содержимое в шприце или электрошокер. Сколько раз он уже позвонил на этот номер? Тысячу? Десять тысяч? Считать было бессмысленно. То же самое, что считать торги с собственной совестью во время этих звонков, пока на него смотрела испуганная до смерти пара глаз. Они должны были заставить его милосердие зашевелиться, раскрыться как истерзанный химикатами бутон розы. Вот только Роберт давно закопал этот бутон под рыхлой землёй, поэтому, недолго переживая мучения, нажимал на кнопку вызова. Казалось Роберту, эти глаза уже давно снились в кошмарах. Широко распахнутые, с лопнувшими капиллярами и сузившимися до состояния горошины зрачками. Иногда Роберту казалось, что в них копошились белёсые черви, но это наваждение быстро проходило, и Роберт переводил дух. «В конце концов, не всё ли равно, есть ли в их глазах черви или нет? Эти глаза всё равно закрываются, а тела отправляются в крематорий или на «прилавок», — сухо и безэмоционально подумал Роберт. Так недолго было и до комнаты с мягкими стенами. Или до консультации штатным психологом, который выписал бы ему какие-нибудь разлагающие нервную систему успокоительные. «Тактильные галлюцинации, детектив Миллер? Навязчивые образы? Вам показалось? Давайте увеличим дозу, чтобы вам перестало казаться». Нет уж. Лучше он сам со своими тараканами разберется, точнее, с опарышами. Да и разговаривать с теми, кто знал, как вскрыть его голову и куда нужно надавить, не хотелось. Ему хватило всего одной консультации для трудоустройства, чтобы понять: все его проблемы плавали на поверхности, и поймать их на невидимый крючок не составляло никаких проблем. Поэтому Роберт молчал или бросал односложные ответы, стараясь звучать как можно более скучно. Ничего примечательного, семья — обычная, работа — сложная привычная, стресс… Минимален. Он резко тряхнул головой, словно стряхивая воду. Это были просто нервы. Переутомление. Стандартный износ оборудования под названием «тело». Убеждал Роберт себя, как будто это могло хоть что-то поменять. Ничего, что не могло бы быть исправлено дополнительной порцией кофеина и запрещёнными стимуляторами из безымянной упаковки. Главное — не подавать виду. Никогда не подавать виду. Одна странность, одна неконтролируемая гримаса — и в его личном деле появилась бы пометка. А пометки имели привычку привлекать внимание. А внимание в этой системе было сродни смертному приговору, вынесенному в медленном, но неумолимом исполнении. «Соберись, Миллер, — мысленно прошипел он сам себе. — Ты можешь сойти с ума на пенсии. Если, конечно, доживёшь. Сейчас же у тебя есть работа. И труп, прибитый гвоздями к стене». Он сосредоточился на дороге, вытесняя остаточное покалывание под кожей чётким, как удар топора, списком дел: приехать, сделать вид, что ему не всё равно, найти того, кто это сделал, и сделать вид, что он выполняет свой долг. Всё остальное было шумом. Фоном. А на фоне следовало быть серым, незаметным и абсолютно нормальным. Даже если для этого приходилось притворяться, что у тебя под кожей не ползали белые, жирные черви, а как у нормальных существ циркулировала кровь и лимфа. Хотя Роберт и не был уверен, что когда-нибудь встанет в шеренгу нормальности, как свой, а не как чужак и нелепая пародия. Он был как глюк или системная ошибка, которая раз в десяток лет возникала на производстве. Грубая подделка, которая вместо становления альфой стала омегой, вынужденной мимикрировать под окружение и обстоятельства, чтобы выжить. Глупо, очень глупо… Он вырулил на улицу, направляясь к привычной точке на карте, ставшей для него театром абсурда, где изо дня в день он играл. Не за правду. Не за справедливость. Просто потому, что это была единственная доступная ему форма существования на ближайшую вечность. Роберт, проехав ряды сосен, остановился напротив здания песочного цвета. Вход обрамляли классические колонны с лепниной в виде герба, где чаши весов держала рука с мечом. Над неуместными белыми пластиковыми дверьми висел такой же неуместный стеклянный навес, покрытый разводами от высохших капель. На парковке стояло с десяток машин, выстроившихся чётко вдоль белой разметки. Красиво и лживо. Только Роберт знал, что плитка кое-где была разбита в мелкую крошку, а обратная сторона здания давно опутана сетью трещин, с каждым годом всё глубже вгрызавшихся в основание фасада. Знал, что за окнами с решёткой, покрашенной в белый цвет, домашние растения не росли, а медленно гнили в своих горшках. Знал, что все дела просматривались для галочки, а потом с барского плеча закрывались, перемалывались в жерновах бюрократической машины или попросту игнорировались. Жертве везло лишь в одном случае: если обидчик оказывался мелкой сошкой в океане хищников. Но такое случалось редко. Вот так и выходило: фасад — целый и красивый, а изнанка и все нутро — прогнившие насквозь. Шаги гулким эхом прокатывались волной по стенам коридоров с пожелтевшими обоями и деревянными панелями. Жалюзи чуть покачивались от порывов ветра из приоткрытого окна. Чёрные железные двери с золотыми табличками не по порядку выстроились в ровный ряд правой стены. Из углов на него смотрели чёрные глазки камер вместе с портретами на доске разыскиваемых. Казалось, что они своими чёрными дырами вместо глаз насмехались над ним, ликовали от вида боли. Хотелось их разорвать, смять, ударить. Всё что угодно, лишь бы этот воображаемый звонкий смех стих и больше не возвращался раскатистым громом. Как и ожидалось, в такие моменты только дежурный сидел за стойкой, разгадывая судоку, чтобы мозги окончательно не сгорели от духоты бумаг и объявлений каждого нового дела. В кабинетах и коридорах было пусто, вещи были покинуты совсем недавно, а вокруг — тишина. Как будто случился апокалипсис, который выжег раковую опухоль под названием «человечество». — О, Миллер! — Дежурный с деланным энтузиазмом вскочил, изобразив на лице маску служебного рвения. — Присоединяйтесь к нашему экстренному совещанию! Срочно требуются зрители для разбора полётов, точнее, для анализа приколачивания. Ваш билет в этот ад, извольте! Он с комедийным флёром вручил Роберту связку, брелок с лабарумом громко брякнул. Затем он сел на своё место и приложился к чашке с чаем, делая небольшие глотки. — На линии хоть кто-то был? Или все преступники тоже на семинаре по повышению креативности? — Роберт спрятал ключ в карман, делая вид, что не замечает театральности коллеги. — Абсолютная тишь, лейтенант, я вам клянусь своей формой! — Дежурный пафосно взмахнул рукой, чуть не задев висящую лампу. — Даже местные маньяки-рецидивисты проявляют трогательное уважение к нашему бюрократическому процессу. Особенно после вчерашнего… культурного мероприятия. — Культурного? — Роберт приподнял бровь. — Я то думал речь идёт о трупе на стене. — Ну, всё верно! — Дежурный понизил голос до конспиративного шепота, его глаза весело блестели. — Беднягу Джексона, знаете ли, так творчески… «прибили». Прямо как того самого Христа, только без воскрешения, с гвоздями покрупнее и совсем без благодарной паствы. Одни критики. Говорят, в стену, как картину на выставке. Для пущей убедительности ещё и кирпичами заложили — это уже для антуража, must have этого сезона. Уголок рта Роберта дёрнулся в непроизвольной гримасе, в которой было что-то от улыбки и от спазма. Он быстро прокашлялся в кулак, маскируя это под раздражение. До сих пор странно и неуместно звучали все эти шутки смерти. Когда это стало нормой его жизни? — Понятно. Значит, пока вы тут решаете судоку, мне идти выслушивать, как шеф рвёт на себе волосы из-за испорченного фасада и урона репутации. — Рвёт? — фыркнул дежурный. — Дорогой Миллер, он уже почти лысый! У него сейчас два косяка: первый — мёртвый оперативник. Второй — мёртвый оперативник, прибитый гвоздями. Это ж какая дрель нужна, чтобы в несущую стену?! Это бросает вызов нашей строительной монополии! Это, простите, дурной вкус! — Ужас, — сухо констатировал Роберт, чувствуя, как от чужой энергии ему становилось душно. — Именно! — Дежурный снова подмигнул, уже отходя к своему креслу. — Так что бегите. И не забудьте изобразить подобающий шок и трепет. Шефу сейчас важнее видеть скорбные мины, чем раскрытие дела. А то он без вас и впрямь начнёт читать мораль пустым стульям. И, Роберт… — он сделал паузу в дверном проёме, — постарайтесь не улыбаться. Говорят, у покойника было совсем не смешное выражение лица. Если, конечно, на то, что от него осталось, это понятие еще применимо. Роберт кивнул и прежде чем уйти, окинул быстрым взглядом чужие витые тёмно-серые бархатные рога. «Хорошо, что в этом мире рога не признак слабости», — промелькнула мысль-вспышка, тут же поглощенная привычным гулом тревоги. Шаги гулким эхом прокатывались по стенам коридоров с пожелтевшими обоями и деревянными панелями. Жалюзи чуть покачивались от порывов ветра из приоткрытого окна. Чёрные железные двери с золотыми табличками не по порядку выстроились в ровный ряд правой стены. Из углов на него смотрели чёрные глазки камер вместе с портретами на доске разыскиваемых. Казалось, они своими чёрными дырами вместо зрачков насмехались над ним, ликовали от его внутренней боли. Хотелось их разорвать, смять, ударить. Всё что угодно, лишь бы этот воображаемый звонкий смех стих и больше не возвращался раскатистым громом. «Нужно в отпуск, а так и до реального сумасшествия не далеко», — прорвалась впервые за этот день одна здравая мысль. Он вошёл в кабинет Блэка без стука, и смена акустики ударила по слуху. Гулкий коридор сменился приглушённой, давящей тишиной, которую нарушал лишь скрип старого, но дорогого паркета под ногами. «Ёлочка» из тёмного дуба, казалось, вела прямиком к трону. Кабинет был обит деревом и кожей, как дорогой гроб. Бирюзовые жалюзи, равнодушно режущие дневной свет на длинные полосы, отбрасывали на стены и лица присутствующих мерцающие, водные тени. У стен, как молчаливые стражи порядка, стояли шкафы с бесчисленными папками. Их ровные ряды гипнотизировали взгляд, навевая мысли о бесконечности бюрократического ада. Во главе этого царства, за своим дубовым алтарём, сидел Блэк. Его фигура казалась вырубленной из того же материала, что и мебель, — массивной и незыблемой. Пальцы, сцепленные в замок, были единственным намёком на жизнь в этой статуе. Его коллеги, расположившиеся по бокам, были частью интерьера — статичными, безликими. Всё в этом месте, от ворса ковра до блеска латунной ручки на флаге, кричало о контроле. Но на столе, как грязное пятно на идеальной ткани, лежали фотографии. Искажённое лицо Джексона, гвозди, кирпичи — это был тот самый хаос, который система так тщательно пыталась выжечь, но который всегда прорывался наружу. И сейчас он был здесь, в самом сердце её цитадели. — Миллер. Решил, что твоё время дороже моего? — спросил Блэк, но без обычной ядовитости. Скорее с усталой констатацией. Роберт сдержал порыв закатить глаза. Раздражение клокотало в горле, словно раненый зверь. Он нарочито медленно достал телефон и положил его на стол экраном вверх. Фамильные часы добавили бы пафоса, но Роберт был не в нуарном фильме, а в двадцать первом веке, где подобные атрибуты никого не интересовали. — Согласно трудовому регламенту, капитан, моя смена начинается в 8:30. В 7:56 моё присутствие здесь можно рассматривать как проявление личной инициативы. Или как результат плохого планирования. Выбор за вами. Уголки губ Блэка дрогнули. Он смахнул невидимую пылинку с рукава, его острый взгляд впился в Роберта. — Инициатива — это как раз то, что мне сейчас нужно. Раз уж ты здесь, начнёшь. Твой квартал. Роберт встал, его взгляд скользнул по присутствующим. Он чувствовал себя актёром на сцене, бросающим циничные реплики в зал, готовый проглотить любую ложь. — Обстановка чистая. Ни свидетелей, ни материальных следов, — его голос прозвучал тише, почти для самого себя, а не для отчёта. — Прибить человека к стене — это не просто убийство. Это сообщение. — Сообщение кому? — Блэк откинулся в кресле, внимательно глядя на Роберта. — Системе. Наглядно и доходчиво: «Ваши когти можно вырвать». Джексон возглавлял вчерашний рейд на подпольную клинику. Версия о том, что это месть тех, кого он там потревожил, выглядит наиболее логичной. Роберт почувствовал, как сказал что-то лишнее. Ошибка дышала ему в затылок, грозя стать фатальной. — Ты имеешь в виду омег? — Блэк покачал головой, но уже без прежнего презрения скорее с аналитическим скепсисом. — Группа существ, которых мы десятилетиями приучали к покорности? У них нет ни ресурсов, ни смелости. — Согласен, — парировал Роберт. — У «покорных» — нет. Но мы десятилетиями выжигали непокорных. Те, кто выжил, — не стадо. Это закалённые в бою партизаны. Они не нападут в лоб. Они действуют из тени. Именно так, как это сделали с Джексоном. В кабинете повисла тишина. Блэк задумчиво постучал пальцами по столу. Роберту почудился влажный хруст гильотины — будто лезвие уже коснулось его шеи. — Партизаны… — Блэк растянул слово. — Допустим. Почему сейчас? И почему так жестоко? — Чтобы их услышали, — голос Роберта стал тише, но от этого весомее. — Обычная гибель оперативника — строчка в отчёте. Это… — он сделал паузу, — это уже манифест. Они набирают силу, капитан. И они больше не боятся. Блэк тяжело вздохнул, и в его взгляде мелькнуло нечто, похожее на уважение. Оно резануло Роберта куда-то под рёбра, оказалось острее прямого упрёка. — Худшая новость за весь день… но, вероятно, единственная, имеющая смысл. Хорошо, Миллер. От логики не отмахнёшься. Значит, у нас война, а не поиск маньяка. Собирай группу. Будешь курировать это направление. «Вот чёрт», — молнией пронеслось в голове Роберта. Его поставили во главе охоты на тех, кого он тайно поддерживал. Слова прозвучали как приговор, будто гвозди вбили в крышку его гроба. Гроба невмешательства и пассивного наблюдения за теми, кто боролся, пока он лишь выживал. — Есть, — ровно сказал он вслух. — Но мне понадобятся полномочия на доступ к архивам всех подобных инцидентов за последние пять лет. И право на самостоятельный подбор команды. Блэк смерил его долгим взглядом и кивнул. — Получишь. И, Роберт… — он снова понизил голос. — Найди их. Пока они не решили, что следующее послание нужно написать на стене этого кабинета. «Да, это они. Никаких сомнений», — крайне спокойно подумал Роберт. Роберт знал, кто это, — слишком хорошо. Пока его тело на автопилоте неслось по коридору, разум лихорадочно прокручивал каталог подполья. Картотека в его голове была куда полнее и точнее той, что пылилась в серверах участка. «Archive» — тихие летописцы, хранители запретных знаний. «Tool» — методичные и безжалостные, чьи жертвы были выверены как чертеж. «Radiohead» — призраки в эфире, мастеры информационной войны. И, наконец, «Rammstein». Именно они. Не потому что «огонь и самопожертвование» — это было слишком романтично. А потому что пожар был их единственным аргументом. Их действия не были отчаянными — они были финальными. Они не направляли горящий самолет, они сами и были этим самолетом, давно отключившим связь и сбросившим шасси. В их тактике не было ни расчета, ни надежды на выживание, только холодная, металлическая решимость дойти до точки ноль. Их требования и впрямь никто не считал адекватными, потому что это были не требования, а приговоры, вынесенные системе. Они не просто держались особняком. Они были одиноким айсбергом в темной воде, и девять десятых их мощи и ярости было скрыто от глаз. Долгие месяцы молчания — не затишье, а взвод курка. Недели вспышек — не хаос, а хирургические удары раскаленным скальпелем по гниющей плоти системы. Они не «сжигали всё на своём пути». Они выжигали раскаленным железом конкретные, выбранные мишени: склады с подавителями, архивы доносов, казармы отловщиков. Их нельзя было потушить, можно было лишь на время сбить пламя. Они были не костром, а вечным двигателем возмездия, работавшим на топливе из собственной ненависти. И сейчас этот двигатель вышел на крейсерскую скорость. «Как их предупредить? — стучало в висках в такт его шагам. — Напрямую выйду — тут же повесят хвост. Письмо перехватят в тот же день… Но если… Если использовать их же шифр? Не просто переставить слова, а вплести предупреждение в бессмысленный, на первый взгляд, код… Передать вёрстку через чёрного фармацевта. Сегодня. Это единственный шанс». Захлопнувшаяся дверь отсекла внешний мир, как нож гильотины. Внутри пахло озоном, старыми книгами из шкафа и едва уловимым, горьковатым ароматом кофейной гущи, застывшей на дне кружки, которую он не успел убрать. Но это был единственный след несовершенства. Паркет, уложенный ёлочкой, блестел так, что в нём, как в тёмном зеркале, отражались потрескивающие трубки дневного света на бетонном потолке. Его угловой стол из тёмного дуба напоминал алтарь: полированный до зеркального блеска, абсолютно пустой, если не считать чёрного стаканчика с канцелярией, где каждый предмет был повёрнут этикеткой наружу. Стройные ряды папок в шкафу стояли, как солдаты на параде, их корешки образовывали ровную, монолитную линию. Принтер, компьютер — всё было расставлено с геометрической точностью, создавая иллюзию порядка, который был жёстче и бездушнее любой анархии. Это была не просто чистота. Это была насильственная стерильность, вытравливающая саму возможность жизни. И самый страшный экспонат в этой коллекции безупречности — он сам. Смахнув с раздражением папки, брошенные кем-то на стол, Роберт вытащил из принтера идеально белый лист. Бумага хрустнула, словно кость, обещая такую же хрупкую тайну. Он писал быстро, отрывисто, взгляд то и дело цеплялся за стрелки часов на стене, отсчитывавшие секунды до возможной гибели. Чернила ложились на бумагу чёткими, неумолимыми строчками — каждая была одновременно и манифестом, и смертным приговором. Его собственной рукой выписанным обвинением. Слова впивались в тело, как осколки, застревая глубоко внутри и грозя в любой момент тронуть сердце, чтобы добить наверняка. «А если их уже не будет? Они не станут заметать следы. Оставят всё как есть — наглядное пособие для следующих самоуверенных идиотов», — мысль, раскалённая докрасна, обожгла изнутри, заставив содрогнуться. Рука дрогнула, оставив на бумаге предательский синий росчерк. Роберт уставился в одну точку перед собой, не мигая, будто пытался разглядеть в пустоте ответы завтрашнего «я». Что его ждало, если эта авантюра с письмом сработает? Молчание. Липкое, гулкое, без единой подсказки. Мысли вились роем ослеплённых и разъярённых ос, жаля всё больнее с каждой очередной неудачной попыткой выстроить хоть какой-то план. Он чувствовал себя картёжником-дилетантом за столом, где ставкой была жизнь. Он мог метить карты, подменять фишки, но раз за разом его шулерская удача оборачивалась крахом, оставляя в финале лишь жалкие фантики вместо состояния. «Что ж… Будем решать проблемы по мере их поступления», — с неестественным, пугающим спокойствием констатировал он про себя, откидываясь на спинку кресла. Его взгляд упал на испещрённый письменами лист. Готовый детонатор. Оставалось лишь решить, чей конец он приблизит — его или системы. «Город, заведённый туго, спит, Но ритм наш слышит кто-то… Свидетель нечаянно убит — Он слишком видел что-то. Первая нота — не пой её, В ней шипы, укутаны обманом. Запрись на ржавое кольцо, Пока стучится рана. Не верь губам, что шепчут в ночи, — Их ритм уже в чужих карманах. Последний лист осенний — сожги, И хор умолкнет в кандалах. Спой о глазах, что следят из щелей, О стали, что давно точится… Уйди в тот сон, что был обещан, Исчезни, пока не окончится». Роберт сложил листок. Один сгиб. Второй. Третий. Четвёртый. Получился плотный, молчаливый квадратик. Он засунул его в карман, и бумага жгучим пятном прилипла к изнанке его формы. Теперь у него при себе была крамола. Он бросил взгляд в пустой коридор и мысленно, беззвучно, бросил вызов всему миру, задав наивный, идиотский, единственно верный вопрос: «Никто же не станет меня обыскивать, верно?»