Выхода нет

Роберт всё же поднял с пола брошенную в порыве раздражения папку. Белая карточка на обложке гласила: «Дело № 1414». Даже бездушная стопка бумаги своими цифрами, сложившимися в роковое сочетание, словно желала ему смерти, намекая на конец, которого он, казалось, бессознательно искал, продолжая вариться в этом пересоленном и до тошноты остром бульоне собственного существования. Однако собственная трусость — или, быть может, остатки упрямства, того самого, что когда-то не позволило ему сдаться окончательно, — заставляли его раз за разом делать шаг назад от края и продолжать взирать на перевёрнутую картину своей жизни. Картину кривую, неказистую и рваную по краям, будто её кто-то изорвал в клочья или исполосовал тупой косой. Он с раздражением постучал красивой, дорогой ручкой по стопке бумаг. Чистых, белых, испещренных безликим шрифтом принтера. Иногда ему становилось почти интересно: как будет выглядеть его собственная смерть? Навряд ли что-то благородное. Отнюдь. Либо пуля при исполнении — это звучало достойно, героически; возможно, его фотографию даже вставили бы в рамку, украшенную чёрной лентой. Либо — второе, куда более вероятное и честное по отношению к нему самому, — он бы допился. Это было бы трусливо, жалко и ничтожно, ровно так, как он себя и ощущал. Ни одной реальной попытки изменить своё положение, ни одной по-настоящему смелой мысли или слова, которые превратили бы его позицию из лодки, безнадёжно дрейфующей по воле штормов, в корабль с собственным курсом. Лишь молчание. Лишь привычное закрывание глаз на «некоторые обстоятельства», не более того. Он покрывал людей и группировки, но никогда не помогал им открыто, чтобы у них не возникло рычагов давления. На что ему всегда, с циничной усмешкой, отвечали, что слабости есть у всех — просто его ещё не нашли. Возможно, они и были. Но пока Роберт оставался для них неизвестной переменной, бетой, недовольной системой, он был в относительной безопасности. Назваться альфой при них было бы верхом риска — никто бы просто не поверил, что альфа может быть недоволен своим привилегированным положением. В этом аду существовало лишь одно незыблемое, хоть и негласное правило, которое не позволялось нарушать даже высшим чинам: никакого насилия над детьми. Последний островок иллюзорной чистоты в этом гнилом болоте. Иронично, что с наступлением совершеннолетия это правило обращалось в прах, даже если речь шла о собственных детях. «Мерзкие твари, — злобно пронеслось в голове Роберта, он стиснул зубы до хруста. — Неужели так сложно вспомнить, что это твой ребёнок? Твоя плоть и кровь?» Он с силой постучал аккуратной стопкой бумаг о стол, пытаясь вернуть себе хоть какую-то концентрацию. Чистой, пропахшей чернилами принтера бумагой. В его руках снова было дело об изнасиловании. Когда-нибудь это колесо Сансары, эта бесконечная карусель чужих страданий и своей вины, должна была остановиться. Но точно не сегодня. И не завтра. Роберт уже почти ничего не чувствовал по этому поводу. Словно у него выжгли всё нутро тлеющим бычком, оставив лишь обугленную пустоту, заставляющую сжимать кулаки до хруста костей. Работа выжгла в нём всё живое, так же, как когда-то он выжег раскалённой проволокой собственную железу. Конечно, она не умерла. Эту раковую опухоль, эту проклятую часть себя, нельзя было просто вытравить, выжечь или вырезать. Она всегда находила лазейки, чтобы поражать организм снова и снова, пуская метастазы в самое нутро. Она всё ещё пульсировала, издавала запах и функционировала, хоть и с чудовищными сбоями. Например: его естественный запах, запах феромонов, давно слился с химической маскировкой геля для душа и теперь отдавал странной, тревожной смесью — морозная свежесть, мята, кедровые орехи и… кровь. Сомнительное сочетание, но главное было не в его истинности, а в том, чтобы он не был настоящим. Свой истинный запах Роберт помнил смутно, ведь за всю жизнь он проявился всего однажды, когда ему было шестнадцать. Солёная карамель. Сочетание, которое тогда вывернуло его наизнанку болью, спазмами и всепоглощающим жаром. Роберт сравнил бы это с лихорадкой, при которой все внутренности выворачиваются наружу желчью и кровью. И пусть некоторые особо одарённые поэты называли это «очищением» или «пробуждением», ничего общего с этими словами пережитый ад не имел. Это было нечто противоестественное, липкое и оскверняющее. Проще никогда этого не знать, чем, единожды познав, всю оставшуюся жизнь бежать от этой части себя. Когда не знаешь, каково это, — тем меньше страха за возможную ошибку. «И тем меньше шансов на выживание», — сам собой, с ледяной логикой, закончил мысль его мозг. Роберт с усилием вернул взгляд на дело, пытаясь не просто отбыть положенные часы, а хотя бы вчитаться в строки. Документы, на удивление, были составлены безупречно: ни дрожащего почерка пострадавшей, ни ошибок в статьях и параграфах. Явно работу проделал юрист или иное уполномоченное лицо. Уже не простая омега с окраины, а «товар», готовящийся к дорогим торгам. Осквернение, опорочивание, закономерно заставляло цену падать, а вместе с ней — и надежды её опекунов прилично заработать. Главное, чтобы после всего этого не последовала физическая расправа над самой омегой — если, конечно, она не сбежала, что было маловероятно. «С ошейником не сбежит», — хмыкнул про себя Роберт, и в горле у него комом встала эта горькая, циничная правда. Он отогнул следующий лист и начал внимательно, почти с болезненным пристрастием, просматривать медицинские заключения, календарь циклов и результаты экспертиз. Небольшое количество крови, разрывы мягких тканей, телесные повреждения в виде синяков и ссадин. Нос был разбит, губа рассечена. Клочья волос вырваны с корнем. Ногти на руках обломаны — видимо, пыталась уползти, цепляясь за асфальт или гравий, впиваясь в него в предсмертной агонии. Биологические данные также были приложены; по ним-то и определили личность нападавшего. Сергеев Андрей Михайлович, 1987 года рождения. До этого момента ни разу не привлекался, не был замечен в разбое или насилии. Проще говоря, самый обычный представитель альфы с их извечным, животным: «А может, она сама хотела?» — А не может! — громко и резко перебил самого себя Роберт, с силой вдавливая стержень ручки в бумагу бесчисленного черновика, оставляя на ней гневную, рваную кляксу. Однако тут же ему пришлось сделать глубокий, прерывистый вдох и с силой выдохнуть. Нельзя. Нельзя срываться. Не здесь. Не сейчас. Возможно, дома, в подушку, или завтра, в стенах своего безликого кабинета — но только не сегодня. Медленно, будто разжимая тиски, Роберт разжал пальцы, ощущая в них онемение и тупую боль, а затем снова уставился в бумаги. Надо было анализировать. Вникать в детали. Хоть чем-то занять воспалённый мозг, чтобы он перестал цепляться за неровные, окровавленные стыки собственного существования. Течка у пострадавшей, скорее всего, была спровоцирована стимуляторами — раз уж к заявлению приложили календарь. Аллергическая реакция была налицо, вернее, на бумаге: отёк, зуд, покраснения, затруднённое дыхание — стандартный комплект, в котором следовало бы продавать эти дешёвые стимуляторы. По ощущениям, это даже не стимулятор, а то, что осталось от афродизиака после того, как его искупали в аллергиях. Подобные случаи уже перевалили за десять тысяч, и именно массовость заставляла систему шевельнуться. Если бы пострадала всего сотня омег, никто бы и бровью не повёл. А зачем? Отравление какой-то жалкой сотни не стоило и малейшего усилия, направленного на удовлетворение той же сотни альф, жаждущих «удовольствия». Самое же удручающее во всей этой ситуации было то, что именно его, Роберта, поставят во главе этого показного «правосудия». А в конце этого пути по болоту, где каждый, казалось бы, твёрдый островок оборачивался трясиной, ему вручили бы очередную награду, повышение, грамоту. Будут фотографировать и говорить заученный бред про упорный труд, рвение и готовность защитить граждан. А Роберт будет молча, с каменным лицом, выполнять роль гордой куклы с погонами. А затем, дома, эти погоны и грамоты он закинет в самую дальнюю полку шкафа, а в идеале — сожжёт над пепельницей, наблюдая, как они превращаются в чёрный пепел, в прах. Может, если бы этот никчёмный металл и бумагу вешали в рамки у него над рабочим столом, ему было бы не так тошно сюда приходить. По крайней мере, была бы перед глазами наглядная иллюзия того, ради чего всё это терпеть. Иллюзия, в которую он уже давно не верил. Это дело не закроют. Этот простой, циничный вывод отпечатался в сознании Роберта с первой же минуты. Раз альфа не богатый, не обременённый связями, из той серой, безликой массы, что считалась расходным материалом, — шансов у него не было. Никаких. Система перемалывала таких без усилий, почти беззвучно, как хорошо смазанный механизм. На подобные дела Роберт обычно не закрывал глаза — напротив, он погружался в них с головой, как утопающий в трясине, пытаясь докопаться до сути, вытащить на свет хоть крупицу справедливости, которую здесь давно приравняли к браку на производстве. Он пытался довести всё до логического, пусть и жестокого, конца. Не всегда получалось. Особенно если вспомнить те несколько прецедентов, где ему буквально разбивали часть лица, превращая её в бесформенную массу из крови, плоти и осколков кости. Боль тогда была такой яркой и всепоглощающей, что на несколько секунд она выжигала всю накопившуюся душевную горечь, оставляя лишь животный, чистый инстинкт выживания. Но этой омеге, если так можно было думать, не кощунствуя, повезло вдвойне. Её случай получил ход. Видимо, её родители или опекуны не хотели, чтобы у их «благородной» крови, в случае чего, было потомство — хотя, конечно, правильнее сказать «выводок», пусть это слово и резало слух в рамках какой бы то ни было этики, — но не от «истинного». «Истинные». Роберт мысленно фыркнул, перебирая бумаги. Сказки для неискушённых душ и тех, кто любил упиваться дешёвыми, вульгарными романами из серии «для бедных омег». Ведь это так романтично, не правда ли? Мысль о том, что ты — та самая, единственная, которую с первого взгляда, по запаху, по зову крови, полюбит высокий, красивый и статный миллионер-альфа. И, конечно же, он, этот принц на белом коне, разумеется, перестанет гулять, пить и изменять тебе с каждой встречной юбкой — или парнем. Этот дурацкий сюжет прямо-таки пропитан запахом дешёвой типографской краски, унынием и чем-то приторно-сладким, от чего тошнило. Можно было бы, конечно, добавить ко всей этой адской смеси любовь-ненависть, погони на мотоциклах и университетскую драму, но это был бы уже настоящий перебор клише на квадратный сантиметр. И пусть большинство проникалось к этой истории мазохистской, болезненной любовью, сюжету, идущему строго по накатанной колее. Никаких отклонений. Всё чётко, предсказуемо и безопасно для убогой реальности. «Да я прям писатель-неудачник, — с горькой усмешкой подумал Роберт. — Зачем только четыре года в МВД отучился? Лучше бы на филолога пошёл, сочинял бы эти бредовые сказки для страждущих». На деле же, за глянцевой обложкой романа, никаких «истинных» не бывало. Это был красивый миф, опиум для угнетённых, сказка, чтобы омеги не сходили с ума в своих золотых клетках. Никто никому не принадлежал душой и телом с рождения. Это была лишь ещё одна форма контроля, удобная и для альф, и для системы в целом. Но, как это ни парадоксально, этот миф часто звучал как железный, неопровержимый аргумент при задержании альф, пойманных с детьми, не достигшими восемнадцати лет. Таких несовершеннолетних, по закону, этим самым законом хоть как-то защищавшим, в принципе не имели права ни продавать, ни выставлять на фото, ни даже водить на смотрины. Всё — строго с восемнадцати, с лицемерным, циничным оправданием, что именно в этом возрасте они, дескать, могли наконец-то принимать самостоятельные, взвешенные решения о своей судьбе. «Как будто им кто-то здесь вообще даёт на это право», — мысль пронеслась в голове Роберта, острая и ядовитая, как лезвие. Был в этой ситуации ещё один, сугубо практический и крайне неприятный минус: Роберту пришлось бы в очередной раз искать обходные каналы, по которым на чёрном рынке продавали сильнодействующие противозачаточные препараты. Обычно такие таблетки, особенно длительного действия, днём с огнём не сыщешь; система вела по ним тотальный, дотошный учёт, выискивая любые нестыковки. Лишь официальное назначение штатного врача, заверенное тремя печатями, могло бы помочь легально их достать — путь для него, разумеется, абсолютно закрытый. «Только бесплодных и неспособных к вынашиванию «ценного» потомства здесь в живых не жалуют, — презрительно, почти яростно фыркнул про себя Роберт, с силой вдавливая стержень ручки в бумагу, пытаясь заставить её писать после недавнего порыва слепой злости. — Мы же портим идеальную статистику рождаемости». И вот он снова должен был надевать маску. Роберту предстояло вновь имитировать бурную, кипучую деятельность и изображать крайнюю степень затруднения при «расшифровке» их внутреннего, конспиративного кода. По правде говоря, код этот и вправду был сложным для непосвящённых, для тех, кто слышал его впервые. Но для тех, кто его создавал и пользовался им ежедневно, он был не сложнее базового английского. В такие моменты наигранного, утрированного актёрства Роберт чувствовал себя настоящим душевнобольным, готовым от нервного перенапряжения сгрызть пластиковую ручку или деревянный карандаш, лишь бы выпустить пар. В конце концов, главным было то, что ему верили. Начальство ободряюще хлопало его по плечу, совало премии за мнимые переработки и сложность «оперативной комбинации». Хоть кто-то ценил этот жалкий фарс. А вот подполье откровенно, до слёз, недооценивало то, что он для них делал, те риски, на которые он шёл, участвуя в этом опасном цирке-шапито. Для них он всё ещё оставался слабым, ненадёжным и оттого крайне опасным звеном в длинной цепочке. Его боялись, побаивались его связей и положения, и при этом в глубине души ни во что не ставили, ведь в их глазах его мимикрия, его молчаливое подчинение машине системы автоматически делали его недостойным настоящего доверия. Он был полезным гибридом — ни своим, ни чужим. И лишь дети, эти странные, неиспорченные радары искренности, почему-то тянулись к нему с безоглядной, животной благодарностью. Возможно, потому что он, единственный из всех взрослых в их убогом мире, иногда приносил им сладости, дешёвые игрушки и карандаши, пахнущие древесиной и свободой. Иногда — потрёпанные книги, которые он откапывал на захламлённом пыльном чердаке своего казённого жилья. Он, конечно, спросил разрешения, можно ли ему забрать этот хлам, на что начальство лишь махнуло рукой: «Делай что хочешь, лишь бы мусора не было». «Забавно и до жути нелепо, что ко мне тянутся именно дети, — внезапно пронзила его тревожная мысль. — Может, они чувствуют и видят во мне свою? Омегу? Чуют сородича по стаду, по несчастью?» Он с силой тряхнул головой, будто отгоняя назойливую муху. «Мать твою… Нет, это уже какой-то бред, паранойя начинается». Он резко осёк себя, загнав эту опасную, сладкую гипотезу в самый тёмный, непроглядный угол сознания, подальше от будничного света, и снова, почти с насилием над собой, уткнулся в бумаги. Они были его конспиративным кодом, его щитом и одновременно тюрьмой, его двойной жизнью, в которой не было и не могло быть места ни для чего, кроме леденящего душу цинизма и отстранённого, почти механического анализа. Его взгляд, выхватывая отдельные детали из обезличенной медицинской сводки, скользнул по описанию омеги. Таз узкий, анемия, выраженная бледность кожных покровов, недостаток железа. Клинические, сухие формулировки складывались в жалкую, почти уродливую картину. «Бедолага», — беззвучно прошептало что-то внутри. Удивительно, как её вообще допустили до торгов, не забраковали на первых же этапах. Видимо, сыграли свою роль влиятельные родители и та самая, особо извращённая привлекательная внешность, что ценилась в определённых, тёмных кругах. Или уже в моду вошли такие экспонаты — хрупкие, ломкие, заведомо больные? Неужели кому-то наверху действительно могло нравиться нечто столь болезненное, неправильное, напрочь выбивающееся из строгих, выверенных шаблонов «идеальной омеги»? Наверное, вконец пресытившимся альфа-эстетам надоели эти глянцевые, послушные куклы, штампованные под копирку. В погоне за новыми ощущениями они готовы были коллекционировать уродство. Почему-то сомнений в том, что у этого конкретного «лота» уже есть персональный, нетерпеливый покупатель, у Роберта не было. Вопрос, как говорится, был лишь в окончательной цене. Было бы до чёртиков иронично, если бы всем участникам этой грязной сделки не хватило каких-то жалких двух дней до её благополучного разрешения — и тут такая подстава со стороны самой матушки-судьбы. В этом плане судьба иногда проявляла невероятное, почти карнавальное милосердие, становясь благосклонной союзницей в наказании подобных тварей. Прямо-таки оплот высшей добродетели и справедливости. Жаль, что в девяносто девяти случаях из ста она, слепая старуха, этим же тварям потакала, услужливо подкладывая на блюдечко с золотой каёмочкой очередную молоденькую омегу — с бантиком, в дорогом наряде и с пустыми, напуганными глазами. Почти как наложницы в древних гаремах, за тем исключением, что всё это — без намёка на добровольность, без тени личного желания. «А может, желание и есть?» — ехидный, ядовитый вопрос кольнул его изнутри. Роберт как-то забывал об этом спрашивать, когда очередная, только что испорченная омега, после своей первой «брачной ночи», прибегала в отделение, вся в запёкшейся крови, со следами грубых пальцев и верёвки на горле, с глазами, в которых навсегда погас свет. И в этот самый момент, на этой тонкой грани между адом и надеждой, всё либо спускалось на тормоза мощными, незримыми руками, либо — что было гораздо реже — катилось по излюбленным, прямым как стрела, рельсам Роберта. Рельсам, на которых вдруг выяснялось, что омега, чьё тело стало полем битвы за чужое удовольствие, на самом деле не достигла совершеннолетия. И тогда альфу, минуя все стадии торгов и согласований, арестовывали с настоящей, неигровой жестокостью. Если бы кто-то в эти счастливые, редкие мгновения посмотрел в глаза самому Роберту, то наверняка увидел бы там не просто служебный интерес или холодную ярость. Он увидел бы самый настоящий, неудержимый и очищающий пожар — пожар злости, торжества и ликования, пляшущий в ледяной глубине его взгляда. Раздумья и тихое кипение над бумагами прервал чужой стук. Сначала нерешительный, почти услужливый. Затем — громкий, отчётливый и наглый, без намёка на стеснение или терпение. Роберт недовольно цокнул языком, бросив в пространство короткое «Войдите», и погрузился назад в текст, надеясь, что непрошеный гость ограничится формальностью. Но дверь открылась с такой силой, будто её не потянули за ручку, а вышибли ударом плеча, снося все преграды. Только это и заставило Роберта поднять взгляд на нарушителя его спокойствия и хрупкого распорядка дня. В дверном проёме стоял высокий мужчина с иссиня-чёрными волосами, зачёсанными назад с идеальной, почти агрессивной гладкостью. Его тёмно-синий костюм был сшит так безупречно, что казался не тканью, а провалом в пространстве, чёрной дырой, поглощающей свет и надежду. От него тянуло ледяным дыханием склепа и терпкой хвоей заснеженного бора — запах, говорящий о древней силе и абсолютной безжалостности. В его изящной руке был чёрный кожаный чемоданчик, вид которого не вызывал ничего, кроме глухой тревоги. Всё в нём, от осанки до взгляда, кричало, что перед ним — существо, для которого не существовало закрытых дверей, чьё присутствие само по себе являлось приказом. Мужчина повернулся к Роберту и бегло, с оценкой стоимостью имущества, окинул его взглядом, задержавшись на тугом хвосте и пятнистых оленьих ушах. Роберт, незаметно для себя, дёрнул ухом от раздражения, бессознательный жест, будто так можно было стряхнуть с себя тяжёлую, липкую паутину этого взгляда. — Здравствуйте, лейтенант. Вы ведёте дело об изнасиловании омеги Ланы Соколовой? — его голос был ровным, бархатным, но в самой его глубине звенела стальная струна, готовая в любой миг прорезать эту обманчивую мягкость. Голос человека, который никогда не просил, а излагал условия. Знакомый тон. Тон хищника, уверенного, что мир вертится вокруг его желаний. Роберт почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Инстинкт выл сиреной «ОПАСНОСТЬ». Но Роберт давно научился душить в зародыше крики собственного шестого чувства, особенно рядом с альфами такого калибра. Он небрежно откинулся на спинку стула, приняв позу показного равнодушия. Его взгляд, искусственно спокойный и холодный, встретился с таким же ледяным взором напротив. Разница была лишь в том, что на дне глаз визитера плясали черти, то вздымаясь в немом улюлюканье, то припадая к земле в сбивчивом, хаотичном танце обещания и угрозы. — Допустим. Что вас интересовало? В любом случае я не имею права разглашать детали дела, — сказал Роберт, вкладывая в голос сталь. — Даже вам. — Он сделал небольшую паузу, давая словам осесть. — Причины, я полагаю, мы оба знаете. Уголок рта незнакомца дрогнул, изобразив нечто среднее между улыбкой и оскалом. Это было куда страшнее откровенной угрозы, ибо напоминало одобрение суфлёра, шепчущего актёру: «Да-да, именно так, продолжай свою жалкую пьесу». — Я защищал и представлял интересы омеги в суде. Мисс Соколовой, — произнес он, пропустив мимо ушей все возражения Роберта, словно они были пустым местом. Для Роберта это означало лишь одно: его статус, его должность и его слова здесь — ничто. И, как следствие, новую порцию безутешной головной боли. — Вот как. Я бы даже удивился, если бы ко мне зашли просто поболтать о погоде, — Роберт позволил себе лениво потянуться. — Знаете ли, у меня тут редко бывали гости. Все приходили строго по делу, даже не надеюсь на предложение выпить чаю. И что именно вы хотели от меня, мистер…? — Он намеренно оборвал фразу, давая понять, что визитер не удостоился представиться, и это — проявление дурного тона. — Для вас достаточно было «адвокат», — парировал мужчина, отрезая все попытки выйти на личный контакт. — А хотел я, вернее, хотели мы, — он сделал многозначительную паузу, наслаждаясь своим положением кукловода, — чтобы этот альфа-мусор сел. Надолго. Очень надолго. Роберт, играя свою роль до конца, наигранно зевнул, прикрыв рот ладонью. Он уловил, как в глазах адвоката на долю секунды мелькнула тень — крошечный, почти невидимый сбой в матрице его надменности. Роберту было отвратительно от этой комедии, от необходимости притворяться таким же циничным и продажным, как и многие вокруг, но игра того стоила. Наблюдать, как на безупречном фасаде проступали трещинки, доставляло ему извращённое, горькое удовольствие. — Понимаю. Я этим, собственно, и занимался. Собирал доказательства для передачи дела в суд, — ответил Роберт, чувствуя, как внутри закипало раздражение. «Эти люди всегда думали, что правосудие — это служба доставки, которую можно ускорить щедрыми чаевыми». — Нет, лейтенант, вы не понимали, — адвокат мягко, но с тотальностью обрывающей связи, перебил его. Он сделал шаг вперёд, и его тень, длинная и уродливая, накрыла собой стол Роберта, словно поглощая последние островки света в кабинете. — Мы хотим, чтобы дело было передано в суд. Сегодня. К концу рабочего дня. На стол с глухим, увесистым шлепком, оскверняющим тишину, упал плотный коричневый конверт. Он был толстым, тугим от наличности, и от него исходил едва уловимый запах дорогой кожи и неограниченной власти. Звук был настолько материальным, что заставил Роберта оторвать взгляд от пыльного окна и упереться в этот немой ультиматум, в это физическое воплощение его собственной цены. — Считайте это авансом. За вашу сговорчивость. В голосе адвоката не было ни угрозы, ни просьбы. Лишь констатация факта свершившейся сделки. Роберт смотрел на конверт, чувствуя, как в горле подкатывал ком. Внутри лежало не просто средство к существованию. Лежала плата за молчание его собственной плоти, за химическую маскировку, что годами медленно разъедала его изнутри, за очередную порцию яда, который он называл спасением. «За таблетки надо платить, — отчеканила в голове ледяная, отполированная до блеска мысль. — Как и за бензин, и за аренду этой клетки. Это просто счет к оплате. Совесть — роскошь, которую я списал в утиль ещё тогда, в шестнадцать». Его рука, движимая древним инстинктом выживания, почти без участия сознания, потянулась вперёд. Пальцы, холодные и чужие, сомкнулись на шершавой бумаге. Он поднял конверт, ощутив его неприличную, порочную тяжесть, и, не глядя, сунул в полуоткрытый ящик стола, а оттуда — в свою потертую кожаную сумку. Жест был отработанным, выверенным, почти механическим. Ритуал самоотречения. — Хорошо, — его собственный голос прозвучал чужим и плоским, как стук камешка по жести. — Просто дайте мне дочитать дело. Чтобы ни у кого не возникло… лишних вопросов. Адвокат кивнул, и в его глазах вспыхнуло нечто, напоминающее удовлетворение дрессировщика, чьё строптивое животное наконец-то выполнило нехитрый трюк. — Благодарю вас за понимание, лейтенант. Всегда приятно иметь дело с профессионалом, который адекватно оценивал обстоятельства. Он развернулся и вышел так же бесшумно и неумолимо, как и появился, оставив после себя лишь шлейф дорогого парфюма, висящий в воздухе как яд, и тяжёлый, удушливый осадок сговора. Роберт остался сидеть в гробовой тишине, его взгляд уставился на пустое место на столе, где только что лежала последняя частица его морального компаса. Он был продан. Окончательно и бесповоротно. И самое ужасное заключалось в том, что он не чувствовал ни стыда, ни гнева. Лишь горькое, до боли знакомое облегчение. Он купил себе ещё немного времени. Ещё один глоток отравленного воздуха в этом аду. Ещё предстояло собрать команду для того, чтобы так называемо «накрыть» подпольную сеть. В теории следовало выбирать самых сильных и решительных, на деле же идеалом выступали существа средние по всем параметрам — по силе, сообразительности, инициативе. Слишком высокий уровень тестостерона, как правило, мешал работе мозга, превращая чёткую операцию в хаотичную драку. Роберту же такая расстановка сил была только на руку. Никто ничего лишнего не заподозрил бы, не стал задавать ненужных вопросов. Месяц он побегал бы с облавами по всему городу, старательно и намеренно обходя те кварталы и подворотни, где обитали подпольщики, а потом составил бы аккуратный отчёт о том, что всё чисто. Тихо. Красиво. А главное — без лишнего шума и внимания. Главной опасностью были не коллеги, а те, кого он пытался спасти от этого рейда. Хотя подобные действия были и не в их стиле. Скорее уж, они не упустили бы возможности выесть ему мозги — разумеется, в переносном смысле — маленькой ложечкой за саму попытку вмешательства. Они бы непременно заявили, что у них всё под контролем и что помощь «мента» им не просто не нужна, но и оскорбительна. Это порой невероятно раздражало. Неужели так сложно было засунуть свою гордость подальше и молча принять протянутую руку? Тем более, если бы Роберт действительно хотел их сдать, он сделал бы это давным-давно. Ничто не мешало ему тогда, ничто не мешало и сейчас. Государство наверняка щедро заплатило бы за такую информацию, осыпало бы наградами за выслугу. Но нет. Проклятые, неистребимые остатки совести продолжали грызть его изнутри, не позволяя до конца прочувствовать вкус собственного лицемерия и откровенного сволочизма. Он застрял где-то посередине, не принадлежа полностью ни к лагерю защитников, ни к лагерю гонителей. — Кассандер, Эррар, Периш и Бреннер, — медленно, в раздумье, проговорил он сам себе, занося фамилии на чистый листок. Затем он откинулся на спинку стула и с лёгкой усмешкой провёл рукой по лицу. — Боже мой, с каких это пор наш участок превратился в собрание греческого пантеона?! Впрочем начальство должен устроить мой выбор. Роберт поднялся из-за стола, и его тело ответило на долгую неподвижность глухим, составным хрустом — будто позвонки, нанизанные на стержень усталости, в очередной раз проверяли его на прочность. Часы на стене с безразличной точностью показывали десять вечера. Смена подошла к своему логическому, выхолощенному концу, но работа — никогда. Теперь предстояло последнее дело дня: отнести папку с формальными отчетами на подпись шефу. Синяя форма была уложена на дно сумки с почти ритуальной аккуратностью, рядом с безликим конвертом, потертым кошельком и вторым телефоном. Экран гаджета на мгновение отбросил на подкладку тусклое, больное пятно света, прежде чем погаснуть, словно последний вздох. Действия дальше были отточены до автоматизма: щелчок выключателя, мертвящий синий экран монитора, два уверенных поворота ключа в замке. Ключи он бросил на стойку дремлющему дежурному, и тот вздрогнул, словно от выстрела. Плечо приятно отяжелело под весом сумки, пока он шагал по длинному, погруженному в ночной полумрак коридору к кабинету Блэка. Тревога, когда-то острая и тошная, давно перебродила в нечто иное — в фоновое чувство обреченности, в холодную тяжесть в животе. Его внутренний барометр давно и безнадежно заклинило на «шторме», и теперь он просто ждал, когда волна накроет окончательно. Страшно было только первые разы, а потом это стало рутиной, еще одним слоем грязи на сапогах. Пойти, принести, подписать. Блэк, возможно, и не был глупцом, но он будто намеренно отворачивался от того, что творилось в его отделении. Или его мозг, выбрав путь наименьшего сопротивления, наглухо блокировал все, что могло нарушить его спокойствие? Кто знал? Наверное, только эти стены, пропитанные ложью и страхом. Кабинет Блэка был непривычно тих и пуст. Воздух стоял неподвижный, пропахший дорогим табаком и старой властью. Шеф сидел за массивным столом, и единственным источником света была настольная лампа, бросавшая резкие тени на его лицо. Роберт вошел в кабинет, и его шаги глухо отдались в почти полной тишине. Блэк сидел за своим массивным столом, и единственным источником света была настольная лампа, отбрасывавшая длинные, искаженные тени. Воздух был тяжелым и неподвижным, словно выжидающим. — Документы на подпись, шеф, — голос Роберта прозвучал ровно, выверено, как отчеканенная монета. Блэк не сразу поднял на него взгляд. Он медленно, с театральной неспешностью, водрузил на переносицу квадратные очки в тонкой оправе, и стекла на мгновение вспыхнули, превратив его глаза в два слепых, отсвечивающих прямоугольника. — Оставляй, — он кивнул на свободный край стола, не глядя. Пальцы с идеально подстриженными ногтями постучали по полированному дереву. — Уже подобрал себе команду для завтрашнего цирка с облавами? Или тебе нужно ещё время на кастинг? Роберт положил папку на указанное место, ощущая, как подушечки пальцев на мгновение прилипали к прохладной поверхности. — Кассандер, Эррар, Периш и Бреннер, — отчеканил он. — Проверенная команда. Они знали процедуры и вряд ли устроили бы стрельбу по своим же ногам. На них можно было положиться. Уголок губ Блэка дрогнул в подобии улыбки. Он снял очки и принялся методично протирать их шелковым платком. — Наш отдел кадров определённо обладал своеобразным чувством юмора, подбирая нам таких… колоритных сотрудников. Иногда кажется, что я управлял не полицейским участком, а труппой странствующих артистов. Он вздохнул. — Ладно. Лишь бы на этот раз всё обошлось без новых «настенных украшений». Кадровые потери били по отчетности, а у нас и так половина вакансий пустовала. — С новичками сейчас в принципе страшно работать, — Роберт позволил себе короткую, кривую усмешку. — Мало ли что… Отправляешь их на задание, а они не возвращаются. Совсем. — Прекрасно понимал, — Блэк откинулся в кресле, и кожаная обивка скрипнула под его весом. — Кстати, мне доложили, что к тебе заходил один… яркий господин. Адвокат, если не ошибаюсь. По делу той омеги из последнего резонансного дела. Роберт почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки. Вопрос прозвучал как отвлеченное замечание, но он знал — за ним скрывался пристальный интерес. — Да, был такой, — его голос намеренно оставался нейтральным. — По делу Соколовой. Очень торопился отправить его в суд и поскорее посадить того альфу. Я подготовил все документы. Выглядит всё чисто, но… — он сделал небольшую паузу, — …на всякий случай, лучше, чтобы вы тоже глянули. Мало ли какие нюансы всплывут. — «Мало ли», — Блэк растянул слова, его взгляд, тяжелый и аналитический, впился в Роберта. — Ты у меня сегодня какой-то подозрительно инициативный, Миллер. То версии строчишь, то дела для суда собираешь быстрее курьерской доставки. Уж не намекаешь ли на внеочередную премию? Или, может, у тебя свои интересы в этом деле? В голосе капитана сквозила не угроза, а скорее усталое любопытство хищника, изучающего необычное поведение своей добычи. — С премиями у нас тут туго, капитан, вы и сами знаете, — парировал Роберт, чувствуя, как внутри всё сжималось. — А от этих визитов в дорогих костюмах у меня просто голова раскалывается. Чем быстрее мы закрывали эту папку, тем скорее они переставали бродить по нашему участку и благоухать дорогим парфюмом. — Понимаю, — Блэк сложил пальцы домиком. — Слишком пристальное внимание к одному делу — всегда тревожный звоночек. Начнёшь копать — рискуешь наткнуться на такие корни, что рубить придётся пол-леса. А у нас на санитарную вырубку, — он усмехнулся, — бюджета не закладывали. — Значит, будем действовать в рамках отведённых полномочий, — поспешно добавил Роберт, осознав, что едва не выдал себя. — Чётко по регламенту. — Чётко по регламенту, — Блэк тяжело вздохнул, и в его глазах мелькнуло нечто, похожее на насмешку, приправленную усталостью. — Именно. Что ж, свободен, Миллер. И не задерживайся в здании. Не хватало мне ещё одного происшествия в отчётах. Да и комендантский час, — он бросил взгляд на часы, — на носу. Роберт кивнул, развернулся и вышел, стараясь, чтобы его шаги были мерными и уверенными. За спиной он чувствовал тяжелый, пристальный взгляд, впивавшийся ему между лопаток. Дверь кабинета Блэка закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком, похожим на звук взведённого курка. Прохладный, почти ледяной воздух ударил в лицо, заставив Роберта рефлекторно зажмуриться. Он стоял секунду, вдыхая эту колючую свежесть, пока лёгкие не привыкли к резкому перепаду температур. Небо, густое и непроглядное, окрасило округу в тёмно-синие, почти чернильные тона, а по земле, цепляясь за неровности асфальта, легли длинные, искажённые фиолетовые тени. Горящие красным глазки светофоров на перекрёстке сменились на редкие, сбивчивые подмигивания жёлтого — сигнал, что ночь вступила в свои права, и строгий контроль ослаб. Редкие фонари, больше похожие на уставших стражников, отбрасывали на асфальт жидкие, дрожащие островки света, едва освещая дорогу, теряющуюся в чёрном зеве пустынных улиц. В окнах приземистых домов по обеим сторонам почти нигде не горел свет — лишь изредка мерцал синевой экран телевизора или тусклая настольная лампа. Возникало стойкое ощущение, что город не просто спал, а вымер, затаился, как хищник, припавший к земле и замирающий в ожидании добычи. На парковке, залитой неестественным светом одинокого фонаря, стояла лишь его машина. Серая, невзрачная, она казалась брошенным панцирем. Роберт медленно обошёл её кругом, заложив руки в карманы, затем провёл ладонью по холодному капоту, смахивая несуществующую пыль. Жест был скорее ритуальным, прощанием с последним оплотом цивилизации. Он не сел в машину. Вместо этого его шаги направились к зарослям у края асфальта. Деревья, чахлые и пыльные, скрывали за собой крутую, едва заметную тропинку. Роберт, не колеблясь, резко шагнул вниз, в тёмный провал оврага. Ноги скользили по осыпающемуся грунту, сухая трава хлестала по брюкам, цепляясь колючками. Спустившись на дно, он на мгновение остановился, чтобы отряхнуться, и мелкие камешки, скатившиеся с него, отчётливо щёлкнули в гробовой тишине. Выбравшись на противоположную сторону, он вышел на открытую, продуваемую всеми ветрами местность. Здесь пахло пылью, перегоревшим металлом и чем-то кислым — запахом забвения и распада. Из признаков жизни — лишь стая бродячих собак, копошившаяся в куче мусора вдалеке. Если их, конечно, уже не перестреляли отловщики за нарушение комендантского часа. Справа, подавляя всё вокруг, возвышался заброшенный завод. Его громада вздымалась к небу, как скелет доисторического чудовища. Ограждение из ржавого металла и проволока под напряжением, издававшая тихое, зловещее гудение, опоясывали территорию. Все проёмы были наглухо заколочены листами волнистого металла, кривыми и покрытыми граффити. У главного входа, словно ритуальные подношения забытым богам, валялись груды строительного мусора, битое стекло и пустые бутылки. Высоченные тополя по краям дороги тянулись своими оголёнными кронами к небосводу, где уже вовсю сверкала россыпь звёзд — холодных, безразличных, словно чьи-то насмешливые глаза. Ветер, слабый и порывистый, еле шевелил сухую, пожухлую траву, а под ногами Роберта мелко и предательски шуршал песок, возвещая о его продвижении вглубь этой мёртвой зоны. Каждый звук казался здесь громким и неуместным, словно кощунством. Роберт резко замер на месте, его тело напряглось струной. Где-то за спиной, в кромешной тьме между стволами тополей, послышался едва уловимый, шелестящий звук — не ветра, не зверя, а чего-то куда более крупного и разумного. Его оленье ухо дёрнулось, улавливая малейшую вибрацию воздуха. В следующее мгновение длинный, пятнистый хвост метнулся вперёд, не как украшение, а как молниеносный хватательный инструмент, с ловкостью, отточенной годами выживания. Он резко остановил в полёте короткий, кустарного вида дротик, удерживая его кончиком, словно ядовитую змею за голову. Сам хвост мелко подрагивал, то ли от резкости движения, то ли страха, который пополз по его позвоночнику. Не поворачиваясь, он медленно поднёс самодельное оружие к глазам, изучая грубый наконечник и перья. Потом, с ледяным спокойствием, развернулся в сторону сплошной черноты, туда, где мелькнуло бледное пятно лица и двойной блеск кошачьих глаз, пойманный на долю секунды в просвете между листьями. Но этого было достаточно, чтобы узнать существо и сразу определить группировку. Даже идти никуда не понадобилось и передавать, хотя зная её всё равно ему придётся идти к чёрному фармацевту и передавать записку. Ведь это цитата: «Слишком просто». — Выходи, — его голос прозвучал низко и устало, без злобы, но с тяжёлым, накопленным раздражением. — Хватит прятаться. Мне надоело, что в меня целятся из каждой подворотни. Твоё «приветствие» я уже поймал. Ветер шевельнул ветви старого тополя, и его тень на асфальте вздрогнула, породив из собственного мрака живое существо. Из-за шершавого ствола, словно сама ночь, материализовалась девушка. Она сделала лёгкий, почти бесшумный шаг вперёд, и лунный свет, пробиваясь сквозь листву, выхватил из темноты её рыжие волосы, убранные в тугую, не по-женски практичную косу. На макушке дёрнулись два острых, чутких уха, улавливая каждый звук, а за спиной плавно извивался длинный, полосатый хвост, выдавая её кошачью природу. На ней была чёрная камуфляжная куртка, сливавшаяся с темнотой, и грубые берцы. Роберт знал, что под курткой, на поясе, висел не просто складной нож, а специально заточенный клинок, пара отравленных дротиков и флакон с чем-то, пахнущим не сном, а быстрой и беззвучной химической смертью. Она остановилась в паре метров, не сводя с него пристального, оценивающего взгляда. Её запах был тщательно заглушен блокаторами, но от неё всё равно тянуло холодом старых камней и суровой, неподкупной правдой — запахом, который Роберт в этом городе ненавидел больше всего. — Наши поздравления, лейтенант. Сергеев арестован. Благодаря твоему «рвению». — Её голос был низким, ровным, без единой эмоциональной вибрации, словно скрип трения камня о камень. — Хотя и странно. Обычно такие дела тонули в бюрократии, как щенки в мешке. А это… пронеслось по инстанциям за считанные часы. Будто кто-то наверху сам этого жаждал. Жаждал показательной порки. Роберт не шевельнулся, вжимаясь спиной в шершавую, влажную кирпичную кладку. Слово «рвение» в её устах обожгло его изнутри, как глоток технического спирта. Он был всего лишь шестерёнкой, которую провернули в нужный момент, предварительно смазав деньгами. — Я пришёл сюда не для аплодисментов, — его собственный голос прозвучал чужим и сплюснутым усталостью. — Ваше следующее убежище — старые доки. Его слили. Завтра, на рассвете, будет зачистка. Может, и позже… Смотря, когда меня пошлют в качестве мальчика с похоронной весточкой. Её губы, тонкие и бледные, дрогнули, вытянувшись в подобие улыбки, лишённой всякой теплоты. — «Наше»? Уверен, что это не часть твоего нового, блестящего оперативного плана, Миллер? Того самого, ради которого Блэк поставил тебя во главе этой охоты? — Она сделала шаг вперёд, и тусклый свет с улицы выхватил из тьмы холодный огонь в её глазах. — Удобно, да? Возглавлять облаву на тех, кого только что предупредил. Сидеть на двух стульях, с приказом о зачистке в одном кармане и с нашей кровью — в другом. Прекрасный баланс. — Если бы я хотел вас сдать, я бы не стал тратить своё время и рисковать шеей, встречаясь в этой вонючей подворотне, — Роберт почувствовал, как пальцы сами сжимались в кулаки. Горечь, едкая и знакомая, подкатывала к самому горлу. — Блэк дал мне карт-бланш. И первое, что я сделаю утром — разверну свой отряд к чёртовым заводям, на другой край города. Но этот фокус сработает один раз, и то если повезёт. Потом вопросы начнут задавать уже мне. Она изучала его несколько секунд, её взгляд был тяжёл и безжалостен, как дуло дробовика. — Почему? — наконец выдохнула она, и в этом слове был не вопрос, а требование. — Что ты хотел в уплату за это молчание? Гарантии, что мы не придём за тобой, когда вся эта пирамида из лицемерия рухнет? — Я хотел, чтобы вы включили, наконец, мозги! — его голос сорвался на сдавленный, яростный шёпот, в котором плескалось столько отчаяния, что его самого передёрнуло. — Чтобы вы не лезли на рожон, как с тем проклятым Джексоном! Чтобы вы не давали им повода устраивать такие… показательные выступления! Каждый ваш «громкий» выпад — это ещё один гвоздь в мою собственную крышку гроба. Они начинали смотреть на меня слишком пристально. А когда на меня так смотрели, мне приходилось быть особенно плохим. Мне приходилось топить пять ваших мелких точек, чтобы они отстали от одной крупной. И мне, поверьте, не доставляло удовольствия выносить оттуда испуганных, оборванных детей. Из тени за её спиной резко, почти змеиным движением, дёрнулся длинный, гибкий хвост, выдавая мгновенную вспышку напряжения. — Мы не просили тебя быть нашим ангелом-хранителем, — её слова упали, как плоские, холодные камни. — Ты для нас — грязный инструмент. Полезный, но грязный. И мы не собирались менять свои правила только потому, что тебе вдруг стало не по себе в твоей уютной роли двойного агента. — Тогда готовьтесь к потерям, — Роберт резко оттолкнулся от стены, разворачиваясь уйти, и почувствовал, как земля уходила из-под ног. Этот разговор был ошибкой. Самоубийственной слабостью. — Я купил вам время. Только время. А вы решали, что для вас важнее — ваши принципы или жизни тех, кто вам доверял. И да, — он бросил это через плечо, — даже не буду спрашивать, зачем вы в этих точках держали детей. Это уже за гранью моего понимания. — Жизнь без принципов — это не жизнь. Это выживание. Как у тебя, Миллер, — бросила она ему в спину, и каждое слово било точно в цель. — И передай «чёрному фармацевту», что я пока думала над его «предложением». И что мой ответ его не обрадует. На какой-то миг, крошечный отрезок времени между одним ударом сердца и другим, в её глазах, этих бездонных колодцах льда, дрогнуло что-то чужое. Не сожаление о сказанном. Что-то более глубокое и давнее, какая-то её собственная, запрятанная на самое дно боль. То, о чём Роберт не мог ни догадываться, ни прочесть. Она растворилась в темноте так же бесшумно, как и появлялась — тень, поглощённая другой, более густой и безразличной тенью ночи. Он смотрел в пустоту, оставшуюся после неё, в течение нескольких долгих мгновений, бессмысленно вглядываясь в колеблющийся воздух, пытаясь разгадать скрытый смысл её слов, как ребёнок, пытающийся понять шёпот призрака. Вскоре холодный ветер, впивавшийся в кожу иголками, напомнил ему о бессмысленности этого занятия, и он, сгорбившись, медленно побрёл в обратном направлении, угнетённый роем сбивчивых, тягучих мыслей. Это было странно, хотя это жалкое слово и не описывало всего спектра гнетущих, неясных эмоций, копошившихся в его груди. Не то чтобы до этого ему не поступало абсурдных или откровенно бредовых просьб — его работа была на них построена. Но это было иное. Омрачённое подлинными, не наигранными эмоциями и болью. Чужой болью, которая полоснула его по внутренностям острее и глубже, чем его собственная, привычная, въевшаяся в кости. «Почему?» Странный, детский вопрос, выброшенный в безразличную пустоту переулка, на который он, вероятно, не хотел знать ответ. Однако шестое чувство, тот самый звериный инстинкт, что не раз спасал ему жизнь, настойчиво вторил: столкновение с этим знанием неизбежно. И встреча эта будет не из приятных. Скорее, она будет усыпана осколками битого стекла, ржавыми пятнами крови и увядающими ритуальными цветами — теми самыми, дешёвыми гвоздиками. Красиво, сюрреалистично, но невыносимо пахнущие смертью и страшным предзнаменованием, как неумолимо опускающееся лезвие гильотины, холод которого он уже чувствовал на своей шее. Внезапно тишину разрезал механический гул. Над его головой, бесшумно возникнув из ниоткуда, завис патрульный дрон, его сенсоры были направлены прямо на него, как бездушные глаза насекомого. — Гражданин, — раздался безжизненный, синтезированный голос. — Остановитесь. Предъявите удостоверение личности и назовите причину вашего нахождения на улице в период действия комендантского часа. «Прекрасное завершение и без того паршивого вечера. Глупая железка». Роберт с раздражением зажмурился, слепящий ярко-голубой луч сканера резал сетчатку, оставляя плавающие пятна. Он с трудом сдержал саркастический комментарий и, покопавшись во внутреннем кармане пиджака, извлёк своё удостоверение. К нему он приложил смятый листок с QR-кодом — фиктивное доказательство срочной записи к личному врачу. Высокопарное лицемерие системы: комендантский час для безопасности, но экстренные медицинские услуги доступны круглосуточно, будто у врачей не было ни личной жизни, ни потребности во сне. — Вот, полюбуйтесь, — буркнул он, поднося документы к сенсору. — Лейтенант Роберт Миллер. Экстренный визит к доктору. Успокойте свои микросхемы. Дрон на секунду замер, его оптические сенсоры мерцали, сверяя данные с центральной базой. Воздух трещал от тихого статического электричества. — Удостоверение личности подтверждено, — отчеканил механический голос. — Разрешение на передвижение код «Дельта-7» действительно в течение следующих сорока семи минут. Впредь старайтесь планировать визиты в разрешённое время, лейтенант. Хорошего вам вечера. Сенсоры погасли, и дрон, развернувшись с едва слышным жужжанием, поплыл дальше, вглубь ночи, на охоту за другими потенциальными нарушителями спокойного сна города. Роберт проводил его взглядом, полным немой ярости. — «Хорошего вам вечера», — передразнил он, язвительно скривив губы. — Да, просто замечательный вечер. И это, должно было удерживать меня от ночных прогулок? Вселять чувство безопасности? Блестяще справлялся со своей работой! Прямо эталон служебного рвения! Он с силой дёрнул дверцу своей машины, уселся на холодное сиденье и с раздражением пытался попасть ключом в замок зажигания, пальцы вдруг ставшие неуклюжими от выброса адреналина и злости. Конечно, эта дурацкая запись к врачу была ему теперь не нужна — нужный «представитель местной фауны» уже скрылся в ночи. Но по всем неписаным законам его личного нуарного кошмара, система не успокаивалась, пока визит не был официально подтверждён в базе. А для этого приходилось ехать в клинику и физически отметиться, как послушная собачка, приученная к месту. Одни сплошные действия, призванные лишь усложнить и без того запутанную жизнь, опутать её невидимыми нитями правил и отчётов. Зато «существам сверху» это давало возможность отслеживать каждый твой чих, каждое движение в пределах этой гигантской бетонной коробки с решётками на окнах и сиренами на крышах. Шаг влево, шаг вправо — расстрел через повешение. Вот и вся история. Здесь не было места для «но», «если» или «возможно». Были только голые, выжженные факты, выклейменные на табличке этого гигантского памятника под названием «Судьба», которые штамповали на ближайшем мрачном заводе, пахнущем озоном и сталью. «Никакой тебе романтики. Одна лишь грязь и цинизм под соусом из бюрократии», — сухо констатировал он про себя, заводя двигатель. Машина дёрнулась, фыркнув на прощание клубом выхлопных газов, и тронулась с места, её тёмный кузов начал медленно растворяться в тех же проглатывающих тенях, что всего несколько минут назад поглотили хрупкую фигуру девушки. Словно городской пейзаж был живым существом, беззвучно пожирающим всё, что в него попадало — людей, надежды, воспоминания. В этот раз Роберт не стал петлять по лабиринтам заброшенных промзон и узких, как щели, переулков. Он выбрал один-единственный маршрут, тот, по которому ездил чаще всего, позволяя себе в эти редкие минуты предаться опасной иллюзии расслабленности. Этот район был аномалией, тихой заводью в бурлящем потоке городского хаоса. Стычки здесь происходили редко, поэтому патрульные машины появлялись нечасто, а монотонное жужжание дронов-наблюдателей почти не нарушало тишину. Сюда же, по негласному договору, почти не заглядывали отловщики — или делали это крайне редко, прочесывая свои более «урожайные» маршруты. Это был своего рода островок шаткого, обманчивого спокойствия посреди огромного, зловонного болота. Серый автомобиль плавно катился по почти пустынному шоссе, его фары выхватывали из мрака мигающие желтым светофоры, будто маяки в никому не нужном море. Роберт знал, что через час, с наступлением комендантского часа, уличные фонари погаснут окончательно, и тогда его единственными спутниками останутся бледный, холодный свет луны, далекие и чужие огни в редких окнах, да призрачное сияние собственных фар, бьющее в асфальт коротким лучом-проводником. И в эти странные мгновения, в этом капсульном одиночестве движущегося металла, его накрывало ощущение, похожее на спокойствие. Не настоящее, не теплое и живое, а скорее — анестезиологическое. Как будто он наконец умер, и теперь его душа, отрешённая от всего, просто пыталась доехать до каких-то незримых врат. Врат рая? Вряд ли. Скорее — ада. Хотя, с другой стороны, он и так уже давно в аду. Только без театральной лавы, бурлящих котлов и чёрных, обугленных скал. Никакой лирики, никакого возвышенного страдания. Лишь серая, будничная, заурядная безысходность, похожая на плохую, затянутую постановку Шекспира, из которой начисто вырезали всё — и любовь, и страсть, и трагический надрыв, оставив лишь одну бесконечную, монотонную сцену ожидания. Роберт замер у подножия высотного здания, которое вздымалось к блеклому небу подобно надгробному монолиту. Это была не просто больница — «Б-клиника» являлась собой холодный симбиоз отполированного до зеркального блеска мрамора, бетонных панелей цвета ядовито-голубой ледяной глыбы и бездушных светодиодных лент, что пульсировали мертвенным сиянием, словно вены на теле гигантского механического зверя. У его подножия, в нелепых деревянных кадках, усыпанных ослепительно-белым, словно костяной крошкой, гравием, росли аккуратно подстриженные туи. Сверхъестественно ровные, они напоминали Роберту стражей, застывших в немом предупреждении. Сама вывеска «Б-клиника», выполненная из матового стекла, светилась изнутри холодным молочным светом, отбрасывая на плитку причудливые, изломанные тени, которые извивались, как тени в камере пыток. Чёрные, глянцевые автоматические двери бесшумно разъехались в стороны, обнажая зев из яркого света и стерильного воздуха. Это была пасть. Пасть огромного, безразличного монстра, готовая поглотить его без остатка. И Роберт, к собственному удивлению, подумал, что он и не против. Быть поглощенным, перемолотым в небытие, исчезнуть — это звучало почти как благодать. Шагнув внутрь, он оказался в длинном, слабо освещенном коридоре. Свет исходил от тех же светодиодных лент, спрятанных в нишах под потолком, и лился призрачным, безжизненным потоком. Под ногами расстилалась безупречно чистая, белая плитка, отполированная до состояния черного зеркала. Роберт посмотрел вниз и увидел свое отражение — перевернутое, искаженное. Там, в холодной глубине, стоял не он, а некий образцовый альфа. Плечи расправлены, взгляд пустой и жестокий, в уголках губ застыла гримаса превосходства. Садист в идеально отглаженной форме. Он с ненавистью смотрел на этого двойника, чувствуя, как тот насмехался над ним из-под земли. Стены были выкрашены в гнетущий, больничный белизны, от которой через несколько минут начинало рябить в глазах. Вдоль них, словно солдаты на параде, выстроились ровные ряды светло-голубых диванчиков. Их обивка была бесшовной, искусственной, на ощупь напоминающей кожу рептилии. Рядом с каждым стояли стерильные столики из хромированного металла, на которых лежали аккуратные стопки глянцевых журналов и бумажных каталогов с перечнем медицинских — и не только — услуг. Весь этот интерьер дышал таким тотальным, выверенным до миллиметра контролем, что у Роберта перехватило дыхание. За стойкой ресепшена, собранной из светлой осины и подсвеченной изнутри тем же фосфоресцирующим светом, сидела девушка в белоснежном, хрустящем халате. Ее улыбка была широка, идеальна и абсолютно безжизненна. Казалось, ее вырезали скальпелем и зафиксировали на лице. На груди у нее висел серебряный бейдж, отбрасывающий холодные блики: «А.И. Петрова». — Здравствуйте, вы к кому? — её голос, нарочито звонкий и слащавый, разбил давящую тишину вдребезги, словно уронив хрустальный стакан в гробовую мглу. Роберт почувствовал, как внутри всё сжималось в тугой, знакомый комок. Он сделал шаг вперёд, его собственные шаги казались ему оглушительно громкими. — Роберт Миллер, на десять сорок пять, к массажисту Волкову Е.В., — выдавил он, осознавая всю абсурдность ситуации. Он произносил эти слова, понимая, что просто так развернуться и уйти теперь не получится. А ведь так хотелось. Было до тошноты печально, что эта дверь уже поглотила его. Девушка, не меняя застывшей маски радушия, повернулась к компьютеру. Её пальцы, быстрые и точные, как у робота-сборщика, застучали по клавиатуре, после чего послышалось короткое, финальное щёлканье мышки — звук приговора. — Да, всё верно. Вешайте свои вещи в индивидуальную ячейку и проходите к тринадцатому кабинету. Он прямо в конце коридора, — её голос звучал как записанное объявление. Роберт кивнул на автомате, его разум уже был где-то далеко. Он подошел к стенду с деревянными ящиками-камерами хранения, повесил свою потрёпанную кожаную куртку в одну из них и с глухим щелчком запер её на ключ. «Как будто кому-то есть дело до этого хлама», — с горькой усмешкой подумал он. Скомканные квитанции, старая зажигалка, пара мятных конфет в потрепанной обертке и смятая пачка сигарет — вот и все сокровища, что он прятал от этого мира. Сигареты… Он редко прикасался к ним — от силы пару раз в месяц, и только в те особенно беспросветные дни, когда мысли о смерти начинали звучать в голове не просто как мрачный фон, а как навязчивый, зовущий хор. Когда даже ледяная ванна переставала помогать. Это не было устойчивым выражением. Для Роберта «ледяная ванна» означала ровно то, что означало: небольшой объем ледяной воды, в которую он добавлял купленный в супермаркете лёд, пока его конечности не начинали неметь, а тело не сковывала неконтролируемая дрожь. Физическая боль, острая и всепоглощающая, была единственным надежным способом заглушить боль душевную. Она сводила на нет любые мысли, превращая сознание в чистый, белый шум. Он прекрасно понимал, что с каждым разом рисковал заработать обморожение, повредить сосуды, нанести себе непоправимый вред. Но какая, в сущности, была разница? Заботиться о сохранности сосуда должен тот, кому дорого его содержимое. Тот, кто хочет жить. А Роберт всего лишь продолжал свое существование — скорее из упрямства, по инерции, и оттого, что не находил в себе сил сделать тот самый, последний, решительный шаг в пустоту. — Заходи, чего встал, как на параде, — прозвучал из-за двери хриплый, нарочито грубый бас, который Роберт узнал бы из тысячи. Он толкнул дверь и вошел внутрь, инстинктивно притворив ее за собой. Кабинет был выдержан в той же душащей, стерильной эстетике, что и все остальное пространство клиники: белые стены, холодный свет, выедающий глаза, и пол, от которого веяло ледяным сквозняком даже через подошвы ботинок. Посередине, как жертвенный алтарь, стояла серая, безликая массажная кушетка, застеленная безжалостно-белой хлопчатобумажной тканью, насквозь пропахшей хлоркой. По бокам, за стеклом стерильных шкафов, выстраивались в безупречные ряды пузырьки с маслами, свечи в герметичных упаковках, банки для вакуумного массажа и иглы для акупунктуры — целый арсенал для пыток под видом исцеления. В углу, на столе, гудел системный блок, а из колонок, вопреки всей этой атмосфере мнимого покоя, неслась оглушающая, разорванная гитарным рифом музыка в стиле металл. И в этом была своя, уродливая честность. Эта музыка не врала. Она не притворялась успокаивающей, она была таким же криком ярости и боли, как и всё, что бушевало у него внутри. Возле раковины, спиной к нему, стоял Волков. Его могучая, знакомо-широкая спина была облачена в нелепо-тесный светло-голубой халат. Из-под полы виднелась чёрная водолазка и штаны камуфляжного цвета «голубая полночь» — немой намёк на их общее, не оставляющее прошлое. Он мыл руки, и Роберт видел в зеркале над раковиной его отражение. Некогда густые каштановые волосы теперь обильно прорезала седина у висков, сливающаяся с такой же седой щетиной. Но главное — глаза. Серые, как дождевая туча, глаза, в которых отражалась не просто усталость, а та усталость, что проедала душу насквозь и которую безнадёжно пытаться смыть с помощью обычного мыла. — Ну что, Миллер? — Волков вытер руки бумажным полотенцем, которое с треском разорвалось в его мощных ладонях. Он обернулся, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по Роберту с головы до ног. — По делу приперся, или просто решил порадовать старика своим цветущим видом? С тебя, кстати, пахло перегаром и экзистенциальным кризисом. Идиот. Роберт сдержал улыбку. Таков был их ритуал приветствия. — По делу, — кивнул он, доставая из внутреннего кармана куртки плоскую, ничем не примечательную упаковку. — Хотя основную цель я уже нашёл. Но на всякий случай передай. Он протянул Волкову упаковку таблеток Лидокаина. Тот взял её, не глядя, привычными движениями извлек блистеры, а из-под них — маленький, сложенный вчетверо листок бумаги. Развернул и быстро пробежался по тексту, его бородатое лицо не выразило ничего, кроме легкой насмешки. — Стихи, — фыркнул Волков, сверкая глазами. — Оказывается, в тебе скрывался второй Есенин. Прямо талант нераскрытый. Правда, рифма хромала на обе ноги, а ритмики — никакой. Читать больно. — Я не просил твоего литературного рецензирования, — скривился Роберт, чувствуя, как нарастало знакомое раздражение, смешанное с облегчением. Эта грубость была его единственной отдушиной. — А я раз спрашивал? — парировал Волков, засовывая листок в карман штанов, под халатом. — Сам суёшь мне свои любовные записки, будь готов к конструктивной критике. И хватит болтаться тут, как призрак. Время, знаешь ли, деньги, а у меня их не так много. Верх — долой, на кушетку — лицом вниз. И не ной. После сеанса возможны синяки, кровоподтёки и внезапные проблески здравомыслия. — Это я ещё после наших первых «тренировок» в отряде понял, — усмехнулся Роберт, снимая куртку и толстовку. — Твои методы «лечения» мало чем отличались от допроса с пристрастием. — Зато действенные, — без тени улыбки ответил Волков, потирая ладони. — А теперь замолкни и расслабься. Хотя бы попытайся. Сейчас я буду разминать зажимы на твоей спине, а ты постарайся не кричать, как омега в первую течку. Договорились? — Ещё поиронизируй надо мной. Мало мне головной боли от работы, ещё и ты капал мне на нервы, — раздражённо сказал Роберт, не понимая, почему это его вообще задело, ведь эти перепалки давно стали чем-то обыденным, привычным, как шрам на губе, который изредка напоминал о себе зудом. Роберт лёг на кожаную кушетку лицом вниз, уткнувшись носом в прохладную, пропахшую спиртом и чужим потом щель в подголовнике. Его тело, скованное в единый бронежилет из зажатых мускулов и стального напряжения, ожидало первого удара. Если это нападение можно было назвать ударами. Вряд ли. Настоящие удары не ждали — от них вздрагивали и падали. А он ждал. Где-то в глубине, на дне своего существа, он ждал этого так же, как ждал того дня, когда Волков за дело воткнёт ему в спину нож. Это было бы честно, логично и совершенно естественно, как смена времён года. Так и здесь, на этой кушетке, — его ожидания постоянно ломали, вправляли и ставили на место вместе с костями и мышцами, на которых цвели синие, с фиолетовыми прожилками васильки синяков. Мазохизм ли это? Возможно. Но с другой стороны, это всего лишь ещё один повод забыть и забыться в боли, сменив одну агонию на другую, более острую и чистую. Каждый забывался по-своему: кто в вине, кто в работе, кто в наркотиках. Так почему его должны были осуждать за этот выбор? Сейчас он не пил, не курил и не лежал в ледяной ванной до посинения. Нет, Роберт «оздоравливался», получая свою законную долю страданий, а Волков утолял свою глубинную, невысказанную потребность в контролируемом садизме. Своеобразное партнёрство или паразитизм? Какая, в сущности, разница? «Действительно, какая разница?» — прорезалось в его сознании, как росток, пробивающий асфальт. Вопрос был острым и бесполезным, как обломок стекла. Прикосновение ладоней Волкова было вначале обманчиво плавным — просто тепло разогретого масла, пахнущего дешёвой мятой и чем-то металлическим, будто он только что держал в руках оружие. Его длинный, гибкий хвост с тёмной, почти чёрной кисточкой на конце бессильно упал вдоль ноги, свисая с края кушетки — нервный, неподконтрольный придаток, выдававший его собственное напряжение. Но долго эта иллюзия заботы не продлилась. Роберт пришёл сюда не за утешением. Таким извращённым способом он, наверное, пытался очистить свою совесть и душу от того ежедневного греха, который совершал под улюлюканье толпы, бессмысленные разговоры и обмен колкостями. Всё что угодно, лишь бы забить голову, заткнуть эту звенящую тишину внутри. И было страшно осознавать, что без этого насильственного шума уже невозможно уснуть. Глупо, не так ли? Пальцы Волкова, короткие, толстые и невероятно сильные, впились в трапециевидные мышцы, что тяжёлым панцирем лежали на его плечах. Это не было поглаживание. Это была разведка местности перед штурмом. Они двигались медленно, с чудовищным, выверенным давлением, встречая на своём пути узлы и зажимы, и каждый из них отзывался в теле Роберта вспышкой острой, белой, слепящей боли. Она впивалась в мышцы, как раскалённые иглы, заставляя его непроизвольно зажмуриться, будто мутная темнота под веками могла ему хоть как-то помочь. Глупые, детские надежды. — Дыши, — раздался сверху спокойный, ровный голос, не терпящий возражений. — Ты не на допросе. Хотя, если подумать по ощущениям — почти одно и то же. Роберт попытался вздохнуть полной грудью, но воздух застрял где-то в горле, спазмированном от многолетнего сжатия. В этот момент пальцы Волкова нашли точку у самого основания черепа — маленький, твёрдый, как дробь, шарик застарелой боли. И вдавили его внутрь, с усилием, не оставляющим места для сопротивления. Никакое отклонение вправо или влево не спасло бы от этого ощущения. Эта боль существовала обособленно от всего тела, она пульсировала и нарастала, пока Волков водил пальцем по кругу, пытаясь заставить спазм отпустить мышцы. Помогало это слабо; боль лишь меняла свой тембр, напоминая о своём безраздельном владычестве. Мир сузился до этого одного пятна боли. Она растекалась раскалённым свинцом по позвоночнику, в виски, за глаза. В ушах зазвенело, а в мозгу, словно на испорченной киноплёнке, замелькали обрывки — бесконечные ночные смены, тупой синий взгляд монитора, привычный вес прижатой к боку кобуры, едкий запах чужих страхов и пота. Боль была ключом, отпирающим кладовую с самыми ядовитыми воспоминаниями, которые тут же начинали разъедать его изнутри, ту самую защиту, что он так долго и скрупулёзно выстраивал в своём сознании. И от этого осознания стена рушилась ещё быстрее, превращая кирпичи и арматуру в пыль с металлической крошкой. — Вот он, твой болевой порог, — безразлично констатировал Волков, безжалостно проходясь костяшками пальцев вдоль остистых отростков его позвоночника. Хруст стоял приглушённый, глубокий, будто лопались не пузырьки воздуха, а ломались крошечные, проржавевшие пружины внутри него. — Держишь всё в себе, пока не треснешь по швам. Гениальная тактика. Особенно для затяжного самоубийства. Если в двух словах — тебе не привыкать. Роберт ничего не ответил. А какой был смысл? Этот ритуал повторялся изо дня в день. Его отчитывали, он слушал, мысленно обещал «завтрашнему себе» всё исправить, а потом всё возвращалось на круги своя. Зачем ломать то, что хоть как-то работало? Точнее, доламывать. Роберт не чувствовал себя живым существом, даже вещью не чувствовал. Он был пустым сосудом, вечно жаждущим быть заполненным хоть чем-то — похотью, страхом, злом, болью. Не важно. Главное — чувствовать, что ты всё ещё цел, что ты существуешь. Но, похоже, у судьбы на его счет были каждый раз всё более изощрённые и ужасные планы. — А ведь если рассматривать кого-то в плане потомства, то ты — идеальный кандидат, — проговорил Роберт, уходя в себя, в который раз пытаясь понять кривую, шизофреническую логику системы, выстраивающуюся в его сознании в виде безумного графика. Мышцы его ног дрогнули, отвечая на боль волной слабости — странное, почти извращённое удовольствие от осознания, что тело до сих пор живо и отзывалось на что-то, кроме адреналина и ярости. Интересно, когда же его изношенное тело наконец поймёт тщетность своих усилий? Что эти полумёртвые репродуктивные органы, годами травимые химией, напрасно пытались производить феромоны, на которые уже никто и никогда не клюнет? Наверное, никогда. Инстинкт размножения — последнее, что умирало. Даже в таком, как он. Почему он вообще думал об этом? Наверное, потому что мозг, как загнанный зверь, пытался найти хоть какой-то изъян в уравнении системы, а затем преподносил ему этот абсурдный, альтернативный выход. Добровольно стать питомцем своего врача и единственного друга? Или выстрелить в голову из служебного пистолета, наглотаться таблеток, вскрыть вены, повеситься? Что из этого списка менее болезненно? «Что менее болезненно? На что Судьба даст поблажку?» Волков фыркнул, и в этом коротком, резком звуке было столько презрения ко всему мирозданию, что его хватило бы на десяток обычных циников. — Что, неужто, дрогнула твоя омежья душа и поверила в сказку про счастливую семью и зайчиков с зелёной лужайкой? — его пальцы с болезненной точностью нашли очередной каменный зажим под лопаткой, заставив Роберта непроизвольно выгнуться дугой. — Нет, — голос Роберта прозвучал отрешённо и сухо, будто его горло натёрли наждачной бумагой. Он уставился в белую стену, на единственную трещину у самого плинтуса. Она была похожа на молнию, разрезавшую бетон, — маленькая, но несущая в себе угрозу всему зданию. — Просто решил рассмотреть тебя со стороны выгоды и системной целесообразности. Руки Волкова, сильные и точные, как хирургические инструменты палача, продолжили свою работу, разминая напряжённые мышцы плеч и рук с методичностью мясника, разделывающего тушу. — Система, — выдохнул он с оттенком глубокой, врождённой гадливости, — хотела дешёвого, здорового и послушного поголовья. Я же — дорогой, циничный и морально неустойчивый элемент. И как бы мерзко это ни было признавать, я для неё куда интереснее. Но мне, — он с силой вдавил локоть в межлопаточную область, — неинтересно содержать у себя игрушку, которая изнашивается и теряет презентабельный вид после первых же родов. Это всё равно что купить дорогое оружие, зная, что через неделю оно даст осечку в самый неподходящий момент. Он снова надавил на основание черепа Роберта, заставляя того склонить голову, подчиняясь давлению. — Мы с тобой, Миллер, — брак. Утиль. Отходы производства. Наше единственное возможное потомство — это те трупы, что мы после себя оставляем. И то, если повезёт. А ты… ты предпочитал вообще ничего не оставлять и вечно пребывать в своём личном, чёрно-белом нуаре. И знаешь что? Со стороны это выглядело до жути жалко. В его словах не было ни капли сожаления или сочувствия. Только констатация факта. Холодная, как сталь скальпеля, которым он мысленно резал Роберта заживо. И Роберт ловил себя на мысли, что ему бы снова хотелось ощутить эту воображаемую резь по рёбрам, плавно спускающуюся к животу. Туда, где под плотью пока что, вопреки всему, ещё работали органы. «Интересно, какой из них откажет первым?» — А что было бы, если бы там, на полигоне, ты со мной переспал? — своим холодным, стальным голосом, глядя в пустоту, спросил Роберт. — Мне противно даже от мысли родить урода, который вечно кричит и нуждается во мне. Но всё же у тебя был шанс. До сих пор задаю себе вопрос — почему ты меня тогда отпустил? Я бы на твоём месте… Я бы бросил на растерзание кому-то другому, чтобы посмотреть, как это существо корчится от боли и зависит от тебя во всём. Волков замолчал. Его пальцы замерли, вдавленные в напряжённые мышцы лопаток Роберта. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым, как сироп; его нарушал лишь монотонный гул вентиляции. — Если бы на том полигоне я тебя тронул, — его голос прозвучал низко и безжизненно, будто он зачитывал заключение патологоанатома, — ты бы сломал мне шею. Или я бы сломал тебе грудную клетку. И нас обоих пристрелили бы как буйных животных за «гормональную несовместимость, повлёкшую срыв боевой операции». Мы бы сгнили в безымянной могиле, а наши личные дела исправили бы так, словно нас никогда и не было. Его руки снова пришли в движение, но теперь в них была какая-то новая, почти яростная сила. Кожа под его пальцами краснела. — Ты бы не родил урода, Роберт. Ты бы умер от потери крови или сепсиса в грязном окопе. А я бы стал чьей-то подстилкой на пару недель, чтобы замять историю. Не романтизируй то, чего не было. Не было там никакого шанса. Была только грязь, боль и приказ — выжить любой ценой. Он сменил захват, перейдя к предплечьям, зажатым от постоянного ношения оружия, и его тон смягчился на полтона. — Странные, однако, у тебя мысли лезли в голову. Рассуждал порой, как заправский альфа-самец. Бросить одного, чтобы выжить самому — логично и рационально. В этом я тебя понимал. Но не разделял. Потому что там, на полигоне, ты был для меня боевым товарищем. А бросить своего — значило преступить наш армейский кодекс. Такое поведение — не для меня. Он закончил резким, точным движением, вправив шейный позвонок на место с тихим, но отчётливым щелчком, прозвучавшим как выстрел в тишине. — Всё. Сеанс окончен. Подъём. Ты здоров, насколько это вообще возможно для такого, как ты, — жестокого эксперимента над живым существом. И хватит бубнить в кушетку. Это недостойно тебя. Вставай. — «Мать» передавала тебе привет, — сказал Роберт, с усилием приподнимаясь и натягивая чёрную толстовку. — Ещё сказала, что её окончательное решение тебе не понравится. Он не стал спрашивать, что именно она имела в виду. Ещё один секрет в его голове — ещё один шаг в сторону готовой могилы. Он и так не спал ночами от тяжести тех знаний, что уже носил в себе. Снотворное переставало действовать. Оставалось либо покупать что-то посильнее, либо вернуться к проверенной бутылке. Последний вариант, горек и циничен, почему-то импонировал ему всё больше. — Когда-нибудь увидимся снова, — бросил он уже в дверь. Не «до свидания», не «пока», не «прощай». Роберт никогда не был уверен, что у него есть «завтра», а потому любое прощание могло стать последним. Эти слова были не обещанием, а призрачной надеждой, заброшенной в холодное, равнодушное будущее.