Выхода нет

Привычный цикл страданий замкнулся, чтобы тут же начаться заново. Противно щёлкали шестерёнки в недрах сознания, отдаваясь в висках тупой болью и непрекращающимся звоном. Вчера он выпил совсем немного — рюмку, две, может, полбутылки. Роберт даже не помнил зачем: просто хотелось уснуть, провалиться в черноту без сновидений. На часах было два ночи, а глаза не закрывались. Перед ними всё ещё стояли трупы. Десятки трупов, застывших в немом укоре. Он вымыл руки четыре раза — и утром, и вечером, — но так и не смог отделаться от липкого чувства, будто под ногтями застряла запёкшаяся кровь с ошмётками плоти. Кровь в венах, казалось, пузырилась, превращалась в раскалённые иглы, протыкала капилляры, и те расплывались по бледной коже желтоватыми синяками. Роберт с усилием убрал руки из-под ледяной струи. Капли стекали по пальцам, вспыхивали в солнечном свете и разбивались о кафель. Никакой крови. Только розоватые разводы. С опозданием он понял, что порезался, когда резал хлеб или колбасу. Мозг услужливо стёр воспоминание об этом утре, оставив лишь звенящую пустоту. Во рту стоял привкус тошноты, в голове набухал тяжёлый ком ваты, мысли текли медленно — будто звук безнадёжно опережал картинку. Роберт закрыл глаза, потом открыл. Попытался сосредоточиться на саднящей ране. Это, кажется, помогло. Мысли потекли ровнее, почти вернулись в привычный, пусть и рваный, ритм. Он находился здесь, на кухне. Сделал себе бутерброд с колбасой и салатом, рядом стояла чашка остывшего кофе. Телевизор привычно вещал о новом методе коррекции: на экране сменяли друг друга бездушные графики и ведущий в стерильно-белом халате. Он улыбался, а на груди у него блестела символика Синтеркорпа — как метка. Или, скорее, как клеймо, какое обычно ставят крупному рогатому скоту, чтобы не затерялось в стаде. В принципе, Роберт в теории относил себя к этому скоту. Но он поспешил прогнать опасную мысль прочь. Сейчас главное заключалось не в этом. На его плечах тяжким грузом висела ответственность за девочку, а также за поиски Бреннера. Если тот был достаточно умён, то давно сбежал за пределы государства. Если нет — Роберт будет стоять над ним в серой бетонной коробке с решётками, сжимая в руках дубинку и молоток. Хотел Бреннер признаваться или нет, не имело значения. От страха перед болью или уже от самой боли — он признался бы в чём угодно. А дальше — трибунал и чёрный пластиковый мешок. От этой мысли из груди вырвался невольный смешок. Хвост удовлетворённо дёрнулся, уши тоже дрогнули, улавливая несуществующие звуки. Кофе уже не казался таким горьким, а тошнота отступила, спряталась до поры. Ведущие на телевизионном экране больше не раздражали. Роберт даже прибавил громкость, слушая, как омег бьют током определённой мощности под аккомпанемент классической музыки. На экране показали омегу, сидящую в ванне с водой. На шее — ошейник, взгляд затравленный, но на искусанных в кровь губах застыла улыбка. Не улыбаться было нельзя. Она рассказывала про чувство глубочайшего удовлетворения, про то, как всё вставало на свои места, как она наконец прозрела. «Бред», — пронеслось в голове между третьим и четвёртым глотком кофе. Но Роберт не стал переключать канал и не отвернулся. Он продолжал смотреть, пока диктор размеренно и спокойно, словно о погоде, рассказывал про методичные пытки. Ему вдруг стало интересно, было ли когда-нибудь по-другому? Например, рассказывал ли диктор по телевизору о построенной больнице для пенсионеров или о пышных городских садах? Таких новостей Роберт не помнил. Только больницы, только санатории и иногда документальные фильмы про аборты. Пару лет назад за выступления в поддержку абортов уничтожили все церкви. Удивительно, что раньше, как писали в старых книгах, церкви были против абортов. Но в новых реалиях оставлять ребёнка было страшно. Впрочем, кого это волновало? Раньше — церковников, сейчас — никого. И если омега умирала на одном из подпольных абортов — что ж, это называли естественным отбором. Роберт когда-то сам присутствовал на таком аборте. Выглядело это жутко. Они не могли доехать до больницы — скорая ехала слишком медленно, захлёбываясь в городских пробках. Роберт вёз девушку сам, его машина неслась по трассе со скоростью почти двести километров в час. Тогда он работал отловщиком — после того, как утилизировал трупы. На заднем сиденье, на грязном полу, лежала омега и корчилась от боли, кусала губы до крови, теряла сознание, а потом вновь выстанывала просьбы о помощи, царапая ногтями внутреннюю обшивку двери. Остановиться пришлось, когда она что-то прохрипела про воды. Роберт затормозил, выскочил из машины и замер, глядя на свои руки. Они были в крови. Девушка тяжело дышала и беззвучно плакала. Роберт понимал, от кого этот ребёнок, поэтому, когда младенец появился на свет, задал лишь один вопрос: — Ты его хочешь? Девушка с трудом сфокусировала на нём взгляд и отрицательно покачала головой. Её изнасиловали. Этот ребёнок был не от её истинного альфы, а значит, являлся несмываемым позором. Роберт кивнул и попросил её закрыть уши и глаза. Он свернул младенцу шею — тот сразу перестал кричать. Девушка смотрела на него с ужасом и благодарностью, смешавшимися в единый, липкий коктейль. Он лишь ответил: — Нечего рожать от недостойных. Ты должна родить от истинного альфы. А затем привёл её в порядок, упаковал маленькое тельце в мешок и поехал дальше, в ночь. «Хватит думать о прошлом. У тебя скоро в семье появится ещё один лишний рот, а ты даже список вещей не составил!» — раздражённо подумал Роберт и попытался сосредоточиться на Лине. Что вообще было нужно детям? Одежда, игрушки, нормальная еда. Возможно, образование. Питание, скорее всего, должно было быть сбалансированным и, желательно, постоянным. Нельзя кормить ребёнка, как самого себя — один-два раза в сутки пакетами быстрого приготовления или увядшим салатом. Одежду, правда, наверное, стоило покупать уже после того, как она появится в доме. Подбирать на глаз было плохой идеей. А что насчёт игрушек? Наверное, стоило бы поинтересоваться у коллег с детьми, что и как покупать, игнорируя советы сразу же приучать к «будущему смыслу жизни». Такие игрушки Роберт покупать не собирался. Сам он пробовал подобное на себе — и выглядело это жалко. Словно он насиловал сам себя, пытаясь вызвать то, чего давно не было. Волков потом высказал ему много нелестного об этих экспериментах с собственным телом. Но что он мог поделать? Ему тогда было двадцать семь. Напряжение никогда не отпускало, нервы представляли собой натянутый до звона канат. Многие говорили, что секс расслабляет, помогает получить так нужный ему гормон радости. Роберт попробовал — и не почувствовал ничего. На что он надеялся, он и сам не знал. Роберт выключил телевизор ровно тогда, когда новости о новых исправительных заведениях сменились списками запрещённой одежды. Дальше пошли привычные процедуры, которые он повторял сотни раз. Разве что поверх идеально отглаженной формы он набросил чёрное пальто и обмотал шею шарфом. Поездка в этот раз заняла в разы меньше времени. Никаких отловщиков, никаких вызовов и срочных совещаний. Типичный рабочий день — с постоянным тревожным предчувствием и ожиданием нехорошего, что висело в воздухе, словно запах гари. Роберт поправил зеркало заднего вида и бросил взгляд на уже вычищенные улицы. Беспорядки устранили быстро: протестующих разогнали, кровь смыли, мусор убрали. Существа уже проснулись и деловито спешили по своим делам. Отловщиков даже не было видно — будто после того раза они затаились, чтобы резко выскочить снова. Роберт плавно свернул в сторону участка, вышел из машины, отметился на посту и замер на месте. В коридоре выстроилась длинная очередь из всех работников к лаборантской. Кто-то сидел на скамейках, кто-то стоял, прислонившись к стене, кто-то нервничал, перебирая пальцами, кто-то раздражённо переговаривался, а кто-то сохранял ледяное спокойствие статуи. В воздухе стоял запах дешёвого дезодоранта, едкого пота и чего-то кислого — того самого страха, который невозможно было заглушить никаким парфюмом. Из лаборантской доносился приглушённый звон пробирок, и этот звук смешивался с нудным гудением ламп под потолком. Мысль о том, что пришла внеплановая проверка, вспыхнула в мозгу, как сигнальная ракета. Но, с другой стороны, о таких проверках его всегда предупреждал Волков, всегда выдавал чистые справки. Неужели Волкова взяли? Но если так, почему он, Роберт, до сих пор стоял в участке и смотрел на всё это? Ему вдруг захотелось кричать — так же истошно, как человек на картине Мунка, — но лицо оставалось застывшей маской безразличия. Он ещё надеялся, что ошибался, что всё обойдётся, что всё будет хорошо. Пусть «хорошо» никогда и не было, но сейчас всё, что было до этого, вдруг приобрело более яркие, почти ностальгические краски. Он подошёл к Перишу и Эррару. Те стояли напротив друг друга и тихо переговаривались о чём-то своём, далёком от этого бедлама. — Что происходит? — спросил Роберт, машинально вытягиваясь по стойке смирно. — Забор крови, лейтенант, — ответил Эррар, не поворачивая головы. — И как всегда без предупреждения, — раздражённо буркнул Периш, засовывая руки глубоко в карманы. — А когда было по-другому? — Эррар пожал плечами. — Мне кажется, я могу уже стать почётным донором. Столько крови сдал, что невозможно сосчитать. В углу, возле запасного выхода, стояли отловщики в тёмной одежде, небрежно держа наготове петли и электрошокеры. Они улыбались, обнажая желтоватые клыки. Их лица были покрыты шрамами — работа у них была опасная. На руках — чёрные перчатки, на теле — чёрная военная форма, на ногах — высокие ботинки на тугой шнуровке. От них веяло холодом, запёкшейся кровью и предвкушением. Кто-то из них лениво перекидывал дубинку из руки в руку, и глухой, влажный стук резины о ладонь отдавался эхом в тишине коридора. Роберт давно усвоил непреложную истину: большинство работающих отловщиками были садистами. Им доставляло острое удовольствие избивать жертв, смотреть в их испуганные глаза и чувствовать абсолютную власть, отбирать чужую свободу, резким движением заставляя сорваться лезвие гильотины. Стоило им только раз взять тебя за руки и повести, как твоя репутация мгновенно превращалась в бессмысленный набор букв и пустых протоколов. Роберт перевёл взгляд на дверь лаборантской. Оттуда тянуло спиртом и резкой дезинфекцией — тем самым запахом, который въедался в память на всю оставшуюся жизнь. Кто-то в очереди нервно постукивал ногой по кафельной плитке — звук отдавался в висках в такт ускоряющемуся пульсу. Периш что-то буркнул про «цыганскую почту», но Роберт не слушал. Он смотрел на свои руки. Чистые. Пока что. — Когда уже будет порядок? — раздражённо спросил Роберт, садясь на освободившееся место на холодной скамейке. Скамейка жалобно скрипнула под его весом. Дерево было ледяным, и этот холод пробирался сквозь ткань формы, заставляя мышцы спины непроизвольно сжиматься. Роберт положил руки на колени, пальцы переплелись в замок — старый армейский рефлекс, чтобы никто не увидел дрожи. Её не было. Или он просто её не чувствовал. Очередь медленно таяла. Кто-то выходил из лаборантской, зажимая ваткой сгиб локтя, с бледным лицом и совершенно пустым взглядом. Кто-то заходил, шаркая ногами. Отловщики провожали каждого долгим, оценивающим взглядом. Роберт не думал о том, что его история могла закончиться здесь и сейчас. Мозг словно перестал считать выживание главным приоритетом. Он просто сидел на скамейке и рассматривал свои руки. Под бледной кожей ему мерещились ползающие опарыши, текла вязкая кровь. Кровь — предательница, которая каждому встречному была готова разболтать его тайны. Теперь мозг воспринимал главной задачей отсутствие Лины. Он не смог её спасти. Не смог дать ей лучшую жизнь. Не смог уберечь от аукциона, где её выставили призовым лотом. Даже здесь его ждал полный крах. Главное — не дать себя перемолоть жерновам огромной государственной машины. Лучше уж он застрелился бы сам или выпил яд. Ампула лежала во внутреннем кармане и жгла пальцы даже сквозь мягкое стекло. Его позвали в кабинет. Голос прозвучал откуда-то издалека, будто из-под толщи воды. Роберт поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Скамейка снова скрипнула, на этот раз прощально. Кабинет был маленьким, залитым мертвенным светом люминесцентных ламп. Они гудели — тонко, назойливо, — и этот гул смешивался с нарастающим шумом в голове. Врач сидел за столом, лениво листая какие-то бумаги. На нём был безупречный белый халат, на груди — бейдж с нечитаемой надписью. Пластиковые очки блеснули, когда он поднял голову. — Садитесь. Роберт сел на зелёный кожаный стул. Обивка оказалась холодной и неприятно липкой, будто её только что протёрли спиртом. На столе, пропахшем той же дезинфекцией, лежали клеёнчатая подушка и синий резиновый жгут — инструменты для вскрытия, только не тела, а его личной тайны. Врач смотрел на него сквозь очки, попросил закатать рукав и сжать кулак. Роберт молча повиновался. Жгут затянули туго — резина впилась в кожу, рука почти сразу онемела. Врач принялся ощупывать сгиб локтя, продавливая подушечками пальцев. Роберт чувствовал каждое прикосновение как болезненный укол. — Вен не видно, — пробормотал врач. — Давление низкое? Обезвоживание? Роберт молчал. Он смотрел, как пальцы врача скользят по его руке, безуспешно тыкаясь в пустоту. Вены словно попрятались — от страха, от глубинного инстинкта самосохранения. Правая рука, левая, потом снова правая. Врач начал заметно раздражаться, нетерпеливо постукивая пальцем по столу. — Запястья покажите. Роберт протянул руки ладонями вверх. Врач осмотрел их, перевернул, заглянул на тыльную сторону. Ничего. Только бледная, почти прозрачная кожа и едва заметный шрам от старого пореза. Врач выдохнул сквозь зубы. — Ладно, будем искать дальше. Роберт был не здесь. Он сидел на кухне, за столом, напротив Лины. Она ела кашу, вымазав щёку, и что-то увлечённо рассказывала — про школу, про рисунок, который нарисовала на стене. На стене! Он хотел рассердиться, но не мог. В комнате пахло пылью и свежим хлебом. Солнце падало на стол, и в его золотистом свете кружились пылинки. Он протянул руку, чтобы убрать выбившуюся прядь волос у неё из глаз… — Я не поняла! — резкий голос ворвался в кабинет, разрезая тишину, как нож. — Почему проверка в секторе G-7 инициализирована без моего участия?! Роберт моргнул. Картинка рассыпалась в прах. На столе снова лежали жгут и подушка. Врач замер, испуганно уставившись на дверь. Рука Роберта, всё ещё закатанная, безвольно лежала на колене. Вены больше не прятались — они просто затихли в ожидании приговора. В дверях стояла женщина в строгом костюме — высокая, с волосами цвета каштана с просинью, усыпанная веснушками, с тяжёлыми чёрными крыльями за спиной. Сквозь стёкла очков она сканировала кабинет, ненадолго останавливая свой взгляд на врачах и на нём. На её груди сверкал бейдж с инициалами высшего эшелона Синтеркорпа: Диана Вега. Роберт побледнел, хотя, казалось, сильнее уже было некуда. Доктора Вегу знали все. Она состояла в совете Синтеркорпа, лично следила за проведением коррекции и решала судьбы существ одним лишь щелчком пальцев. Для неё не существовало закрытых дверей. Один только её пропуск давал право на безбедную жизнь в элитном районе до самой смерти, а один лишь взгляд открывал доступ ко всем архивам и базам данных. Обычно она не покидала пределов главного здания Синтеркорпа, предпочитая оттуда решать все свои дела, и лишь изредка появлялась на интервью в качестве приглашённого эксперта. Поэтому причина, по которой она вдруг резко обеспокоилась и явилась в сектор, оставалась непонятной и оттого ещё более пугающей. Отловщики за её спиной застыли в струнку. Они не любили, когда приходит начальство, ведь это всегда означало срыв охоты. Однако это также могло означать охоту на более крупную добычу или довольно нетривиальное зрелище в виде публичной казни. Без суда и следствия. Роберт надеялся, что его тоже казнят в будущем, по крайней мере, не так больно. — Елена Владимировна, вы обвиняетесь в фальсификации проверки, несанкционированной организации пункта сдачи крови и предательстве Синтеркорпа. Вы попытались дестабилизировать систему, что карается немедленным расстрелом с моей стороны. Последние слова? — спокойно, будто по методичке, отчеканила Диана. — Нет! Это не я! Поми- Она не успела договорить. Револьвер взмыл в воздух быстрее. Барабан со щелчком встал на место, после чего прозвучал оглушительный выстрел. Пуля вошла в тело, как в масло, и прошла навылет. Кровь брызнула в разные стороны: на белоснежный халат Дианы, на пол и на стены. Тело Елены качнулось и рухнуло на пол, образуя под собой быстро растущую тёмную лужу. Диана же щёлкнула пальцами, и в дверях возникли два вооружённых охранника в неопределимой форме. Они наклонились и забрали тело, унося его куда-то в лабиринты коридоров. Все молчали. Всё произошло так быстро, что никто ничего не успел понять. Рулетка резко для какой-то неизвестной девушки остановилась на секторе «банкрот». Роберт чувствовал, как его начинало трясти, словно в лихорадке. Во рту стало сухо, как в пустыне. Язык растерянно водил по ротовой полости, тщетно пытаясь смочить пересохшее нёбо. За её спиной, в коридоре, отловщики перестали улыбаться. Они напряжённо ждали указаний. — D5A1, можешь утилизировать эти пробирки? Мальчики, отпустите граждан, — сказала Диана, махнув изящной рукой в сторону отловщиков. Из-за угла выехал маленький робот, по форме напоминающий перевёрнутую обтекаемую каплю. Он был сделан из мягкого белого матового металла, его экран светился голубыми сердечками. Он двигался медленно и плавно, но при этом в нём таилась какая-то неясная угроза. D5A1 отсканировал пробирки с кровью и одним движением поглотил их все в свой скрытый отсек, после чего превратил содержимое в облачко пара. D5A1 подъехал к Диане и начал тереться о её ногу, тихо урча и излучая на экране пульсирующие сердечки. Диана же переоделась в чистый халат и села на освободившееся место заборщика крови. Она с интересом наблюдала, как недовольно отловщики отпускали существ, которые сразу бросались от счастья на шеи друг другу. — Пока у меня есть окно в два часа, проверку буду проводить я. И да, запомните: пробирки, которые мы используем, с фиолетовой помпой, не с зелёной, — спокойно сказала Диана и принялась раскладывать стерильные инструменты на поверхности стола. Существа снова выстроились в неровную очередь. Кто стоял поближе, кто подальше. Роберт же так и остался сидеть на месте своей добровольной каторги. То, что минуту назад казалось спасением, снова превратилось в место его ритуального убийства, где у него пытались нащупать вены. Тут, правда, Диана не сильно церемонилась. Она сразу обратилась к роботу, который удобно устроился у неё на коленях. Роберт чувствовал, как голубой свет сканера пронизывал его тело насквозь, а затем исчез. Робот протёр его сгиб спиртовой ваткой и медленно, почти нежно, воткнул тонкую иглу. Еле ощутимо. Совсем не больно. Диана же смотрела, как почти чёрная кровь наполняла пробирку до краёв, а затем чуть наклонилась вперёд. — Лейтенант, у меня есть для вас некоторые данные о местоположении Бреннера. В голове у него тут же закружился десяток мыслей. Откуда она знала? Это была ловушка? Она знала про мать? А про него самого? Пальцы на автомате сжали телефон в кармане, где хранилась переписка с Волковым. Он смотрел ей в глаза, сдерживаясь от желания отвернуться в противоположную сторону. Лицо Дианы было спокойным, в какой-то мере даже фарфоровым. Ну не могло нормальное живое существо после того, как застрелило своего сородича, улыбаться, покачивать ногами и смотреть на всё, как патологоанатом на очередную злокачественную опухоль. С другой стороны, Роберт, вроде бы, тоже не особо переживал после каждого убийства. Это была рутина. Либо ты их, либо они тебя. — Откуда вам известно его местоположение? — равнодушно спросил Роберт, не узнавая собственного голоса. — По статусу я имею полное право не разглашать информацию о лицах второго эшелона, — сказала Диана, продолжая улыбаться. — А почему поручаете это дело мне, раз его нашли вы? — Потому что это ваш сотрудник, и в качестве приятного бонуса именно ваш отдел должен провести первый и последний этап коррекции. Пробирка с почти чёрной кровью стояла в штативе, и D5A1, урча, уже подкатил к ней свой сканер. Голубой огонёк пробежал по стеклу, и на экране робота высветилась цепочка данных — быстрая, неуловимая для человеческого глаза. Роберт смотрел на эти вспышки, чувствуя, как внутри всё сжимается в ледяной ком. Сейчас. Всё решится сейчас. Диана чуть склонила голову, читая показатели. Её пальцы, унизанные тонкими серебряными кольцами, легли на край стола. D5A1 тихо пискнул и вывел на свой экран сердечко — розовое, пульсирующее. Единственное существо, казалось, способное на любовь в этом аду. — Интересно, — произнесла она, растягивая слово, как тягучую карамель. — Ваши показатели, лейтенант, на границе нормы. Гормональный фон сильно подавлен, железа работает с явными перебоями. Хронический стресс, недостаток сна, химическая нагрузка на печень выше допустимой. Вы сами себя убиваете, Миллер. Причём методично и с какой-то особой эстетикой восемнадцатого века. Роберт не ответил. Его рука всё ещё лежала на подлокотнике, ватка на сгибе локтя пропиталась кровью — одной капли хватило, чтобы расплыться алым пятном по белому. Он смотрел на эту каплю и думал о том, что его кровь только что прошла через анализатор Синтеркорпа. Если бы в ней нашли маркеры омеги — он бы уже не сидел здесь. Значит, химия сработала. Значит, он снова выиграл себе немного времени. Отловщики, правда, продолжали прожигать его спину взглядами. Только сейчас Роберт подумал о том, что это могли быть те, кто ехал за ним пару дней назад. Какова была вероятность, что его запомнят? С такой колоритной внешностью — довольно высокая. Роберт почесал переносицу и снова перевёл взгляд на Диану, которая выглядела так, будто только что сорвала джекпот в Колесе Фортуны. — Вы сказали про Бреннера, — голос Роберта прозвучал ровно, почти скучающе. — Если это не шутка, я бы хотел узнать координаты. Чем быстрее мы его найдём, тем меньше вопросов возникнет у начальства. Диана улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Роберта по спине пробежали мурашки. Она была тёплой, почти материнской, но в ней таилось что-то хищное, древнее, как инстинкт. — Координаты? О, это слишком просто, лейтенант. Я дам вам больше. Я дам вам… контекст. Она поднялась, поправила халат и жестом подозвала D5A1. Робот послушно подкатился, вытянул из своего корпуса тонкий манипулятор с зажимом, в котором была зажата крошечная флеш-карта. Диана взяла её двумя пальцами, покрутила перед глазами, будто любуясь игрой света на металле с гравировкой Синтеркорпа. Они даже воду, наверное, метили своим знаком. — Здесь все данные о перемещениях Бреннера за последние трое суток. Записи с камер, которые «испарились» из вашей системы, — она сделала паузу, глядя прямо в глаза Роберту. — И ещё кое-что. Например, разговор вашего коллеги Эррара с неким лицом, чей голос очень напоминает голос вашего массажиста. Волков, кажется? Роберт не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Внутри же всё кричало. Она знала. Она знала про Волкова. Про их связь. Про всё. — Я не понимаю, о чём вы, — сказал он спокойно. — Волков — мой лечащий специалист. Эррар — мой коллега. Если они общались, это не моё дело. — Конечно, — Диана кивнула, и её улыбка стала ещё шире. — Именно поэтому я и отдаю эту информацию вам. Вы — идеальный кандидат. Лояльный, исполнительный, умеющий хранить секреты. Она протянула ему флешку. Роберт взял её, чувствуя, как холод металла обжёг пальцы. Он спрятал её во внутренний карман, рядом с ампулой яда. Два предмета. Два пути. Один — к жизни, полной лжи и постоянного риска. Другой — к быстрой, чистой смерти. С другой стороны, если бы Волков и Эррар признали, что он мог их закопать живьём, — он бы больше никому не смог доверять. Роберт физически ощутил, как лезвие гильотины опасно рвануло вниз и резко остановилось у самой шеи. Оставалось только врать. Врать единственному существу, которое держало его всё это время за руку и вело сквозь тернии к свету. Но с другой стороны, к свету ли? Сомнительный свет. Сомнительное будущее. Сомнительная смерть. Проще, наверное, было вывести из этой флешки все нужные данные, а остальные сжечь, чтобы не было соблазна воспользоваться остальным. «А если снова возникнет такая ситуация? Если тебя попытаются раскрыть? Уж лучше иметь запасной план», — заговорил в голове циничный голос. Именно заговорил, так как Роберт не мог поверить, что это его собственные мысли, его внутренний голос. — И что вы хотите взамен? — спросил он, не глядя на неё. Диана поправила очки, и в их стёклах отразился мертвенный свет ламп. — Взамен? О, лейтенант, вы меня неправильно поняли. Я не торгуюсь. Я — часть системы. А система, как вы знаете, всегда получает то, что хочет. Просто иногда она даёт своим винтикам немного смазки, чтобы они не скрипели и не ломались раньше времени. Она наклонилась ближе, и Роберт уловил её запах — смесь озона, холодного металла и чего-то неуловимо цветочного, почти погребального. На её лице он разглядел веснушки. Единственный живой признак на этом фарфоровом образе. — Вы взяли под опеку девочку. Лину Доу. Это благородно. И очень неосмотрительно. Вам не кажется, что теперь у вас стало на одну уязвимость больше? Роберт почувствовал, как его хвост, спрятанный под формой, нервно дёрнулся от напряжения. Он сжал зубы так, что заныли скулы. Хвост предательски обвился вокруг ножки стула и начал подрагивать тёмной кисточкой. Он выглядел довольно жалко, в какой-то мере облезло, особенно с учётом его подростковой линьки. Наверное, стоило бы этим заняться. Подать пример Лине. — Это моя личная инициатива. Система сама предложила мне опеку. — Система предлагает многое, — Диана выпрямилась и одёрнула халат. — Но она также умеет и забирать. Помните об этом, когда будете просматривать файлы на флешке. И когда будете решать, как поступить с Бреннером. Она отвернулась к столу, давая понять, что разговор окончен. D5A1 снова заурчал, тыкаясь в её ладонь. Он явно хотел, чтобы его погладили. Как самый обычный кот. За тем лишь исключением, что домашних животных уже пару лет как не существовало. Роберт поднялся, чувствуя, как затекли ноги и как ватная слабость разливалась по всему телу. Он вышел в коридор, где всё ещё толпились его коллеги, и поймал на себе их взгляды — любопытные, настороженные, испуганные. Роберт только махнул рукой, прислонился к стене и упал на скамейку. Эррар сидел рядом и листал какие-то бумаги. Кассандер, здоровяк с коротко стриженными волосами и вечно усталым лицом, пил кофе у окна. Роберт подошёл к ним, чувствуя себя нелепо, но иного выхода не было. Надо было отвлечься от наступающих кошмаров обсуждением чего-то бытового. Например, наконец задуматься о том, куда он приведёт Лину и что будет с ней делать. Утром эти мысли его, конечно, посетили, но как посетили, так стремительно и покинули. А об этом стоило задуматься. Ещё нужно было найти в себе силы и разобрать бардак во второй комнате. Тот ещё остался от прошлых хозяев. Роберт не видел смысла его трогать, так как сам пользовался там только шкафом. А тут — новый член семьи. Не будет же она спать вместе с ним? Ни за что. Она уже взрослая. Это нарушало закон и являлось сексуальным домогательством, даже если преследовало благородные цели. — Эррар, — окликнул он, стараясь, чтобы голос звучал как можно более ровно. — У тебя же дети? Двое? Эррар поднял голову и удивлённо приподнял бровь. — Трое. А что? Кассандер тоже обернулся, отставляя кружку. В воздухе повисло недоумение. Роберт, который обычно отделывался односложными приказами и ледяным молчанием, вдруг спрашивал о детях. — У меня эта… — он поморщился, подбирая слова. — Опекунство. Девочка. Лет десять. Я не знаю… что с ней делать. Вообще. Тишина затянулась на несколько долгих секунд. Эррар и Кассандер переглянулись. — Ты серьёзно? — наконец спросил Кассандер. — Миллер, ты, который трупы гвоздями к стене прибитыми видел, а теперь спрашиваешь, что делать с ребёнком? — Я не спрашиваю, как менять подгузники, — огрызнулся Роберт. — Я спрашиваю… что ей нужно. Одежда. Еда. Школа? — он произнёс последнее слово так, будто речь шла о чём-то запретном и забытом. Эррар хмыкнул, но беззлобно. Он отложил бумаги и повернулся к Роберту всем корпусом. — Ладно. Слушай. Одежда — это целая проблема. Дети растут быстро, а форма у нас тут только для взрослых. Вещевой склад тебе не поможет. — Он почесал затылок. — Моя жена говорит, что лучше всего покупать на рынке, но не на официальном, а у частников. Там и дешевле, и качество нормальное. Но смотри, чтобы без маркировки — система потом начнёт считать, сколько ты на неё тратишь. Не надо им это знать. Кассандер кивнул. — Еда — отдельная песня. Взрослый может жрать что угодно, а дети… у них свои причуды. Если она омега — а судя по тому, что ты из G-7 вытащил, так и есть, — то ей нужно нормальное питание. Не эта химия из столовой. Фрукты, овощи, мясо. И витамины. Обязательно. У моей старшей в прошлом году анемия началась — чуть не попала в санаторий. Ты не представляешь, сколько стоит потом из этого вылезать. У тебя ещё и неко — значит, нужно большое количество белка, а это мясо и орехи. Плюс точилка для когтей, хорошая расчёска и различные уходовые средства для шерсти. Ты и сам должен знать, хотя у вас, оленей, вроде другие средства. Лучше у Энтони спроси. У него жена неко. — Школа, — вставил Эррар, — это отдельный ад. Она без документов, я правильно понимаю? Значит, сначала нужно восстановить или создать личное дело. Это в соцотдел. Готовься к тому, что они будут задавать вопросы. Много вопросов. И проверять квартиру будут. Обязательно. — Квартиру, — повторил Роберт. Он вдруг представил свою стерильную, пустую клетку без единой живой вещи. — Что там должно быть? — Кровать, — начал загибать пальцы Кассандер. — Нормальная, не раскладушка. Стол. Стул. Шкаф для одежды. Игрушки, книги, что-то, чем она может себя занять. И… — он запнулся. — И что-то своё. Личное. У неё ничего нет, Миллер. Она пришла в этом рваном платье, и всё. У неё даже зубной щётки нет. Роберт молчал. Всё это казалось ему параллельной вселенной. Он привык к пустоте, к отсутствию вещей, к жизни на чемодане. А теперь нужно было заполнить эту пустоту. Для кого-то. Покупать вещи, ухаживать, учить. — И ещё, — добавил Эррар, понижая голос. — Не дави на неё. Не допрашивай. Дети — не преступники. Если она захочет рассказать, что с ней случилось, — слушай. Если нет — не лезь. И не вздумай оставлять её одну с незнакомыми мужиками. Ты знаешь, что бывает. Роберт кивнул, чувствуя, как эти слова ложились тяжёлым грузом на плечи. Он знал. Он видел сотни таких случаев. Теперь он должен был стать тем, кто не допустит этого. Но при этом в восемнадцать лет он должен был стать её главным палачом, когда придёт срок. — Спасибо, — выдавил он, разворачиваясь. — Миллер, — окликнул его Кассандер. — Ты хоть имя её знаешь? — Лина, — бросил он через плечо и вышел из зала, чувствуя на себе чужие взгляды. В коридоре он прислонился к холодной стене, закрывая глаза. В голове крутились обрывки: кровать, школа, игрушки, имя. И где-то на задворках сознания — синий отблеск волос Дианы, её голос, её взгляд. Её слова: «Система не балует таких, как вы, подарками». Он открыл глаза. Девочка была не подарком. Девочка была приговором, отсрочкой, последним шансом. Или просто девочкой, которую он не мог оставить. Он пошёл к выходу. Нужно было купить всё, что перечислили Эррар и Кассандер. И узнать её имя. И, может быть, впервые за много лет, попытаться сделать что-то правильно. Роберт вышел из участка, когда серое небо уже начало наливаться свинцовой тяжестью предвечерних сумерек. В кармане пальто, прижатая к бедру, лежала флешка — маленький кусок металла и пластика, который весил больше, чем вся его предыдущая жизнь. Рядом с ней, в том же внутреннем кармане, покоилась ампула с ядом — тонкое стекло, готовое рассыпаться от одного неверного движения. Два предмета, два пути, и оба вели в никуда. Он сел в машину, захлопнул дверцу и несколько секунд просто сидел, глядя на пустую панель. Ключ был в замке зажигания, но двигатель молчал. Роберт достал флешку и повертел её в пальцах. Гравировка Синтеркорпа — змея, кусающая собственный хвост, — поблескивала в тусклом свете уличного фонаря. Он мог бы выбросить её в ближайшую канализационную решётку и сделать вид, что ничего не было. Мог бы просмотреть и уничтожить компрометирующие файлы, оставив только координаты Бреннера. Мог бы отдать Блэку, сказав, что получил от анонимного источника. «А если там не только Эррар и Волков? — прошептал внутренний голос. — Если там есть что-то о тебе? Что-то, что Диана решила пока не показывать?» Роберт сунул флешку обратно в карман и завёл двигатель. Сначала — дела. Лина. Квартира. Список. Всё остальное могло подождать до ночи, когда он останется один в своей стерильной коробке, с бутылкой чего-нибудь крепкого и ноутбуком, который никогда не подключал к сети участка. Он выехал на дорогу, направляясь в сторону рынка, о котором говорил Эррар. Частники, никаких маркировок, только наличные. Идеальное место для тех, кто не хотел светиться в системе. Роберт знал этот район — грязный, шумный, пропахший жареным мясом, специями и дешёвым табаком. Здесь всегда толпились существа с окраин: беты в потрёпанной одежде, редкие омеги под бдительным присмотром угрюмых сопровождающих, альфы, которые предпочитали не афишировать свои покупки. Камер здесь почти не было — только пара ржавых коробок на столбах, которые давно не работали. Или делали вид, что не работали. Он припарковался в тёмном переулке, подальше от любопытных глаз, и вышел, накинув капюшон пальто. Ветер трепал шерсть на ушах, заставляя их непроизвольно подрагивать. Хвост он плотно прижал к ноге, спрятав под полой — не стоило привлекать лишнее внимание. Роберт двинулся вдоль рядов, разглядывая разложенный на прилавках товар. Одежда. Детская одежда. Он никогда не задумывался, сколько всего нужно маленькому существу. Трусы, носки, майки, платья, кофты, штаны, куртка. Всё это лежало перед ним грудой разноцветного тряпья, и Роберт чувствовал себя полным идиотом. Продавщица — пожилая бета с обветренным лицом и добрыми, уставшими глазами — смотрела на него с лёгким недоумением. — Для дочки? — спросила она, перебирая стопку детских вещей. Роберт замер. Слово «дочка» резануло слух, как лезвие. Он не был ей отцом. Он был тюремщиком, надзирателем, временным укрытием. Но продавщица не знала этого, и Роберт не стал её разубеждать. — Да, — ответил он коротко. — Десять лет. Худая. Рост… — он замялся, пытаясь вспомнить, какого роста была Лина, когда он видел её на больничной койке. — Примерно вот такого, — он показал рукой на уровне своего плеча. Продавщица понимающе кивнула и начала выкладывать вещи. Роберт смотрел на этот ворох ткани и думал о том, что Лина, скорее всего, никогда не носила ничего нового. Только обноски, перешитые сотню раз, застиранные до дыр. Может, поэтому он выбрал несколько платьев — простых, хлопковых, с глупыми цветочными узорами. Может, ей понравится. Может, она улыбнётся. Он расплатился наличными, не торгуясь, и двинулся дальше. Обувь. Тёплая куртка — зима в этом городе приходила внезапно и безжалостно. Нижнее бельё — он заказал у другой продавщицы, стараясь не смотреть ей в глаза. Та лишь усмехнулась, но ничего не сказала. Следом — игрушки. Роберт застыл перед прилавком, заваленным плюшевыми зверями, куклами с пустыми глазами и деревянными конструкторами. Что любили десятилетние девочки? Он не знал. Его собственное детство закончилось в тот день, когда он впервые почувствовал запах собственных феромонов и понял, что обречён. До этого были лишь казённые игрушки в приюте, серые и безликие, как и всё вокруг. — Возьмите вот этого, — продавец, молодой парень с рогами, как у Роберта, но меньше и светлее, протянул ему небольшого плюшевого кота. Рыжего, с полосатым хвостом и зелёными глазами-пуговицами. — Девочкам нравятся котики. Особенно если у самих хвост полосатый. Роберт взял игрушку и покрутил в руках. Кот был мягким, нелепым, с криво пришитым ухом. Он напомнил ему Лину — такую же рыжую, с полосатым хвостом и острыми ушами. Он кивнул и заплатил. Последним пунктом была еда. Роберт набрал фруктов, овощей, мяса — всего, что советовал Кассандер. Он даже купил банку мёда у старой омеги, которая торговала с лотка в самом углу рынка. Та посмотрела на него с благодарностью и страхом, и Роберт поспешил уйти, пока она не начала задавать вопросы. Когда он вернулся к машине, руки были заняты пакетами, а в груди поселилось странное, давно забытое чувство. Не радость, не облегчение — скорее, тревожное ожидание. Как будто он готовился к прыжку в пропасть, не зная, есть ли там вода. Дома он свалил покупки в углу гостиной и застыл, оглядывая свою квартиру. Стерильная, пустая, с голыми стенами и минимумом мебели. Вторая комната, которую он никогда не открывал, была завалена хламом от прошлых жильцов — старые коробки, сломанный стул, пыльный матрас. Роберт вздохнул, закатал рукава и принялся за уборку. Он работал молча, методично, как привык. Выносил мусор, оттирал полы, проветривал помещение. Матрас пришлось выбросить — от него пахло плесенью и чем-то затхлым. Вместо него Роберт притащил из своей спальни запасной надувной матрас — временное решение, пока не купит нормальную кровать. Стол и стул он нашёл в кладовке — старые, но крепкие. Шкаф был, его только нужно было протереть от пыли. К полуночи комната преобразилась. Всё ещё пустая, но уже чистая, готовая принять нового жильца. Роберт постелил на матрас новое постельное бельё — простое, белое, без рисунков, — и положил сверху плюшевого кота. Кот смотрел на него зелёными глазами-пуговицами, и Роберту на мгновение показалось, что он улыбается. Он вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь, и направился на кухню. Достал из шкафа бутылку коньяка, плеснул в стакан на два пальца. Сел за стол, уставившись в тёмный экран телевизора. Тишина давила на уши, смешиваясь с гулом труб и далёким воем сирен. Флешка жгла карман. Роберт сделал глоток — обжигающий, горький, — и достал ноутбук. Старая модель, которую он купил с рук и никогда не подключал к домашней сети. Только к публичным точкам доступа, через цепочку прокси-серверов, которые ему когда-то настроил один знакомый из Archive. Он вставил флешку и подождал, пока система опознает устройство. На экране появилась единственная папка с названием «1414». Роберт замер. Это был номер его личного дела. Или того, что Диана хотела, чтобы он считал своим личным делом. Он открыл папку. Внутри было несколько файлов: видео, аудио, текстовые документы. Первым он запустил видео. Камера наблюдения, судя по ракурсу, была из коридора участка. Эррар стоял у окна, прижимая к уху телефон. Звука не было, но Роберт узнал этот разговор — они обсуждали облаву на доки. Рядом с Эрраром, в тени, стояла фигура, едва различимая, но Роберт узнал бы её из тысячи. Волков. Он стоял, прислонившись к стене, и слушал. Или делал вид, что слушал. Следующий файл — аудиозапись. Голос Волкова, низкий, с хрипотцой: «…не говори ему. Он не готов. Если узнает, сорвётся. А нам нужен тот, кто поведёт их за собой, когда всё начнётся». Голос Эррара, тихий, напряжённый: «Он не пойдёт. Он сломан. Ты сам видишь». Волков: «Сломанное можно починить. Или использовать как оружие. Ты знаешь, на что он способен, если его загнать в угол». Роберт поставил запись на паузу. Рука, державшая стакан, дрожала. Он сделал ещё глоток, чувствуя, как алкоголь обжигал горло и растекался теплом по груди. Они говорили о нём. Волков и Эррар. Его единственные… кто? Друзья? Союзники? Он никогда не знал, как их называть. Теперь, похоже, не стоило и пытаться. Он продолжил слушать. Разговор перешёл на Бреннера: «…его сестра у Кастора. Это конец. Бреннер сдаст всех, если ещё не сдал. Его надо убрать, пока он не добрался до архивов». Эррар: «Миллер не согласится. Он привязан к Бреннеру». Волков: «Миллер сделает то, что должен. Он всегда делает то, что должен. Просто дай ему правильную причину». Запись оборвалась. Роберт откинулся на спинку стула, глядя в потолок. В голове гудело. Значит, Волков и Эррар знали о Бреннере. Знали о сестре, о Касторе, о том, что Бреннер был слабым звеном. И они решили использовать его, Роберта, как инструмент для устранения проблемы. Дать ему «правильную причину». Какую? Что они могли ему дать, чтобы он, не задумываясь, нажал на курок? Ответ пришёл сам собой, холодный и ясный: Лина. Они знали о Лине. Знали, что Роберт взял её под опеку. Знали, что теперь у него появилась уязвимость — маленькая, рыжая, с полосатым хвостом. И если они решат, что Бреннер угрожает этой уязвимости, Роберт сделает всё, что от него потребуется. Даже если это будет означать убийство бывшего товарища. Он закрыл ноутбук, не став смотреть остальные файлы. Достаточно. На сегодня было достаточно. Он допил коньяк и налил ещё. Алкоголь больше не обжигал — просто тёк в пустоту, заполняя её на короткое время. «Они используют меня, — подумал Роберт, глядя на своё отражение в тёмном экране телевизора. — Все используют. Система, Диана, Волков, Эррар. Я — просто инструмент. И единственное, что я могу сделать, — это выбрать, в чьих руках я сломаюсь». Он посмотрел в сторону коридора, где за закрытой дверью ждала пустая комната с надувным матрасом и плюшевым котом. Завтра он поедет за Линой. Завтра начнётся новая глава этого бесконечного кошмара, в которой у него появится кто-то, за кого он будет отвечать. Кто-то, кого он, возможно, сможет защитить. Или погубить. Роберт поднялся, пошатываясь, и направился в спальню. Проходя мимо двери в комнату Лины, он остановился, приоткрыл её и заглянул внутрь. Кот сидел на матрасе, поблескивая глазами-пуговицами в лунном свете, падающем из окна. Роберт смотрел на него несколько секунд, потом тихо закрыл дверь. «Я не дам им тебя тронуть, — подумал он, сам не зная, кому это обещал — коту, Лине или себе. — Даже если для этого придётся сжечь весь этот город дотла». Он лёг в кровать, не раздеваясь, и уставился в потолок. Сон не шёл. В голове крутились обрывки разговоров, лица, цифры. «1414». Его номер. Его приговор. Где-то там, в файлах, которые он не открыл, возможно, лежала правда о нём самом. Правда, которую Диана хотела, чтобы он узнал. Или правда, которую она хотела, чтобы он боялся узнать. Завтра. Всё завтра. Он закрыл глаза, и перед ним встало лицо Лины — бледное, с закатившимися глазами, в тот момент, когда он вырвал её из лап насильников. Она была такой хрупкой, такой беззащитной. И теперь эта хрупкость лежала на его плечах, как бетонная плита. «Я справлюсь, — сказал он себе, проваливаясь в тяжёлое, беспокойное забытьё. — Я всегда справлялся». Но впервые за долгие годы он не был в этом уверен.