Выхода нет

Утро выдалось гнилым. Солнца не было — только сплошная свинцовая муть, давившая на город и на виски. Под ногами хлюпала оттаявшая грязь с масляными разводами. В одном из них на миг отразилось искажённое лицо — не его, а кого-то, кто мог бы улыбаться с искрящимися глазами. Роберт прислонился к ржавому фонарному столбу, прикрываясь им от новых камер на противоположной крыше. Когда их успели повесить? Мысленно он вычеркнул эту дорогу из своего маршрута на ближайшие месяцы. Группа собралась. Кроме одного. — Где Бреннер? — голос Роберта был плоским, взгляд прилип к пустому месту в строю. Эррар пожал плечами. Его глаза, однако, бегали. — Сказал, семейные обстоятельства. — Передай. После смены — рапорт. Третий — увольнение. Слова вылетали на автомате. Внутри же щёлкнул холодный, отлаженный механизм. Бреннер не опаздывал. Бреннер исчез. Пропустить показную облаву — всё равно что подписать себе приговор. Значит, либо его уже взяли, либо он сам рванул с корабля. В обоих случаях — контрольный выстрел в голову. Свой пистолет Роберт нащупал бы быстрее, чем успел продолжить цепочку, где в конце было самоубийство. О побеге и речи никогда не шло. Система не слепа, просто иногда закрывает глаза. И за эти доли секунд, как в детской игре «Салочки», он должен спрятаться от воды. Но вода всегда найдёт тебя, сколько ни прячься, вопрос лишь в том, через сколько. — Без него, — Роберт отвёл взгляд. — Точки знаете. Валите. Команда растворилась в переулках, заглушённая рёвом двигателей. Эррар остался. — Я не ясно выразился? — ухо Роберта дёрнулось. — Мне нужно сообщить, — Эррар шагнул ближе, его шёпот тонул в ветре. — По участку ползут слухи. У Бреннера была сестра. Омега. Её выкупили позавчера через «Гелиос». Покупатель — Магнат Кастор. Роберт не моргнул. Кастор. Тот, которого нашли с пулей в животе после бунта и откачали. Сейчас лежал под искусственной вентиляцией лёгких. А теперь Бреннер и его сестра испарились из реестров. Слишком стерильное совпадение. В его мире совпадений не было. Были цепочки. — Откуда информация? — Я проверял, — в голосе Эррара зазвенела сталь. — Её нет. И его тоже. Роберт кивнул, будто разглядывал шахматную доску. Хвост медленно покачивался, словно маятник из стороны в сторону, отсчитывая последние минуты. Вот только кого — было не понятно. Знать наверняка это и не стоило. — Хорошо. Иди. Его похлопывание по плечу Эррара было похоже на штамповку детали — без веса, без смысла. Когда тот скрылся, веко Роберта дрогнуло один-единственный раз, будто по нему проползла невидимая трещина. Всё остальное — лицо, руки, дыхание — осталось под ледяным замком. Он остался один на своём секторе, этом проклятом пустыре. Возвращаться на вторые сутки было чистым безумием. Вчерашний дрон уже мог занести его в протокол. Но иного выбора не было — надо было изображать деятельность, пока настоящая работа шла в другом месте. Оставалось надеяться на то, что никто из подполья не решил оставить где-нибудь подарок, благодаря которому его схватят под белые ручки. Для Rammstein книги, еда и медикаменты ничего не стоили. Им нужно было его прямое и активное участие. Возможно, убийство целого полицейского участка, хотя Роберт и сомневался, что после этого его бы считали своим. Так, расходным материалом, который можно вычеркнуть из списков обязательных контактов, которые стоит проверять на наличие жизни и дыхания. Он двигался вдоль забора, методично освещая фонариком щели в досках, раздвигая сухую траву, которая больно кололась даже через перчатки. Движения точные, отработанные на десятках таких же вылазок, за исключением того факта, что на прошлых точках Роберт не светился на камерах. «Не велика потеря», — скажет любой альфа или бета. «Верная смерть», — скажет мозг и инстинкт самосохранения. «Пять минут на осмотр. Не больше», — решил для себя Роберт, ступая на каменную и бетонную крошку. Спина была мокрой под формой. Левую руку, сжимавшую фонарик, начало сводить судорогой — мышцы застывали от напряжения, будто в них влили бетон. Нельзя оборачиваться. Даже если за спиной сейчас наводился прицел. Даже если в темноте между домами уже шевелились тени. Дыхание оставалось ровным, почти сонным. Тело работало в режиме экономии. Как и подобает рядовому полицейскому. Никакого тремора и тревоги, только сеть помех в виде хвата на фонарике, который он вскоре ослабил. Камера на телефоне выхватывала и запечатывала фрагменты помещения: остатки железных станков, бутылки, стекло и граффити. Никаких примечательных надписей или бумаг. Воздух был спёртым. Запах пыли и плесени наложился друг на друга, забивая лёгкие и не давая нормально вздохнуть. — Апчи, надо скорее убираться отсюда. Роберт сделал ещё пару фотографий и направился к выходу. В голове информация о Бреннере висела в воздухе тяжёлым, ядовитым маревом. Сестра-омега. «Гелиос». Магнат Кастор. Исчезновение. В голове, поверх паники, начал складываться узор. Холодный, безжалостный, как схема захвата. Он не мог просто заявить о предательстве. Нужна была улика. Правдоподобная, осязаемая. Та, что бросится в глаза первому, кто придёт сюда на расследование, но при этом не намекающая на него. Роберт опустился на корточки, делая вид, что изучает грунт у ржавого и кое-где дырявого забора. Левой рукой, всё ещё одеревеневшей, он разгрёб промёрзлую грязь. Правой — незаметно вытащил из внутреннего кармана куртки маленький, чистовой блокнот, который всегда носил с собой. Отрывал лист. Он прижал листок к колену и быстро, угловатым, но другим почерком — более нервным, рваным — нацарапал несколько слов, имитируя торопливую записку: «К. Не выходит на связь. Точка «Док» провалена. За мной следят. Ухожу в тираж. Не ищи. — Б.» Буква «Б» в конце была ключом. Достаточно размытой, чтобы можно было усомниться, но и достаточно явной, чтобы стать крючком, который ухватит рыба. Роберт смутно помнил почерк Бреннера, но надеялся, что угадал или всё спишут на нервы. Он смял листок, прокатал его в грязи, затем аккуратно разорвал угол, будто он зацепился за что-то при падении. Встал, огляделся. Нужно было место. Не слишком очевидное, но и не запредельно скрытное. То, что могли бы найти при поверхностном, но внимательном осмотре. Роберт просунул смятый листок. Не полностью — так, чтобы уголок с рваным краем выглядывал наружу, привлекая взгляд того, кто будет шарить фонарём по земле. Теперь картина выглядела примерно так: Бреннер, связанный с подпольем через сестру, выкупленную магнатом Кастором или шантажируемый этим. Он участвовал в операции у доков. Что-то пошло не так: «точка провалена». Он почуял слежку возможно, после вчерашнего провала с архивами. Паникует. Решает бежать: «ухожу в тираж» — жаргонное «ухожу в никуда», в небытие. Бросает предупреждение своему связному «К.» — возможно, «Команда» или кличка кого-то из «Rammstein». Записка потеряна при бегстве. Всё сходилось. Слишком идеально, чтобы быть правдой. Но система не любила сложных разгадок. Она предпочитала простые, удобные версии. Версию о предателе-одиночке, сдавшем нервы. А если он вернётся, Роберт его лично расстреляет на потеху толпе. А всем только и в радость устранение предателя. Но сначала будут пытки, а потом расстрел. Рано или поздно он всё признает. Не может не признать. Роберт лично за этим проследит. «Интересно, сломанных ног будет достаточно или придётся вырвать ногти?» Роберт сделал несколько шагов назад, оценивая место «находки» взглядом стороннего наблюдателя. Да. Сработает. Осталось сделать последний штрих — начать официальное расследование. Не самому, конечно. Начать процесс, который уже нельзя будет остановить. Он достал служебный телефон, не свой личный «чистый», а тот, что был привязан к дежурке. Набрал номер прямого подключения к оперативному дежурному участка. — Дежурный, — ответил голос. — Лейтенант Миллер, сектор G-7, — его голос звучал сдавленно, с преднамеренной усталостью и напряжением. — Внеплановое сообщение. Оперативник Бреннер не вышел на точку сбора. Не отвечает на вызовы. Проведите срочную проверку по его последним известным координатам и домашнему адресу. Возможны… — он сделал искусственную паузу, будто подбирая слова, — возможны действия, порочащие звание. В районе моей текущей позиции обнаружены косвенные признаки несанкционированной активности. Буду уточнять. Жду ваших данных по Бреннеру в течение часа. Он положил трубку, не дав дежурному задать лишних вопросов. Звонок был зафиксирован. Начало положено. Теперь, если что-то случится с ним самим, первая ниточка будет вести к «сбежавшему» Бреннеру. Роберт сел на бетонный блок и начал, как ребёнок, покачивать ногами, касаясь носками земли. Осталось только ждать подкрепление. Холод внутри сменился леденящей, отточенной ясностью. Страх не исчез — он притих, превратился в топливо, которое организм переваривал и превращал в пульсирующую внутри ненависть. Она клокотала в горле, жгла лёгкие и толкала вперёд, до конца. До упора. «Перевод стрелок завершён. Теперь — ждать выстрела». Когда на горизонте показались синие огни служебного внедорожника, Роберт уже знал, что сказать. Он остановился, приняв позу усталого, но бдительного офицера, и поднял руку, приветствуя. Из машины вышел не только Блэк, но и кто-то из внутреннего контроля в строгом гражданском костюме. Недалеко замаячила чёрная машина отловщиков, но сегодня она не пугала. Она скорее была раздражающим фоном, который хотелось замазать чёрной краской. — Нашли его? — спросил Блэк без предисловий. Его взгляд скользнул по пустырю, по Роберту, выискивая нестыковки. — Нет. Вряд ли найдём. Наверняка он уже смылся в место, куда приятнее пустыря. Вряд ли бы он тут сидел и ждал, пока мы придём, чтобы сообщить такую радостную новость, — сказал Роберт раздражённо. — Доказательства? — Записка на земле, ну и художество на стене, — сказал Роберт, посветив на заднюю часть завода. Граффити было нанесено поверх слоёв старых объявлений. Свежими алыми буквами было выведено: «ЧАСЫ БЬЮТ ДЛЯ ТЕХ, КТО ИХ ЗАВЁЛ» Ниже, мелким, но отчётливым почерком, почти каллиграфическим: «1414» Дело № 1414. Папка, которую он сегодня швырнул на пол в своём кабинете. Цифры, сложившиеся в роковое сочетание. Его личное дело в архиве. Но Роберт не дрогнул. Смотрел на это как на очередную раздражающую деталь в атмосфере. Видимо, черви добрались до зрительного нерва, раз это видел, похоже, он один. — Красиво, — произнёс Блэк, выдохнув дым в сторону надписи. — Поэты, блин. «Часы бьют». Намёк на нашу пунктуальность в зачистках? Или на что-то более личное? — Скорее намёк на то, что счётчик идёт только для проклятых диверсантов, а мы — биомусор. — И давно ты стал их личным переводчиком? — С сегодняшнего дня, — отрезал Роберт. — Что по архивам камер? — Испарились. Не сломаны, не стёрты. Их как будто и не было. Высший пилотаж. А это… это уже наглость. Они знают, что мы здесь будем. Знают, что увидим. Им плевать, — сказал пришедший вместе с Блэком сотрудник. — Эта группировка и так использует существ как пушечное мясо. Они давно не скрываются, — раздражённо сказал Роберт, начиная закипать. Блэк бросил окурок, раздавил его каблуком. — Твоя версия насчёт партизан, Миллер, становится всё убедительнее. И всё страшнее. Они не просто мстят. Они ведут игру. И, похоже, знают наши карты. — Надо понять, сколько информации утащил с собой Бреннер и сколько им известно. Надо быть готовым, что они ударят в самое слабое звено. — Северное крыло? — Если они умны — да. «Не завидую я тебе, Бреннер. Подохнешь из-за своей сентиментальности», — хмыкнул Роберт про себя и прислушался к шуму ветра. Ветер трепал шёрстку на его ушах, и вдруг сквозь привычные запахи пыли и плесени прорвался запах шоколада. Настоящий, не химический, не приглушённый блокаторами. Сладкий, еле слышный, тёплый, детский. Он пронзил маскировку, как раскалённый нож, — прямиком в подкорку, туда, где спал дремавший зверь, полный слепой, не рассуждающей ярости. «Нет», — подумал Роберт, но тело уже отреагировало. Оно сорвалось с места, забыв про осторожность, про боль в спине, про коллег. Два забора — первый, покосившийся, второй, с колючкой наверху, — остались позади, будто он и вправду снова был двадцатилетним рекрутом на полигоне, а не изношенным механизмом в форме лейтенанта. Адреналин сжёг всё — и усталость, и страх, и расчёт. Он ворвался в узкий проулок между сараями. Картина сложилась мгновенно, как в самом дурном кошмаре. Двое. Альфы, судя по грязному, наглому запаху пота и дешёвого табака. И между ними — маленькая, тщедушная фигурка в порванном платьице. Девочка. Лет десяти, не больше. Один уже рвал ткань на её плече, другой прижимал ладонь к её рту, заглушая хриплый, задыхающийся плач. Её запах — шоколад, испуг, детская чистота — бил в нос, вызывая тошноту и ярость, белую, слепую. Мысли отключились. Остались только действия, отточенные годами. Первый удар — ребром ладони в основание черепа ближайшего. Тот захрипел и осел, как подкошенный. Второй обернулся, глаза расширились от непонимания. У Роберта не было времени на разговоры. Короткий, жёсткий апперкот в солнечное сплетение, тут же — захват головы, удар коленом в лицо. Хруст, отвратительный и влажный. Второе тело грузно рухнуло в грязь. Тишина. Только его собственное хриплое дыхание и тихий, прерывистый стон девочки. Она съёжилась у стены, глаза закатились, сознание ускользало. На плече краснела ссадина, синел будущий синяк. Рация уже разрывалась от вопросов — куда и зачем он побежал. Роберт не мог найти в себе силы объяснять, поэтому бросил короткую ёмкую фразу: «Феникс вспыхнул». Старый код ещё со времён девяностых, обозначающий домогательства до детей. Блэк на том конце сразу понял, что происходит, и начал по другому каналу вызывать скорую. Роберт же сидел и смотрел на девочку, узнавая знакомые рыжие волосы, острые уши, полосатый хвост — те же, что когда-то видел у Матери. Две картинки в голове наложились друг на друга. Память отмотала плёнку назад — на одиннадцать, двенадцать лет. Он тогда после одного крупного дела сидел на крыше старого деревообрабатывающего завода и курил сигарету. Сигареты были дешёвыми, отдавали гарью и бензином, но это было единственное, что он мог себе позволить. Они напоминали ему о полигоне и о матери. Казалось, если закрыть глаза, можно почувствовать родной запах тепла и малины, но образ тут же рассеивался, оставляя после себя только формируя петлю. Небо было тёмным, почти чёрным. Роберт знал, что давно наступил комендантский час, но ноги отказывались идти. Даже дрон, просканировав его, ничего не сказал — видимо, засада, на которую он якобы должен был засесть, давно закончилась. За спиной вдруг раздались чужие шаги. Осторожные, еле слышные, будто существо пыталось проверить прочность льда, прежде чем ступить на него. Роберт узнал эту поступь вместе с ритмом взмахов хвоста. Когда-то они условились так сообщать друг другу о своём присутствии. Он не обернулся, показывая, что один, засады нет. Мать опустилась рядом. Была весна. Пахло сиренью и вечерней духотой. — Давно тебя не было видно. Зачистки не было. Только облава на одного из торговцев блокаторами — вычёркивай Генриха. — Дела, — коротко бросила мать, сжав руки на животе. — Лично? — Да. Мыться пришлось долго. Мать посмотрела вниз, на летающий дрон, и поправила кофту на плечах. — Знаешь, можешь на следующей облаве брать новеньких. Они странные. Говорят, что мы должны использовать свои природные данные, наращивать силы. — Попытка убить? — спросил Роберт, затянувшись. — Когда следующая облава? — она будто не услышала вопроса. — Сейчас «карман». Поэтому через 243 дня. Это почти… — Восемь месяцев, — закончила мать. — Знаешь, почему у нас стоят замки на провизии и оружии, но не стоит замок на комнате, где все спят? Всё сложилось. Мысль ударила в грудь. — Безопасность, — сквозь зубы процедил Роберт. В голове словно выстрелило. Она говорила о том, что они не закрывают общую спальню, как будто среди своих невозможно убить или изнасиловать. Мать изнасиловал кто-то из новеньких. Она намекала ему. Просила о помощи. Скрывала ребёнка. А теперь этот ребёнок лежал у Роберта на руках, слишком доверчиво прижимаясь. Роберт опустился на колени рядом с ней, движения вдруг стали осторожными, почти неуверенными. Он снял свой служебный плащ, грубый и пахнущий пылью, и накинул на её худые плечи, закутав. Разум кричал отодвинуться, не трогать то, что принадлежит Матери, но тело не подчинялось. Одеревенело и превратилось в набор пружинных деталей и механизмов. К нему подъехала скорая, но не обычная. Чёрная. Без номеров. Такую вызывают только для таких пострадавших детей. Такие случаи в принципе стараются не афишировать, поэтому такие машины сливаются с машинами отловщиков. Ведь чистота — превыше всего. Фельдшер что-то сказал ему, спрашивая данные. Роберт ответил автоматом, голосом лейтенанта Миллера: — Пострадавшая — неопознанная несовершеннолетняя. Оформляйте как Лина Доу. Я беру дело под личный контроль. Доу — фамилия детей без прошлого и без будущего. Глупо было бы надеяться на документы или свидетельство о рождении. Какие документы для детей, родившихся для того, чтобы в один прекрасный день во благо движению умереть? Документы делали Radiohead и Archive, чтобы получить доступ к закрытой информации или перемещаться спокойно по прямой через весь город. Их лица никто не знал, оставалось дело за малым — избегать дроны и камеры, что они умели. Словно у них с самого рождения точный навигатор на слепые зоны. Роберт смотрел на её бледное лицо, и мысль, холодная и чёткая, встала над хаосом эмоций: Мать сказала «моё решение ему не понравится». «Ему». Не «им». Значит, она знала, кто отец. И она что-то задумала. А теперь её дочь почти попала в ад, из которого он её выдернул. Скорая же ехала по колдобинам, каждая из которых ударяла прямо по копчику в основание хвоста, который обвился вокруг его ноги. Фельдшер же измерял давление, мерил температуру и брал первичные анализы крови — базовая процедура. Возможно, Роберту бы стоило вколоть ей блокаторы. Молодой организм, ещё не приспособленный. Она могла бы стать калекой бетой, но зато с правами на покупку еды и нормальную работу. Но даже сейчас Роберт понимал, что эти мысли — ложь, жалкие мечты. Нет возможно, есть только сейчас. Лину вывезли на каталке и повезли в закрытое отделение. Роберт даже не хотел вспоминать, кто здесь лежит, потому что половину существ из них спас сам. Хотя как спас? Скорее обрёк на вечные муки. Бело-голубые коридоры проносились перед глазами. Белые лампы отбрасывали мягкий рассеянный свет на плитку на полу, складываясь в причудливые узоры. На голубых стульях сидели разные существа в сопровождении врачей. На шее каждого был платиновый ошейник с чипом и, возможно, встроенным электрошокером. Такие запретили три года назад, так как из-за этого большая часть омег умерла от удушья. Пластиковые двери сменяли друг друга. В детском отделении на стенах были нарисованы слоны и жирафы тем же голубым цветом, будто становилось от этого легче. В воздухе пахло озоном. Очистители воздуха работали на максимум, а из телевизора с новостями, который смотрела девушка на ресепшене, вещали: — Возраст совершеннолетия повышен у аггилов до восемнадцати лет. Роберт прислушался. Повысили? Разве их совершеннолетие не наступало раньше, в двадцать один? Или теперь только он это помнит? Лину увезли куда-то дальше, а Роберту приказали стоять и ждать в коридоре. Роберт лишь кивнул и начал осматривать рисунки животных на стене. Мыслей больше не осталось, только чувство того, что он готовился разминировать мину. В голове гудело ровно так же, как гудели фильтры для очистки воздуха. — Миллер, и как ты её нашёл? — раздался за спиной голос Блэка. — Уши и запах шоколада. Те двое нейтрализованы. — Не переборщил? — Я был слишком мягок, — ответил Роберт, смотря в глубь коридора, куда увезли Лину. — Смотри. Документы тебе заполнять. Роберт кивнул и вновь направил свой взгляд в коридор. К ним с фирменной улыбкой шёл врач, держа в руках планшет с бумагами. — Здравствуйте, господин Миллер, вам выпала неслыханная для альфы честь. Система за ваши выслуги перед государством предлагает именно вам взять под опеку девочку. До восемнадцати вы будете о ней заботиться, а после восемнадцати вы как порядочный гражданин можете делать с ней что хотите. Каждое слово словно било его по лицу, намереваясь пробить сцену цинизма и бесчувствия. Слова врача, эта слащавая, циничная формулировка — «система предлагает» — висели в воздухе, как ядовитый газ. Ничего она не предлагала, лишь делала вид. Так у него не было выбора. Либо принять, либо отказаться, рискуя ещё одной фишкой на своей доске. Он видел, как Блэк слегка наклонил голову, изучая его. Эррар стоял неподвижно, но его глаза бегали от начальника к Роберту и обратно. — Премного благодарен, но я из детского держал только трупы, поэтому не уверен, что справлюсь с этой должностью, — ответил Роберт и зашагал в противоположную от них сторону. Резко посередине коридора он остановился. Мысль ударила наотмашь: что они сделают с ней? Отправят в «Сад Афродиты» на «коррекцию»? Или, что ещё вероятнее, просто передадут в руки какого-нибудь «благодетеля» вроде того адвоката? Девочка с такими данными — кошачьи уши, рыжий хвост, необычные глаза — не затеряется в общей массе. Она станет эксклюзивным товаром. Или наглядным пособием. Этого он не мог допустить. Роберт даже боялся предположить, что сделает с ним Мать, узнав, что он отдал её ребёнка хищникам. Хищники — слово, обозначающее существ, которые растлевают малолетних. По-другому их Роберт боялся называть. Наверное, поэтому Роберт и был оленем. Травоядным. Тот, на кого охотились. Он развернулся. Движение было резким, почти неестественным. Его лицо, когда он снова подошёл к группе, было маской холодной, почти вызывающей уверенности. — Знаете, я, в принципе, один раз принимал роды, — его голос прозвучал громко, нарочито грубо, перекрывая гул больничной вентиляции. — Думаю, этих знаний достаточно! Врач моргнул, его дежурная улыбка сползла, сменившись недоумением. Он был готов к любому ответу, но точно не к этому. Обычно альфы отвечали, что найдут для омеги комнату, что пересмотрели приоритеты или что им одного. Никто ещё не ставил вопрос опекунства, начиная с заявления про трупы, а потом говорил про роды. Блэк медленно поднял бровь. Тишина в коридоре стала густой, давящей. — Не знал, что в полиции находится столько неординарных кадров, — наконец выдавил врач, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией. — И как прошли роды? Роберт сделал шаг вперёд, сократив дистанцию. Его взгляд, ледяной и прямой, пригвоздил врача к месту. — Благодаря мне — хорошо, — отчеканил он. В словах не было ни хвастовства, ни тепла. Только плоский, безэмоциональный факт, звучавший как скрытая угроза. «Я справляюсь с кровью и криками. Справлюсь и с этим». Он видел, как в глазах Блэка мелькнуло что-то — не одобрение, нет. Скорее, переоценка. Новый пазл в головоломке под названием «Миллер». — Шутки шутками, Миллер, — тихо произнёс капитан. — Опека — это не облава. Это отчёты, проверки, обязательные визиты соцработников. Это привязка. Ты уверен, что тебе это надо? Роберт повернулся к нему. Внутри всё кричало, что это безумие. Что это верная смерть. Что одна девочка не стоит того, чтобы рухнула вся его карточная пирамида. Но вторая всё ещё помнила, чья это дочь и кто её мать. Надо было бы с ней потом поговорить, обсудить этот момент, если она, конечно, окончательно не обрезала нить, посчитав связь слишком опасной. — Капитан, — сказал он, вкладывая в голос знакомую, уставшую циничность, — у меня квартира пустует. Она как стерильная коробка. Думаю, система будет только рада, если я её чем-то полезным заполню. И дешевле, чем нанимать сиделку для какого-нибудь списанного омеги. Я оформлю всё по правилам. Будем считать это расширением служебных обязанностей. Он бросил взгляд на дверь палаты, где лежала девочка. — А там посмотрим. Может, сбежит. Может, её заберут родственники. Последняя фраза была ложью, и они все это знали. Родственников не было. Была только система. И теперь он сам влезал в её шестерёнки, пытаясь замкнуть механизм. Блэк смотрел на него ещё несколько томительных секунд, потом тяжело вздохнул и махнул рукой. — Твоя головная боль, лейтенант. Оформляй бумаги. Но чтобы ни одного срыва операций. Ни одного прогула. Она — твоя проблема. Понятно? — Понятно, — кивнул Роберт, и в этом кивке была вся тяжесть нового, чудовищно нелепого груза, который он только что добровольно взвалил на свои плечи. Когда Блэк и врач ушли, Эррар задержался на секунду. Его взгляд был нечитаем. — «Принимал роды», — тихо повторил он. — Серьёзно, Миллер? — Более чем. То дело по незаконной продаже. Скорая ехала медленно, пришлось помогать. — Да ты у нас скрытый талант. Всё умеешь, всё можешь. Даже слишком много всего узнаю о тебе в последнее время. Роберт не ответил. Он уже смотрел в окно палаты, на маленькую фигурку под одеялом. Внутри бушевал хаос — страх, ярость, отчаяние. Но поверх всего этого лежал холодный, железный расчёт. Он только что подбросил дров в костёр, который уже вовсю полыхал вокруг него. Теперь оставалось только надеяться, что сгорит в нём не он один. Или не надеяться вовсе. Роберт сидел за столом, перебирая последние дела. В основном поступали жалобы на кражу или пропажу вещей. Ничего стоящего и требующего его вмешательства или присутствия. Такие дела он перенаправлял другому следователю. Дверь кабинета приоткрылась, и в щель просунулась голова Периша. За его спиной маячили ещё двое — Эррар и Кассандер, высокая бета с вечно скептическим выражением лица и идеально уложенными пепельными волосами. — Слышь, Миллер, — Периш вошёл без приглашения, плюхнулся на стул напротив стола. — По участку гуляет слух, что ты теперь папаша. Это правда? Роберт поднял на него тяжёлый взгляд. Ручка в его руке замерла. — Это называется опека. И да, временно. — Временно, — фыркнула Кассандер, облокачиваясь на косяк. — Ага. А у меня кот временно живёт уже пять лет. Эррар хмыкнул и устроился на подоконнике, загородив собой последний дневной свет. Роберт недовольно скривился, потому что перестал вообще видеть, что пишет. — Я слышал, ты там про роды какую-то историю втирал врачу. Принимал, значит? Где? В полевых условиях? Роберт медленно положил ручку. Он уже понял, что так просто изгнать этих существ из своего личного пространства не получится. Приходилось только смириться со своей судьбой и думать, кто уже распространял эти слухи по участку. — В машине. На обочине. Скорая помощь ехала около часа. Ребёнок был в тазовом предлежании, пришлось разворачивать. Повисла тишина. Периш перестал ухмыляться. Кассандер выпрямилась. — Ты серьёзно? — спросила она тихо. — Абсолютно. — Роберт пожал плечами с таким видом, будто речь шла о замене колеса. — И мать, и дитя выжили. Потом их забрали отловщики, но это уже не моя проблема. Тут Роберт соврал: он знал, где она находилась — у старшего следователя. Тот не отличался добродушием и хоть какой-то эмпатией, поэтому омега умерла через неделю, а ребёнка отдали в один из элитных санаториев. Дело его мягко, но твёрдо попросили замять, предложив взамен деньги и достаточно быстрое движение по карьерной лестнице. Он согласился. Деньги нужны всегда, а чем ты выше в пищевой цепочке, тем чаще система слепла к мелким правонарушениям. Гуляешь после полуночи? Не страшно. Появляешься часто в заброшенных участках? Не беда. Ведёшь себя как законченный урод по отношению к омегам или бетам? Так и надо. Удивительно даже, что ничего не спалось, лишь слегка крошилось. А крошки, как известно, приносят свои плоды только через десятки, если не через сотни лет. — Ну ты даёшь, — выдохнул Периш. Он подался вперёд и со всего размаха хлопнул Роберта по плечу. — А говоришь — трупы только держал! Герой-спасатель, блин! Роберт поморщился — хлопок пришёлся аккурат на ушибленное место после массажа. Но промолчал. Нечего им знать, куда, на что и к кому он ходит. — А с этой что делать будешь? — Эррар кивнул на бланк опеки. — Пелёнки менять, сказки на ночь читать? Представляю: «Спокойной ночи, малышка. Если услышишь выстрелы — не обращай внимания, это соседи празднуют». Кассандер фыркнула, прикрыв рот ладонью. — Ей лет десять, не младенец, — сухо ответил Роберт. — И да, сказки придётся читать. У вас есть что предложить? «Колобок»? Или сразу «Преступление и наказание»? — О, я знаю! — оживился Периш. — «Как стать альфой за 30 дней». Бестселлер. С картинками. Эррар заржал. Кассандер закатила глаза, но в уголках её губ тронула улыбка. Роберт же смотрел на них со снисхождением, как обычно строгий отец смотрит на ребёнка, не способного забить гвоздь. Всё же он специально выбрал именно такую компанию. Никаких попыток лезть в душу, докопаться до правды — просто шутки, похлопывания по больной спине. Главное, что не задавали вопросов про дело и не сильно думали о том, почему именно особо опасные районы на себя берёт именно Роберт, а там потом ничего не находят, кроме надписей и пыли. Даже пыль не находят, потому что он её притоптал. — Слушай, Миллер, — Периш снова пихнул его в бок, на этот раз легче, почти дружески. — Если что — обращайся. У меня две младшие сёстры. Я в курсе, как это — когда в доме баба, которая орёт и требует внимания. — У него не баба, — поправил Эррар. — У него ребёнок. Там орёт громче и требует больше. — Спасибо за поддержку, — Роберт позволил себе кривую усмешку. — Вы прямо группа психологической помощи. — А то! — Периш встал, хлопнул его по другому плечу. — Мы ж одна семья, Миллер. Небольшая, крепкая, но семья. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — И если эта твоя новая дочка захочет когда-нибудь поиграть с дядей в «полицейских и бандитов» — я в игре. Только чур я бандит. У меня рожа подходящая. Кассандер вышла следом, бросив на прощание: — Поздравляю, папаша. Хотя, если честно, из всех кандидатов на опеку ты — самый стрёмный вариант. Но, может, именно поэтому у неё есть шанс. Дверь закрылась. Роберт остался один. Он посмотрел на бланк, где в графе «ФИО несовершеннолетнего» так и стояло пустое место. Потом перевёл взгляд на дверь, за которой только что скрылись его коллеги — единственные существа в этом аду, которые могли шутить о таких вещах и при этом оставаться людьми. — Небольшая, крепкая семья, — тихо повторил он. И впервые за долгое время в его груди шевельнулось что-то, отдалённо напоминающее тепло.