Глава 1: Приказ Генерала
10 декабря 2025 г., 10:00
— Вайолет, это не обсуждается. В День призыва ты присоединишься к Квадранту Всадников. Единственная приемлемая альтернатива — это путь с другой стороны парапета.
Назвать падение дочери с парапета приемлемой альтернативой профессии писца так похоже на мою мать, что мне приходится сдерживать истерический смех.
— Я готовилась стать писцом ещё до того, как научилась ходить. Маркем хочет лично обучить меня, чтобы я стала его преемницей, — умоляю я. — Я не Мира. Я умру прежде, чем смогу приблизиться к дракону.
Губы генерала кривятся в раздражённой усмешке, словно обсуждение моей кончины было для неё неудобством — и, вероятно, так оно и было. Если бы не буря, разразившаяся в ночь похорон, я бы решила, что смерть отца тоже была просто неудобством.
— Нет, ты точно не Мира. — Я вздрагиваю от её делового тона. — Мира не стала бы спорить по пустякам. Она умеет выполнять приказы. Хватит с меня твоего неповиновения. Ни один мой ребёнок не будет писцом. Ты станешь всадником, иначе не будешь никем. Твоё обучение начнётся, когда я вернусь из Колдира.
— Да, генерал, — бормочу я. Я никогда не встречалась с матерью одна, лицом к лицу, но я и представить себе не могла, что она пошлёт меня на смерть.
Это бессмысленно и мелочно, но я не могу не надеяться, что это причинит ей боль. Если Бреннан и мой отец стали первыми, я хочу, чтобы моя смерть уничтожила её до неузнаваемости.
Затем я вспоминаю о Мире, которая станет единственным ребёнком в семье. Желчь подступает к горлу от нахлынувшего чувства вины.
— Могу ли я всё ещё посещать уроки с Маркемом? — спрашиваю я. — День призыва только через год.
Она вздыхает, словно это невероятное одолжение. — Всё в порядке. Не позволяй этому отвлекать тебя от тренировок. Ты — Сорренгейл, и ты меня не разочаруешь.
Мне хочется кричать и плакать, что я никогда не просила стать Сорренгейл. Что принадлежность к семье Сорренгейл не спасла Бреннана и не исцелила сердце моего отца.
Она выжидающе смотрит на меня, и я понимаю, что меня отпустили. Я отстранённо замечаю, как прощаюсь и иду обратно в свою комнату, но всё вокруг размыто — словно я наблюдаю за своей жизнью сквозь густой, опасный туман.
Слёзы не текут, пока я наконец не остаюсь одна и не смотрю на «Басни Пустошей», лежащие на моём столе, словно в ней заключены все ответы. Это последнее, что у меня осталось от отца. Остальные его вещи сгорели дотла.
Гнев кипит у меня под кожей, словно зуд, который невозможно унять. Если бы мой отец был жив, моя мать не занималась бы этим. Он был писцом, и моя мать любила его. Любила, правда? Почему она не может сделать то же самое для меня?
Животный крик вырывается из моего горла, когда я сметаю все вещи со стола и швыряю их через всю комнату со всей силы, на какую только способна. Сердце ёкает от облегчения, когда я слышу звук разбивающегося стекла от пресс-папье, которое мне подарили на день рождения много лет назад.
Гнев тут же сменяется сожалением, когда я вижу, как книга отца с грохотом ударяется о стену, а затем падает на каменный пол. Она лежит раскрытой на земле, корешок сломан под странным углом, а обложка частично отваливается. Я падаю на пол, и мои колени ударяются о камень с такой силой, что я почувствую это завтра.
Всхлипывая, я подползаю к обломкам книги, чтобы посмотреть, можно ли её, в отличие от меня, спасти.
Изнутри обложки торчит клочок бумаги, словно спрятанный под переплётом тома. От удивления у меня перехватывают слёзы.
Моей дорогой Вайолет...
Знакомый почерк моего отца заставляет моё сердце биться чаще. Он написан на тиррийском, одном из многих языков, которым он меня научил, и это, без сомнения, его почерк.
Я пишу это письмо в надежде, что ты его никогда не прочтёшь или же в конце концов сочтёшь меня глупым за столь мрачное предостережение. Но теперь, когда я знаю правду, я знаю, что когда-нибудь ты придёшь к тем же выводам. Из всех моих детей ты больше всех похожа на меня.
В идеальном мире ты была бы величайшим писцом, когда-либо украшавшим Наварру. Но чем больше я узнаю, тем больше боюсь, что не доживу до этого дня. Это королевство совершило больше ошибок, чем я могу себе представить, и они пойдут на всё, чтобы сохранить власть. Есть вещи, которых ты не знаешь о лидерах, и это знание равносильно твоей смерти. Я годами скрывал свои исследования от всех, даже от Миры и твоей матери.
Если всё так, как я опасаюсь, ты вошла в Квадрант Писцов и заметила, что всё не так, как кажется. Зная тебя, ты быстро начнёшь задавать те же вопросы, что и я. И я знаю тебя, Вайолет, от макушки до кончиков пальцев ног. Если ты узнаешь правду, ты не сможешь удержаться и заявишь о себе.
Как отец, я должен посоветовать тебе быть осторожнее. Ложь таится повсюду, даже в книгах, которые мы читаем. Не доверяй никому из лидеров Наварры и держи свои выводы при себе. Люди, которых ты считаешь своими врагами, могут быть самыми надёжными из всех. Я не могу объяснить всё, но, пожалуйста, помни уроки, которые я тебе преподал о нашей роли в истории. Книга, которую я тебе подарил, станет твоим путеводным светом. Когда будешь готова, найди мои исследования. Только у тебя есть инструмент для открытия истины и стойкость, чтобы поступать правильно.
Я люблю тебя, Вайолет. Твоя гениальность затмевается лишь твоей храбростью и состраданием. Я хочу, чтобы ты жила.
Я легко провожу кончиками пальцев по чернилам на странице, пока мысли лихорадочно работают. Я пытаюсь сопоставить все представленные мне факты, как он всегда меня учил.
Мой отец не доверял руководству и находил то, чем не мог поделиться ни с Мирой, ни с моей матерью. Он боялся, что я сделаю те же открытия, став писцом, и что они приведут меня к гибели.
Моё лицо побелело. В отчёте Целителей говорилось, что смерть Бреннана сломала его, и боль была невыносимой. Я ни разу не усомнилась в официальной версии, но сейчас меня беспокоит то, как он полностью отгородился от общества за несколько месяцев до того, как заболел. Или то, как моя мать запретила мне навещать его, хотя болезнь не была заразной. Она сказала, что это потому, что его не должны были помнить таким, но что, если это была просто ложь, чтобы скрыть правду?
Они это сделали. Они действительно убили его, чтобы заставить его молчать. Осознание этого повергает меня в шок.
Все мои встречи с руководством быстро проносятся в моей голове. Даже не зная предмета его исследования, я не могу по-настоящему удивиться тому, на какие крайности они готовы пойти. Жестокость Басгиата легендарна.
Слёзы высыхают на лице. Знала ли моя мать? Неужели она подозревала об этом и молчала? Мысль о том, что его убийство могло быть раскрыто генералом как очередная служебная записка на её столе, вызывает у меня желчь, подступающую к горлу. Я бросаюсь к мусорной корзине у кровати, чтобы опустошить желудок.
Его предали, и он использовал оставшееся время, чтобы спрятать письмо как предупреждение для меня, когда я войду в Архивы.
Но в конце концов он ошибался, не так ли? Я перейду через парапет, вместо того чтобы войти в Квадрант Писцов. Могу ли я жить, не зная правды? Или, учитывая моё предназначение, возможно, вопрос стоит так: могу ли я умереть, не узнав?
Ответ на оба вопроса — нет. Я действительно не могу.
Почему моя мама решила, что я должна стать всадницей? Связано ли её решение как-то с темой письма?
Мой отец думал, что я легко догадаюсь, так что, возможно, генерал пришла к такому же выводу. Если генерал замешана, она, вероятно, заинтересована в сокрытии правды. Отправила ли она меня в Квадрант Всадников на смерть или же хотела уберечь от писцов — от правды? И то, и другое?
Не обращая внимания на боль в коленях, я возвращаюсь к столу, чтобы внимательнее изучить письмо. Переворачиваю листок. Внизу страницы несколько строк на языке, которого я не понимаю. Если бы пришлось угадывать, я бы сказала, на моррейнском. Он точно знал, какие языки я понимаю. Зачем использовать тот, которого я не знаю, для нескольких дополнительных строк?
В том же духе, зачем вообще писать письмо на тиррийском? Он научил меня нескольким мёртвым языкам, любой из которых был бы безопаснее для письма, которое он не хотел, чтобы кто-то ещё читал. Но он решил использовать язык Тиррендора. Хотя это и не распространённый язык, на нём, безусловно, всё ещё говорили, даже после восстания.
Жаль, что письмо не датировано. Он упоминает только Миру, поэтому я могу предположить, что оно было написано после смерти Бреннана. Я не замечала ничего странного в его поведении до тех пор, пока моя мать не получила звание генерала в Басгиате через год после смерти Бреннана, но я могу ошибаться. На самом деле, я могу ошибаться во всём.
Заходящее солнце заставляет мои глаза напрягаться, пока я снова и снова перечитываю его последние слова. Часами я сижу на одном месте, склонившись над письмом, словно оно вот-вот оживёт и ответит на все мои вопросы. Я чувствую, как к боли, исходящей от коленей, присоединяется боль в спине, но я её почти не ощущаю. Жизнь, полная боли, научила меня, что это лишь временное явление — в худшем случае, лишь отвлечение.
Мне нужно каким-то образом узнать правду, не попадая при этом в святая святых Архивов, отведённую для писцов.
Наконец я отрываю взгляд от письма, встаю на дрожащих ногах и иду к зеркалу в углу комнаты. В последних лучах света, пробивающихся сквозь окно, я критически рассматриваю своё отражение, так же, как я анализирую старинный литературный отрывок или оцениваю достоверность источника.
Всё во мне противоречит образу всадника: от плавных изгибов до невысокого роста. Мои кости едва держатся в коже и неисправных суставах. Мои волосы, и то, как они выцветают до болезненного серебристого оттенка, — лишь ещё один знак моей слабости для любого, кто знает историю моего рождения. Мне повезёт, если я смогу перебраться через парапет, не говоря уже о том, чтобы связать себя с драконом. Драконы ненавидят слабость, и всё же это единственная черта, которой я обладаю в полной мере, по мнению всех, кого я когда-либо встречала.
Но мой отец никогда не называл меня слабой, он знал меня до мозга костей. Он ни разу не упомянул о моей хрупкости; он лишь писал о моём таланте, храбрости и сострадании. Он не сомневался, что я открою истину и поступлю правильно. Его твёрдая вера даёт мне больше уверенности, чем я когда-либо могла себе представить.
Если последнее желание моего отца — чтобы я выжила и узнала горькую правду, какой бы она ни была, я это сделаю. Или умру, пытаясь.
И раз уж Генерал не оставляет мне выбора, кроме как пересечь парапет, то, полагаю, мне придётся сделать это всадником. Другого выбора, кроме как выжить, нет. И если писец не смог открыть истину и дожить до неё, то, возможно, у всадника больше шансов.
А эти ручки с непрерывной подачей чернил? Однозначно приятный бонус. Я всегда поддразнивала Бреннана и Миру, что если бы мне не приходилось так часто останавливаться, чтобы сменить чернила в пере, я бы уже захватила мир.
У меня меньше года на подготовку к выживанию и — благодаря уступке моей матери — меньше года на расследование истины под руководством Маркема. Как глава Квадранта Писцов, Маркем, вероятно, был непосредственно ответственен за смерть моего отца или причастен к ней.
«Ты будешь жить», — говорю я себе снова и снова. Когда я ступлю на парапет, я надеюсь, что буду верить в это.
