Глава 2: Роли, которые мы играем
17 декабря 2025 г., 10:00
Примечания:
С самого детства мы все — шпионы; позор не в этом, а в том, что секреты, которые предстоит открыть, так ничтожны и немногочисленны. — Джон Апдайк
Моя первая встреча с Маркемом после того, как я обнаружила письмо, оказалась самым тяжёлым испытанием в моей жизни, учитывая то, что однажды, я сама вправила плечо на место. Я едва могу смотреть этому человеку в глаза и благодарна, что он приписывает моё уныние решению моей матери, а не тому, что он грязный лжец.
Он встречает меня привычным объятием, словно не из-за него я потеряла одного из немногих оставшихся в моей жизни людей, которые меня любят. Мне хочется кричать, бушевать и крушить. Хочу взять один из тяжёлых томов, лежащих перед нами, и ударить его по лицу с такой силой, чтобы пошла кровь и разлетелись кости. Хочу схватить одно из перьев перед нами и вырезать им свои угрозы прямо на его коже.
Я считаю удары своего сердца и подавляю гнев, пока не могу снова стать маской. Она похожа на ту девушку, которой я была раньше, но я её почти не узнаю.
— Как дела, дорогая? — жеманно спрашивает Маркем тем же мягким голосом, которым он всегда обращается к хрупкой и нежной Вайолет. Той, которую он собирался воспитать себе на замену и которая считала его слово законом.
Обида проникает в меня и пропитывает до мозга костей. Я клянусь себе, что больше никогда не буду слепо доверять. Выдавливаю из себя слабую улыбку с оттенком грусти — именно то, чего от меня и ожидали. — Я в порядке. Я буду скучать по нашим урокам, когда… — Я намеренно позволяю своим словам оборваться.
— Да, очень жаль, что твоя мать такая упрямая, — говорит он, его искажаются в гримасе, а раздражение в глазах кажется искренним. Он не одобрял перемену в решениях моей матери. Интересно. — Тебе суждено стать писцом.
Я всегда так думала. Я хотела пойти по стопам отца, как Бреннан и Мира пошли по стопам нашей матери. Но теперь я знала, что это не так. Моему отцу было всё равно, буду ли я писцом. Он точно не хотел, чтобы я посвятила свою жизнь Наварре. Он просто хотел, чтобы я жила.
Следование по его стопам приобрело для меня совершенно новый смысл, поскольку я иду к истине, не имея ни малейшего представления о том, насколько долгим будет мой путь.
Я громко вздыхаю и сжимаю руки, привлекая его внимание к бинтам на моих, чёрт возьми, очень нежных запястьях. — Я бы с радостью стала писцом, но Генералу не отказать. Хотелось бы только иметь больше времени, чтобы узнать всё, что можно, из Архивов.
— Ну, по крайней мере, твоя мама разрешает нам продолжать занятия, — задумчиво говорит он. — Придётся нам как можно больше времени посвящать занятиям, пока ты тренируешься.
Я энергично киваю головой. — Спасибо. Вы так любезны, что продолжаете учить меня, пока я направляюсь в другой квадрант. Я буду посещать занятия, когда мне позволят.
Мы продолжаем уроки прошлой недели, которые теперь кажутся бессмысленными. Пока мы аккуратно упаковываем материалы и укладываем книги, которые читали, обратно в тележку, чтобы вернуть их на полки, я иду на первый риск.
— Я бы с удовольствием выучила ещё один язык за оставшееся время, — осторожно говорю я. — После следующего года у меня не будет времени изучать языки, а я всегда хотела выучить моррейнский.
Маркем выглядит удивлённым, но не подозрительным. — Ты никогда раньше не проявляла интереса к моррейнскому.
Я стараюсь безразлично пожать плечами. — Я всегда думала, что в будущем у меня будет время учиться. Я всегда говорила отцу, что хочу выучить все языки континента. Я никогда не хотела, чтобы незнание языка помешало мне прочитать все книги, которые попадутся мне в руки.
Мысль об отце вызывает у меня непролитые слёзы, которые, похоже, убеждают Маркема в моей сентиментальности. Он поправляет мантию, встаёт и кивает в мою сторону, проворчав какую-то чушь о том, что все книги, достойные прочтения, уже переведены. Нелепое заявление, но оно заставляет меня ещё внимательнее задуматься о предвзятости переводчиков в отношении наших исторических записей. Насколько же глубоки лживые эти свидетельства? Отец всегда предупреждал меня, что свидетельства очевидцев — самые достоверные, но большинство книг в Архивах были как минимум третьего издания.
— Очень хорошо. Мы начнём работу над этим на следующей неделе.
Я кусаю губу, чтобы сдержать торжествующую ухмылку. Возможно, впервые я верю, что действительно смогу это сделать. Играть роль нежного цветка и позволить им недооценивать меня, пока я не соберу достаточно информации, чтобы повесить их на неё.
— Увидимся на следующей неделе, — говорю я ему, убегая из Архивов, прежде чем фасад разрушится.
У меня, кажется, бесконечный список дел до следующего года, и безделье было пустой тратой времени. Ноги несут меня к семейным покоям, прежде чем я успеваю пересмотреть свой план. Мне нужно последнее исследование отца, пока я ещё могу легко к нему добраться. Всё, что не сгорело вместе с его телом, будет в их общем кабинете. Я всегда лучше всех знала отца, особенно там, где он любил прятать вещи.
С генералом в Колдире лучшего момента не найти. Я игнорирую нарастающую волну тревоги, пока не оказываюсь перед его старым столом. Я тянусь к секретному отделению и достаю потрёпанный том, запертый на лингвистическом замке вместе с ещё одной запиской, написанной почерком отца. К обложке приклеены бутылочки с какой-то жидкостью, готовые разбиться и уничтожить всю его работу, если я хоть раз ошибусь в коде.
А записка? Она написана на чёртовом моррейнском. Мой смех разносится по пустому кабинету, пока слёзы не текут по лицу. Люди называют писцов занудами, но я знала, что у моего отца всегда было чувство юмора.
Я старательно вытираю остатки слёз, стекающих по лицу, и аккуратно кладу книгу в сумку. Мне придётся спрятать её, пока я не расшифрую записку.
Я возвращаюсь в свою комнату и размышляю, где лучше всего спрятать что-то, что может меня убить. Поместить это на полку кажется слишком очевидным, по крайней мере, для его исследования. Где бы не тронули мои вещи, если бы кто-то обыскал их? Они бы точно обшарили шкаф и стол. Они бы перевернули матрас, чтобы заглянуть под кровать.
С этой мыслью я захожу в неиспользуемую комнату, где хранились старые вещи Миры, оставшиеся до её призыва. Я роюсь в коробках, пока не нахожу два маленьких кинжала. Должно быть, они остались с тех времён, когда она была гораздо моложе, потому что удобно легли в мою руку. Немного подумав, я хватаю пару её старых кожаных штанов и сапог, а также набедренные ножны, из которых она выросла.
Устав держать лезвие в руках в первый раз, я аккуратно разрезаю край матраса и убираю туда отцовские исследования, а затем снова накрываю простынями и постельным бельём. Лежать, может быть, и неудобно, но для тех, кто заглядывает в мою комнату, это незаметно. Я всегда прекрасно справлялась с дискомфортом.
Я отрезаю несколько сантиметров ткани от старых кожаных штанов Миры, чтобы они не собирались у меня на лодыжках. Её ботинки на размер больше, поэтому я надеваю поверх них бинты и ещё одну пару носков. Моим суставам понадобится поддержка.
Я закручиваю волосы в тугую косу и обматываю колени теми же методичными движениями, что и годами, прежде чем надеть измятую кожу и слишком большие сапоги. Подумав немного, я застёгиваю ножны на бедре вместе с украденными кинжалами. Я слишком мала для настоящего меча, но кинжал? Я ценю красоту чего-то маленького, но ужасного, способного пролить кровь не меньше самого большого клинка. Мне нужно привыкнуть к их ношению.
Моё тело отличается от других. Я знаю это, и я носила этот стыд с собой к целителю при каждом растяжении, переломе и вывихе. Чтобы выжить, мне нужно стать лучше. Чтобы пересечь парапет, мне нужно равновесие. Чтобы преодолеть испытания, мне нужны сила и выносливость. А для всего остального? Ну, шаг за шагом.
Я не смогу встретиться со своим тренером до возвращения Генерала в следующем месяце, но это не значит, что я должна сидеть сложа руки. Возможно, мне и суждено было попасть в Архивы, но я всю жизнь наблюдала, как мои брат и сестра готовятся к Квадранту Всадников.
Время для пробежки. Я бегу трусцой и спринтом по тропинке, по которой, как я знаю, почти не ходят. Когда ноги начинают дрожать так сильно, что я не могу двигаться, я замедляюсь, останавливаюсь и считаю до ста. Когда я дохожу до конца, мой перерыв заканчивается, и я снова заставляю ноги двигаться. Я часами бегу трусцой и спринтом, пытаясь сдержать рвоту, пока наконец не возвращаюсь в свою комнату с горящими лёгкими и дрожащими ногами.
Я даю себе лишь время, необходимое для того, чтобы моё дыхание полностью вернулось в норму. Затем я растягиваюсь и внимательно оцениваю своё тело. Я всегда была гибкой, но это не мешало мне разваливаться при малейшем усилии. Я работаю медленно и методично, отмечая свои пределы и мышцы, которые напряжены сильнее всего.
Когда тело расслабляется, я решаю выполнить осторожные упражнения, которые, как я знаю, смогу выполнить без дополнительных приспособлений. Мои плечи взывают о пощаде при каждом отжимании, а волосы от пота прилипают ко лбу под странными углами. Каждый выпад и приседание вызывают у меня чувство, будто я вот-вот упаду, но я заставляю колени унять дрожь. Всякий раз, когда мне хочется закричать и сдаться, я представляю, как выглядело лицо моего отца, когда люди, которым он посвятил свою жизнь, предали его. Это поразительно эффективно.
«Ты будешь жить», — говорю я себе снова и снова, как будто могу забыть. Я буду тренироваться, шпионить, воровать, лгать и манипулировать каждый день до самого парапета, если потребуется.
В момент слабости, прежде чем я без сил упаду в постель и усну, я мечтаю о человеке, которому смогу по-настоящему доверять. Кто-то, кто скажет мне правду.
Когда я просыпаюсь на следующий день, каждый сантиметр моего тела болит от перенапряжения. Используя ментальные упражнения, которым меня научил отец, я помещаю свою боль в коробку, надёжно её держу и прячу глубоко в своём сознании, где она больше не может причинять мне боль. Он заставлял меня много практиковаться в различных видах визуализации и способах поддержания контроля над своим разумом, и теперь я благодарна ему за это. По сравнению с тем, как я вывихнула оба плеча, пытаясь спастись от падения с дерева, на которое мы с Дайном залезли в десять лет, эта боль — ничто. Она временная.
Я замираю на месте, поднимаясь с кровати. Дайн. Мой лучший друг, первокурсник в Квадранте Всадников и сын адъютанта генерала. Сомневаться в верности мальчика, которого я знаю с детства, кажется кощунством. Но его отец — лидер, и, учитывая холодный и расчётливый взгляд, который, как я знала, часто носил полковник Аэтос, лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.
С тяжёлым сердцем я беру дружбу с Дайном, свою неугасимую веру в него и кладу их в тот же ящик, что и мою боль, чтобы их не трогали. Я снова надеваю испорченную кожаную одежду Миры и готовлюсь к новому забегу.
Я продираюсь сквозь колики в боку и боль в коленях, пока не завершаю тот же путь, что и вчера. Из-за непрекращающейся боли каждый шаг ощущается словно ножи, вонзающиеся в мышцы и связки, но я не останавливаюсь и не замедляю шаг. Тело бежит по тропе, но разум занят попытками разгадать великую тайну, которую скрывала Наварра. У меня практически нет информации, с которой можно было бы что-то сделать.
Учитывая растущую напряжённость в отношениях с Поромиэлем, первым делом я думаю, что это как-то связано с войной. Но какие действия Наварры против Поромиэля оправдывали бы такую секретность? Какой секрет настолько ужасен, что стоил жизни моему отцу?
На мгновение я представляю себе армию Наварры, обрушивающую драконий огонь на невинных граждан Поромиэля. Руководство, безусловно, хотело бы это скрыть, поскольку это выставляет Наварру в невыгодном свете. Но любой ответ на нападение Поромиэля на аванпосты будет считаться оправданным. И наездники на грифонах действительно нападают; это не ложь. Мира лично показала мне шрам, полученный от одного из их когтей. Поскольку грифоны не действуют из-за магии чар, наваррским всадникам нет смысла покидать защиту наших чар и нападать на них на их земле.
Я чего-то не вижу.
Каковы шансы, что каждый действующий всадник знает тайну, лишившую жизни моего отца? Если бы пришлось делать ставки, я бы сказала, что никто из них не знает. Список должен быть невероятно коротким, чтобы была хоть какая-то надежда скрыть что-то пагубное. Всадники — ценный ресурс для Наварры, но им, вероятно, не доверяют никакой важной информации. Индивидуализм и гедонизм, буйно процветающие в этом квадранте, сделали бы групповое мышление, необходимое для сокрытия заговора, практически невозможным.
Есть только один квадрант, способный систематически уничтожать знания и изменять факты. В конце концов, не всадники записывают историю для следующего поколения. Если все писцы скомпрометированы, то всё, что я когда-либо узнала, вполне может оказаться ложью. А если нашей письменной истории нельзя доверять, то тайна, вероятно, даже старше войны с Поромиэлем.
Вернувшись в свою комнату, я открываю книгу отца, осторожно оглядываясь на сломанную обложку, которая едва держит переплёт. — «Мне так жаль, папа», — шепчу я про себя.
Я начинаю с первой страницы, но истории настолько знакомы, что я практически могу рассказать их наизусть. История о вейнителях и вивернах, о силе, украденной у земли, а не дарованной, и все типичные моральные уроки, сопровождающие детские сказки. Я изучаю текст и иллюстрации, выискивая скрытые послания от отца. Я поднимаю каждую страницу на свет, чтобы рассмотреть её насквозь, и провожу пальцами по краям и швам, пытаясь найти что-нибудь ещё под поверхностью.
Насколько я могу судить, кроме письма больше ничего найти не удалось.
Зачем моему отцу подчёркивать важность книги сказок? Разве что ключ к разгадке кроется в самой истории. Где-то на краю моего сознания тлеет зерно идеи, но я не даю ему укорениться. Сказки не следует понимать буквально.
«Ладно, Вайолет», — говорю я себе. — «Не позволяй себя сдерживать тем, что, как тебе кажется, ты знаешь. Собирай информацию. Что ты будешь делать дальше?»
Зайду в архив и посмотрю ещё один экземпляр «Сказания о пустошах». Возможно, мой отец внёс изменения в исходный текст, и в этих различиях можно найти подсказки.
Выясню, знают ли об этом всадники. Мне крайне важно знать, сколько им известно, чтобы понять, смогу ли я когда-нибудь доверять Мире. Несмотря на предостережения отца, я никогда не смогу перестать желать, чтобы Мира была на моей стороне. Она — всё, что у меня осталось.
Я знаю, что знания в этой области распространялись посредством ежедневных сводок боевых действий. Маркем лично ведёт эти занятия вместе с одним из профессоров из Квадранта Всадников. Но именно Маркем готовит эти уроки; я уже видела, как он работал над ними в Архивах.
Я почти уверена, что Маркем скрывает что-то зловещее, но я не могу присутствовать на инструктаже, пока не стану кадетом.
Настоящее препятствие заключается в том, что я потеряю доступ к Архивам и к постоянному потоку информации, как только переступлю через парапет и смогу присутствовать на боевом инструктаже. Сейчас у меня полуограниченные привилегии в отношении Архивов как личного ученика Маркема. Я могу посещать офисы, а также центр связи во внутреннем святилище, что может быть жизненно важно. Когда я стану кадетом, у меня будет серьёзно ограниченный доступ к книгам и помещениям, даже если меня назначат на дежурство в библиотеке. Писцы не доверяют всадникам книги, которые одновременно хрупкие и очень, очень легко воспламеняются.
Доступ к архивам. Доступ к сводкам боевых действий. Хотелось бы иметь возможность получить и то, и другое, чтобы можно было сравнивать информацию, полученную с передовой, с той, которой они решили поделиться.
Я беру копию Кодекса из комнаты Миры и читаю его от корки до корки. Нет никаких правил, запрещающих кадетам брать индивидуальные уроки в разных квадрантах. Если мне удастся убедить Маркема оставить меня на занятиях после Дня призыва, я смогу проводить время в Архивах, не вызывая подозрений. Это будет невероятная возможность собрать информацию и сравнить её с тем, что говорят всадникам. Единственным недостатком будет долгое время, проведённое с человеком, на которого я не могу смотреть. Но это ничто по сравнению с жертвой моего отца.
Это план. Или, может быть, его костяк. И всё же, как только я принимаю решение, мои плечи наконец расслабляются. У меня было меньше года, чтобы добиться его согласия.
А пока мне остаётся только держать ухо востро и оставаться незамеченной. Это легко. Я делаю это уже девятнадцать лет.
Я стону и вытягиваю руки над головой. Судя по положению солнца, я работала весь обед. Тело всё ещё болит при каждом движении, и боль грозит отвлечь меня, но мне нужно сосредоточиться.
Отец возложил на меня не одну битву. Это война, и я не знаю ни её причин, ни истинного врага, ни кто мои союзники. Но войны длятся годами, и я не могу позволить себе торопиться и рисковать своим положением. То, что я дочь генерала Сорренгейл, не спасёт меня, если меня поймают, как не спасло и моего отца.
Как и в случае с парапетом, мне приходится преодолевать его шаг за шагом.
